1915-й год прошел. Трудный, тяжелый, утомительный год.

Зарева пожаров, моря крови, зияющие раны, груды недвижных мертвых тел, с застывшими, наводящими ужас, остекляневшими глазами.

Разочарования, крушения надежд, голод, бессонница, - все прошло с этим годом, потеряло уже свою остроту, душа освободилась от тяжкого гнета и ярче выплыли в памяти прошедшие маленькие радости. Мы же сами стали много опытнее, более уверенными в самих себе. Мы привыкли к мысли о смерти и она уже не кажется нам такой безобразной, ужасной, а просто обычным явлением, в котором ничего страшного нет. Мы привыкли к виду трупов и трупному запаху и на нас они уже не производит отталкивающего впечатления.

Что даст Новый год? Одно уже нам ясно вполне: война затянулась и приобрела как бы хронический характер. О конце ее у нас никто не говорит и не думает о нем.

* * *

- Господин полковник, произведенный из портупей-юнкеров Константиновского Артиллерийского училища прапорщик Воронин представляется

[131]

по случаю назначения на службу в вверенную вам батарею. А через некоторое время прапорщики Устрицкий, Русин, Габеев.

Сколько их новых моих офицеров? Только долго ли они все продержатся в батарее?

В землянке сразу стало шумно и весело. Прапорщики Устрицкий и Русин постарше. Устрицкий уже окончил университет, а Русин студент Института Путей Сообщения. Воронину 19 лет, а Габееву 18, - эти еще дети. Конечно потребовался граммофон и в землянке заиграла музыка.

Старшая сестра милосердия 7-го Сибирского госпиталя, стоящего в деревне Вольна, сшила на окна землянки занавески. Ей интересно самой их повесить, а кстати посмотреть и нашу землянку, о которой она столько слышала. Раз едет на позицию Людмила Ивановна, то и ее подвластным сестрам тоже очень хочется прокатиться. А в землянке, по случаю приезда сестер милосердия, повар Лапшин соорудил целый ужин по ресторанному образцу. После ужина заиграл граммофон, ноги у барышень сами заходили и, конечно, пришлось вынести столы в соседнюю комнату, а столовая превратилась в зал, в котором сейчас-же в вальсе закружились пары.

* * *

Я опять лежу на своей походной кровати, в полутемной комнате, с телефонной трубкой у уха.

Точно молния ударила где-то поблизости и от раскатов близкого грома содрогнулась земля. В землянке зазвенели стекла.

Опять тот же звук, еще более усиленный, тяжелым грохотом пронесся по елям нашего леса.

- Мины пускают немцы к нам в окопы. Ужас, что они делают эти мины, - слышу я в трубку доклад дежурного офицера.

[132]

- Дежурное орудие к бою!..

Одна, две, три гранаты рвутся у немцев в том месте, где стоят их минометы. Опять зазвенели стекла в землянке, ответное эхо покатилось по лесу. В окопах обеих сторон наступила тишина.

- Прапорщик Габеев, что у вас делается?

- Немцы совершенно развернули своей миной одну из землянок. Есть раненые и убитые. Вот это действительно чемоданы, летят и кувыркаются в воздухе.

Защелкал наш пулемет.... Ружейные выстрелы....

- Неприятельекая разведка подкралась к самой проволке. Один убит. Наши притащили его в окоп, видно, что сверхсрочный унтер-офицер, с нашивками и орденами.

Утром обстрел батареи: около десятка своих бомб выпустили немцы по 6-й батарее, к счастью не причинив никакого вреда. Засечками, по огню выстрелов, определили точно положение батареи.

Был приказ Генерала Инспектора Артиллерии Великого Князя Сергея Михайловича ночью не стрелять. Но разве возможно выполнить этот приказ, если только своими гранатами мы можем заставить противника быть несколько сдержанней. У нашей пехоты минометов ведь не имеется.

* * *

- Правый взвод к бою!.. 1-е орудие зажигательной шрапнелью, 2-е обыкновенной!

Накануне нам в батарею прислали, на испытание, зажигательные снаряды.

У немцев, в Горном Скробове, в тени больших елей, стоит какое-то строение, около которого всегда ходит часовой. Хорошая мишень для настоящего опыта.

[133]

Свиснула шрапнель и легким дымком выпустила на крышу строения маленький шарик. Вспыхнуло пламя и, в этот момент, по хвое елей и по крыше строения застукали пули второй шрапнели. Германцы поняли и тушить пожар не пытались.

Высоко взвилось пламя пожара, огневые языки полезли по всему строению и между ветвями елей. Вскоре от строения и его содержимого осталась лишь кучка дымящихся головней и пепла.

А вечером у германцев опять неожиданное развлечение: наша гаубичная батарея испытывала новые осветительные снаряды с парашютами.

Заволновались немцы, когда над их расположением, в темноте, неожиданно, ярким пламенем вспыхнули огни и медленно стали опускаться все ниже и ниже, ровным, бледным светом покрывая значительную площадь в районе их окопов. Второпях застукали винтовочные выстрелы, затрещал пулемет, тревога пошла все дальше и дальше и только под утро они, постепенно, успокоились не дождавшись нашей атаки.

* * *

- Не примете ли вы к себе в батарею вольноопределяющегося? - спросил как то меня один из уполномоченных Всерос. Земск. Союза, приехавший, с этой целью, к нам на позицию.

- Отчего-же. Если вы мне его рекомендуете, то приму с удовольствием. Только я должен предупредить вас, что в 6-й батарее, вольноопределяющимся служить тяжело. Я к ним предявляю требования много большие чем к простым добровольцам, считая, что вольноопределяющиеся, как интеллигентные люди, должны быть во всем примером для солдат и, кроме того, как более развитых людей, я их назначаю всегда в команду телефонистов, то есть на самую тяжелую, ответственную и опасную работу.

[134]

- Эти условия я за него принимаю. Видите ли в чем дело: я хлопочу за такого же уполномоченного Всерос. Земск. Союза, как и я сам. По закону, он, по занимаемой должности, освобожден от службы в войсках и, в данном случае, итти добровольцем, это его личное желание. Есть еще один пункт, на который, не знаю, согласитесь ли вы или нет: он еврей.

- Национальность для меня не имеет значения.

- В таком случае я очень благодарю вас и прошу разрешения приехать с ним вместе.

Дня через два прибыл новый вольноопределяющийся А. Б. Штерн.

Окончив одно из столичных высших учебных заведений, он перед войной находился в Германии, где продолжал свое дальнейшее образование. В момент объявления войны, он был арестован, как военнопленный, но затем обменян на такого-же, задержанного в России немца.

Плохо нам было в первые дни, - разсказывал Штерн. - На нас немцы вымещали свою злобу, в особенности женщины, которые всячески старались нас оскорбить, ругали нас и даже плевали нам в лица.

Человек поразительной энергии, умный, но сильно увлекающийся, с большими связями в Всер. Земск. Союзе. Штерн стал для батареи очень полезным человком. Благодаря ему 6-я батарея получила в свое распоряжение из Всер. Земск. Союза, целую библиотеку в несколько сотен томов, поместившуюся, конечно, в нашей землянке, куда, с с этого времени, ежедневно, началось паломничество офицеров и солдат всего дивизиона за книгами.

При содействии А. Б. Штерна на позиции батареи был вырыт и бетонирован колодезь, усовершенствована баня и оборудована, по германскому образцу, "лисья нора", - глубокое и сильно укреплен-

[135]

ное убежище для людей во время обстрела и для запаса снарядов. В этой "лисьей норе" явилась настоятельная необходимость, так как, хорошо известная неприятелю, благодаря постоянной ночной стрельбе, позиция 6-й батареи начала подвергаться частому и систематическому обстрелу, причем почти все крупные деревья на позиции, были уничтожены неприятельскими снарядами.

Менять же позицию не имело смысла, так как каждая новая позиция, все равно, вскоре была бы открыта, благодаря все той же постоянной ночной стрельбе, без которой обойтись было невозможно.

* * *

Обстрел наших окопов из минометов происходил очень часто. Громадные мины выпускались при очень незначительной начальной скорости и поэтому, когда они летели, они были, даже ночью, хорошо видны, но уберечься от них было очень трудно. Обладая громадной силой, эти мины делали очень крупные разрушения в наших окопах и, если падали на места землянок, то уничтожали эти землянки, вместе с находившимися в них людьми, разрывая их буквально на части.

Люди нервничали, в особенности тяжело было для тех, которых Судьба как то пронесла невредимыми через все этапы военного времени, а таких хотя было и очень немного, но все-таки некоторое число было.

Одного из них, 4-го полка штабс-капитана Созонцева, начальник дивизии решил даже взять к себе в тыл, в штаб дивизии. Но судьба человека никогда не оставляет его и следит за ним всюду, куда бы он не скрылся: в первый же вечер своего пребывания в штабе дивизии, штабс-капитан Сазонцев открыл наружную дверь, чтобы посмотреть где разорвался пущенный германцами, по тылам. сна-

[136]

ряд и, в этот момент, был тут-же на месте, убит, разорвавшимся у штаба дивизии, вторым германским снарядом.

* * *

В районе наших позиций произошло крупное событие: Высочайший смотр.

На обширном поле, покрытом довольно глубоким снегом, были собраны представители от находящихся на позициях, войск: по сводному батальону от пехотной дивизии и по сводной батарее от артиллерийской бригады. Командовать сводной батареей от нашей бригады, был назначен я.

Войска были построены в виде громадного карэ, лицом во внутрь, по старшинству номеров дивизии. имея на правом фланге всех высших чинов, представляемых Государю Императору, войсковых частей.

В глазах зарябило от множества Георгиевских крестов и медалей, украшавших грудь всех до последнего, бывших в строю, солдат, в том числе и моей сводной батареи. Снег моментально был утоптан тысячами ног во время постройки карэ и в средине образовалась довольно ровная площадь. В этот день, при незначительном морозе, солнце сияло так, как будто бы и оно принимало участие в параде. Снег блестел и искрился в лучах льющегося света миллиардами разноцветных сияющих точек.

- Парад смирно!.. Слушай на краул!

На правом фланге блеснули медные трубы и звуки встречного марша понеслись навстречу Тому, в Кого Одного, в тот момент, впились глаза нескольких тысяч, застывших на месте людей.

Государь Император пешком, в сопровождении пеших и конных лиц высшего командного состава, начал обход фронта.

[137]

- Здорово, Гренадеры!

Еще не успели ответить Ему Гренадеры, как всепокрывающее "Ура" нескольких тысяч голосов, слившееся в один протяжный гул, взвилось и полетело над притихшей землей. Казалось, что земля дрожит от силы этого звука-восторга, потрясающего воздух.

Государь Император уже совсем близко от нас. Он остановился, повернул голову и что-то спросил у, нагнувшегося в седле, командира 3-го Кавказского корпуса генерала Ирманова. Пошел дальше.

- Здорово артиллеристы!

- Здравья желаем Ваше Императорское Величество!.. ура!..

- Я просил показать их Мне такими, какими они все находятся в окопах, а вы почему-то нарядили их в новое обмундирование, - чуть приостановившись, проходя мимо меня, сказал Государь, шедшему с Ним рядом, генералу Эверту. Последний поднял руку к козырьку фуражки и что-то ответил, но этого ответа я уже не слыхал.

Обход окончен. Под легкие звуки Старо-Егерского марша мимо Государя Императора проходят войска.

Ровными шевелящимися линиями, одна за другой, проносятся мимо Него шеренги блестящих штыков. Сияя золотом, плывут знамена. Блестят на солнце обнаженные, салютующие шашки.

На правом фланге некоторых батальонов идут ветераны: винтовка плохо уже лежит на плече, старческие руки с трудом поддерживают снизу деревянный приклад, седые головы трясутся на церемониальном марше. Трудно ровно итти старикам по снежным сугробам, хотя и обмятым, ноги плохо несут уже, согнувшееся, под бременем лет и снаряжения, тело.

[138]

- Сколько же лет таскаешь ты на плече своем винтовку, дедушка?

На рукаве шевроны, крестами и медалями завешена грудь, сапоги с красными отворотами. Не может уже "ногу держать", коленки все подгибаются. Спешит, спотыкается, путает ногу.

И Император улыбается глядя на старого солдата и, блеснувшие веселыми огоньками, глаза Его долго еще смотрят вслед, ковыляющему по снегу, старику, с дрожащей винтовкой на старческом сгорбленном плече.

Высочайший смотр кончен. Государь Император уехал.

* * *

В штабе дивизии военный совет.

Зал помещичьего дома заполнен чинами высшего командного состава Гренадерского корпуса. Председательствует командир корпуса генерал лейтенант Парский.

- Господа, я предлагаю вам обсудить вопрос о предполагаемом в ближайшем будущем, наступлении Гренадерского корпуса. Цель наступления, - Барановичи, занятые неприятелем.

Имейте в виду, господа командиры, что в этом предполагаемом нашем наступлении мы не получим никакой помощи извне ни войсками, ни артиллерией. Мы должны расчитывать исключительно на свои собственные силы.

Итак, господа, я предлагаю высказаться по предложенному сейчас мною вопросу по очереди, соблюдая всегдашнее правило военных советов, то-есть начиная с самого младшего. Среди нас находится только один полковник. Начнем с него.

Командир 6-й батареи, слово за вами.

Я встал. Обдумывать этот вопрос было нечего: все было ясно, как на ладони.

- В. П., я не сомневаюсь в том, что наша пе-

[139]

хота выполнит свой долг так, как она всегда привыкла его выполнять. Насколько успешно будет ее наступление, при настоящих условиях, какие причины будут за ее успех и какие против, я не берусь обсуждать: это дело ее командиров. Я могу лишь рассматривать этот вопрос с точки зрения чисто артиллерийской и в этом отношении, я заранее и определенно уверен в полной неудаче предполагаемого наступления.

Генерал Парский вскочил:

- Я попрошу вас, подполковник, изложить те мотивы, которые заставляют вас так уверенно говорить о нашем провале.

- Слушаю, В. П., первое: у обороняющегося, в данном случае у германцев, большое преимущество в артиллерии, как в количественном отношении, так и в качестве систем и калибров орудий. Против наших 124-х орудий у неприятеля имеется, точно не могу сказать, 180-200 орудий, из которых, во всяком случае, не менее двух третей гаубиц и не меньше половины тяжелого типа. Второе: позиции неприятельской артиллерии в точности нам неизвестны, так как они хорошо укрыты и ночью совсем не стреляют. В большинстве они находятся на недосягаемых для наших полевых пушек дистанциях. От своей воздушной разведки мы, об артиллерийских позициях противника, не имеем никаких сведений. Между тем наши артиллерийские позиции, все без исключения, точно известны неприятелю и у меня имеется доказательство, - карта уроненная германским летчиком, с отмеченными на ней позициями наших батарей. Третья: наши полевые орудия, по свойству своей системы, могут серьезно помочь в предстоящем наступлении только в уничтожении проволочных заграждений противника и в виде дымовой завесы перед атакующей пехотой. Произвести сколько нибудь значительные повреждения в укреплениях противника

[140]

мы своими пушками, не можем. Для этого останутся у нас только 16 гаубиц, количество слишком незначительное. Четвертое: у нас совершенно нет химических снарядов, которыми мы могли бы несколько усилить поражаемость в укреплениях противника, между тем как у германцев этих снарядов сколько угодно.

Генерал Парский был явно недоволен моим докладом.

После меня высказали свои предположения еще некоторые командиры пехотных полков, все отрицая возможность успешного наступления. В конце концов Военным Советом наступление, при настоящих условиях, было признано трудно выполнимым и поэтому нежелательным и было отложено на неопределенное время.

* * *

Произошло несколько случаев, что наша артиллерия обстреливала, вместо неприятельских, свои самолеты и поэтому последовало распоряжение, чтобы командиры батарей непременно ознакомились с типами наших аэропланов.

Это распоряжение как нельзя больше совпало с моим непременным желанием посетить один из, имеющихся на фронте, наших воздухоплавательных отрядов, так как я был уверен, что у них имеются фотографические снимки неприятельских позиций и, если нельзя будет добыть эти снимки в полное свое распоряжение, то хотя бы там, на месте, хорошенько разсмотреть их и сделать соответствующие отметки на своей карте.

Ознакомиться с типами наших аэропланов, - фраза довольно странная: в наших отрядах оказалось такое разнообразие типов, вплоть до пленных германских "Таубе" включительно, что единственным способом определения, в конце концов,

[141]

оказалось внимательное рассматривание на крыльях летящего аэроплана отличительных знаков.

Фотографические снимки Скробовских позиций я получил в полную собственность. Снимки прекрасные во всех отношениях. Они нам открыли многие тайны германских позиций, для нас очень важные. Хуже всего на снимках передались артиллерийские позиции: видимо хорошо маскированные на местности, они, в большинстве случаев, скрылись и в фотографических снимках.

- Скажите, почему ваши снимки никогда не попадают по своему прямому назначению, то есть в строевые части, на боевые позиции? - спросил я у начальника отряда.

- Этого обяснить я вам не могу. Все снимки мы представляем, согласно имеющегося у нас распоряжения, в Штаб Армии, а дальше что с ними делают, нам неизвестно.

Из своего посещения отряда я хотел извлечь одну пользу для наших, стоящих на позициях, батарей: я хотел лично облететь район наших позиций и осмотреть их маскировку и видимость, но это дело я сам себе испортил, неосторожно упомянув об этом своем желании в присутствии посторонних лиц. Мои слова были переданы командиру бригады и, совершенно неожиданно, у меня с ним произошел следующий разговор:

- Я слышал, что вы собираетесь облететь район наших позиций на аэроплане?

- Так точно, В. П.

- Я вас прошу не делать этого.

- Почему, В. П?

- А если вы попадете под германский обстрел и погибнете?

- Таким же образом, В. П., я могу погибнуть и на земле, как в воздухе.

- Да, но тогда на законном, так сказать, ос-

[142]

новании и я беру с вас честное слово, что вы откажетесь от этой своей затеи.

* * *

Утомленные безсонной ночью и повышенным нервным состоянием, сопряженным с усиленной слежкой за неприятелем, наши часовые в пехотных окопах как бы чувствуют особое настроение сидящих против них, германцев.

Глубокая ночь еще тянется, всего лишь около 4-х часов утра и разсвета еще не видно. Темное небо висит над успокоившейся сонной землей. Черной, зубчатой стеной рисуются во мраке ночи очертания ближайшего елового леса, легкий, чуть заметный, ветерок тянет от германцев в нашу сторону.

У противника в окопах уже началась жизнь. Что то рано сегодня проснулись германцы, не к добру это.

- Эй, проснитесь, ребята, приготовьте, на всякий случай, винтовки, - береженого и Бог бережет.

На небе, чуть заметно, начали тускнеть звезды. На востоке небо уже теряет свою густую окраску - сереет. Ветер немного усилился, зашелестели ели своими лохматыми лапами.

Густое облако темного тумана поднялось из германских окопов, медленно, плотной стеной, надвигается, ползет в нашу сторону.

- Газы!.. Немец газы пустил!

- 6-я батарея к бою!.. Приготовить противогазовые маски!

Сонные люди выскакивают из землянок, засветились ручные фонарики, обнажились, из под чехлов и веток, орудия. Зашевелились, уставились жерлами в редеющую темноту ночи.

- Огонь!..

[143]

Засверкали, посыпались искры. Снопы пламени, яркими вспышками, озарили окрестность. Рвутся шрапнели в облаке газа, зловещим розовым пламенем разцвечивая клубящуюся, ползущую массу, стараясь разрядить, разогнать ее.

Облако газа проходит мимо батареи, направляется в тыл, прямо к передкам, к лошадям.

Присмирели, затихли лошади. Стоят, не шевелятся. Свободно, покорно дают ездовым надеть на себя противогазовые маски. Опустили головы между передних ног все, как одна, и медленно погрузились в наползшее облако.

Пожелтела хвоя нижних веток елей, прошло через нее зловещее облако и постепенно растаяло в воздухе.

Слава Богу, все целы, - и люди и лошади.

- Ох, и тяжко дышать в этих масках а, ничего, здорово действуют, - так говорили довольные люди, освободив свои потные, покрасневшие лица от тесных резиновых масок.

В пехотных окопах выносят наружу отравленных.

Ужасный вид человеческих глаз, в невыносимых страданиях, как бы стремящихся вылезть наружу из воспаленных набухших орбит. Густая белая пена хлопьями падает из ноздрей, из рта, тело движется в ужасных, мучительных судорогах.

* * *

Германцы начали употреблять, для обстрела наших позиций, удушливые и ядовитые снаряды. Обстрел очень редкий: два, три удушливых снаряда куда-то в лес, на том и кончают.

Ядовитыми бомбами стреляют они только одиночными и мы часто идем на место разрыва такого снаряда и вдыхаем в себя соблазнительный запах

[144]

остатков ядовитого газа, уже рассеявшегося в воздухе. Запах его напоминает запах букета сильно пахучих цветов, с преобладанием аромата горького миндаля.

Какую цель преследуют германцы этой стрельбой, мы не можем решить. Во всяком случае эти незначительные обстрелы должны быть полезными, так как напоминают нашей пехоте о постоянной опасности от газов, хотя это напоминание мало на нее действует: погибли неосторожные люди от первой газовой атаки, после второй опять будут отравленные, сколько не напоминай, что противогазовым маски должны быть всегда при себе и всегда в полной исправности.

В 6-й батарее мы завели по две маски на человека и осмотр их производится офицерами почти каждый день. Каждый день люди дышат по несколько минут через маски. Вначале дышать тяжело, потом становится легче.

Теперь мы усиленно стали следить за направлением и за силой ветра, по присланным нам небольшим приборчикам. Тихой, почти безветренной, погоды мы не любим, даже буря лучше. B тихую ночь я не сплю до утра, ложусь спать только с разсветом.

Тускло освещает моя лампочка внутренность комнаты. Я сижу за столом и пишу. Телефонная трубка лежит около меня на столе.

- Наблюдательный пункт!.. Что у вас? - проверяю дежурного.

- Тихо.

Близится час разсвета. Сереет небо. Бледный утренний свет постепенно заменяет темную ночь.

Час умирающих, почему то мелькает у меня в мозгу.

- Немец газы пустил!.. Несется с наблюдательного пункта, ставшая стереотипною фраза.

[145]

Тревога. Гудки пошли по всем телефонным линиям. Повсюду засуетились, забегали люди.

- Волна повернула обратно на окопы германцев. Ветер переменился.

С радостью наблюдают наши пехотинцы движение газа. Забыта даже и осторожность, да и какая она уже может быть, если в окопах у противника идет неимоверная суета.

- Что, черти?.. Своим газом давитесь? - злорадствуют наши солдаты.

* * *

Гренадеры наступают. Влево от нас, у озера Колдычева, идет сильная артиллерийская канонада.

Что там делается, мы не знаем, но судя по тому чудовищному ружейному и пулеметному огню, который развели германцы, гренадеры уже атакуют их позиции.

Задача нашей дивизии, произвести лишь незначительную демонстрацию на своем участке и этим ограничиться. Наша артиллерия, находясь на своих позициях, должна содействовать, по мере сил и возможности, наступлению гренадер, 6-я батарея, самая правая, может лишь условно бороться с батареями неприятеля и производить демонстративный обстрел его пехотных окопов, что мы и выполняем, сообща, всем дивизионом.

Часть нашей пехоты, согласно полученной ею задачи, вышла из окопов и залегла. По ней сейчас же был открыт сильный артиллерийский огонь противника, по вскоре, уяснив себе главную цель нашего наступления, артпллерия противника, оставив нашу пехоту в покое, перенесла свой огонь на атакующих гренадер.

Я смотрю в бинокль и вижу, что почти против нас, на широкой лесной поляне, на которой раньше никогда не замечалось присутствия артиллерии про-

[146]

тивника, в настоящий момент стоит маскированная легкая австрийская батарея, которая бьет во фланг атакующим. Я продолжаю всматриваться: огонь из другого угла этой же поляны. Еще третья батарея открыла огонь, четвертая.... Да что же это такое? Вся поляна что-ли установлена пушками?

6-я батарея выпускает туда свою гранату, вторую, третью. Я не вижу разрывов своих снарядов. Лопнувшая в воздухе шрапнель разъясняет положение: поляна недоступна огню 6-й батареи, - она слишком далеко.

Я бегу на наблюдательный пункт нашей гаубичной батареи, отталкиваю в сторону от трубы Цейса ее командира и быстро поворачиваю трубку на поляну.

- Смотрите!

Командир гаубичной батареи, сбитый сначала с толку моим поведением, даже вскрикнул от неожиданности:

- Господа, да сколько их?

Завыли наши гаубичные бомбы. Одна за другой, как перелетные птицы, понеслись они к поляне где австрийские пушки, люди, дым, фонтаны выброшенной земли, все смешалось в общем xaoce.

Австрийские батареи перестали стрелять, а наши гаубичные бомбы все продолжают рыть землю, разбивать стале-бронзовые пушки австрийцев и весь горизонт затягивать белым туманом.

К вечеру артиллерийская кононада стала стихать и шум боя прекратился.

Каков результат этого наступления Гренадер? Точно не знаю. Знаю только, что в том месте, после атаки, наши позиции не продвинулись вперед ни на шаг. Слышал, что некоторые участки германских позиций были взяты, но затем оставлены, в виду чрезвычайно крупных потерь, понесенных гренадерскими полками. Удержать взятые окопы было невозможно.

[147]

Ночь прошла спокойно, хотя никто из нас не спал. Ясное, ничем не омраченное утро перешло в дождливый, туманный день, совершенно тихий, без выстрела. Очевидно наступление окончилось.

* * *

Завтра утром мы отвечаем противнику его же оружием: мы выпускаем газ.

Вдоль линии наших пехотных окопов расставлены, у бруствера, железные баллоны. Людям розданы ключи для их отвинчивания. Приготовлены маски. Все следят за ветром, за его силой и направлением. Ветер несколько усиливается и это всех нас очень сильно безпокоит.

Ночью, конечно, никто не ложится спать. Время тянется безконечно. Выпуск газа назначен ровно в 4 часа утра.

В своей землянке, чтобы убить время, мы пьем чай. Один самовар сменяет другой, чаю выпито неимоверное количество, а часовая стрелка ползет еле-еле. Особое нервное настроение чувствуется у всех окружающих.

- Право, лучше самим принять газовую атаку противника, чем атаковать, - говорить кто-то из офицеров, - по крайней мере нет этого безконечного ожидания.

Четыре часа. По команде переданной в пол голоса, люди в масках начинают отвинчивать баллоны. Со свистом вырывается газ наружу, поднимается прямо вверх и на некоторой высоте останавливается. Многие баллоны не отвинчиваются, - перержавели. Их выбрасывают за окопы и расстреливают из винтовок.

В окопах у неприятеля смятение, шум. Сотни ракет полетели в воздух, прорезывая наступающее облако газа и окрашивая его в розовый цвет. Облако двигается быстрее, чем надо, - ветер уси-

[148]

лился. У нас волнение: выполнит ли газ свое назначение?

Огненное облако покрыло окопы противника и начинает бледнеть в свете наступающего утра, понеслось дальше к перелескам, скрывающим внутреннюю жизнь неприятеля.

Газовая атака окончилась. Результаты пока нам неизвестны. Атака, во всяком случае, не совсем удачна: ветер слишком быстро пронес облако и разсеял его в тылу у противника.

Впоследствии нам передавали, что в окопах почти никто не пострадал. Были отравлены где-то, в ближайшем тылу, пасущиеся лошади, да пострадала еще какая то рота, шедшая под утро, в направлении позиций противника.

* * *

- К вам на позицию выехал генерал командированный свыше, для поверки заградительного огня. Командир бригады просит вас взять на себя руководство в этой поверке, - получил я, совершенно неожиданно, телефонограмму из управления бригады.

Генерал приехал.

- Командир 6-й батареи?

- Так точно, В. П.

- Скажите пожалуйста, какие полевые батареи участвуют в заградительном огне нашего участка?

- Шесть батарей нашей бригады и 2-й дивизион 69-й бригады.

Мы угощаем приехавшего генерала, у себя в землянке, завтраком. Он с удивлением рассматривает ее.

- Ну и хоромы.

Мы на наблюдательном пункте. Я объясняю генералу свойства неприятельских позиций.

- Хорошо. Вон угол окопа, видите?

[149]

Генерал вынул секундомер.

- 2-я батарея вашей бригады, огонь.

Слева выстрел и шрапнель, своим белым дымом, точно повисла над углом окопа.

- Влево угол леса, 5-я батарея вашей бригады, огонь.

Дым разорвавшейся шрапнели, затянул верхушку елей.

- 6-я батарея 69-й бригады, окоп у рябиновой аллеи, огонь.

Дым шрапнели покрыл верхушки крайних деревьев аллеи.

По указанию генерала, из разных батарей, было дано еще несколько выстрелов.

- Благодарю вас. Должен сознаться, что разыгрывается все это у вас идеально. Между окончанием команды и точным разрывом шрапнели, даже в секундах, почти нет промежутка.

Генерал уехал.

- Командир, мы ведь несколько разыграли и самого генерала: в 69 бригаду мы не передавали ваших команд, а стреляла за них наша 6-я батарея, - сообщил мне, очень довольный результатом смотра, Н. Н. Кувалдин.

* * *

Мы готовимся к чрезвычайно важному событию: В самом скором времени, на нашем Скробовском участке предполагается прорыв непрятельского фронта и, как следствие этого, захват Барановичей.

Гренадерский корпус сосредотачивается на левом фланге предполагаемой операции и поэтому нас отсюда уводят к озеру Колдычеву.

Мы недоумеваем: почему, с места, где предполагается главный удар, уводят дивизию, простоявшую здесь около года и изучившую неприятельские

[150]

позиции детально, а вместо нее ставят, хотя и очень доблестные войска, но совершенно незнакомые с местностью, с характером неприятельских укреплений?

Наша задача, на левом фланге, второстепенная, демонстративная, но и здесь, по каким то соображениям, нас ставят в первую очередь на совершенно незнакомое место, да еще сильно болотистое, а гренадерские дивизии, хорошо изучившие, в течении долгого периода времени, все проходы и неприятельские позиции, ставят за нами.

Скорбовский удар будет произведен тремя корпусами, из которых, в первую очередь, двинется III-й Сибирский корпус, заменяющий нас на наших позициях. Вслед за ним пойдет III-й Кавказский и Х-й.

На правом фланге, такую же роль, какую мы на левом, будет играть XXV-й корпус, то есть произведет тоже демонстративное наступление.

Итак, нас уводят. Мы покидаем свою родную землянку и передаем ее посторонним офицерам, устанавливающим свою батарею на нашей позиции. Орудия наши уже сняты с места и люди откатили их назад.

- Разоряем родное гнездо, - говорит мне старший телефонист Миронов.

Да, он прав, - какое-то грустное чувство, какая-то тоска овладела душою.

- Прощай, милая, родная землянка.

Пока мы укладываемся и собираемся уходить, наш лес уже наполняется прибывающей артиллерией и, к удивленно нашему, мы замечаем, что прибывают орудия все больше тяжелого типа. Да, дело видимо будет не шуточное.

Нам указывают новый район для постановки дивизиона. 6-я батарея укрывается в, густо растущем, хлебе, в небольшой лощине, как будто бы

[151]

нарочно созданной для постановки батареи. Никаких землянок, конечно, копать не будем, а от дождя и ветра отлично укроемся в палатках, в ближайшем лесу. Только на левом фланге позиции копаем небольшой окоп для запасных снарядов. Этот окоп покрывается слоем еловых веток и соломой.

За батареей, в лесу штабелями складываются бомбы разных калибров, - запас для предстоящего боя, для, устанавливающихся здесь, тяжелых батарей. Как много у нас оказалось артиллерии. И это ведь на второстепенном участки, а сколько ее, в таком случае, на главном, на Скробовском участке?

В выступающей вперед, полосе леса, мы расставляем свои палатки. Около них вколачиваем в землю столб и крышка от большого ящика венчает наш обеденный стол. Кругом стола такие же скороспелые скамейки.

Прибыл, в распоряжение батареи, небольшой грузовой автомобиль, подарок граждан нашего города, присланный нам, нашим бывшим офицером штабс-капитаном А. Р. Яковлевым.

* * *

Чувствует ли противник подготавляющуюся против него грозу? Кто его знает? Стреляет изредка, во все стороны, одиночными бомбами и больше ничем пока не обнаруживает своего волнения.

- 6-я батарея, к бою!

Надо заранее пристреляться по более важным для нас пунктам укреплений противника.

Запела, при вылете, свою песню первая шрапнель 6-й батареи, пролетела через Колдычевское болото и, светлым, белым клубком, появилась на темно зеленом фоне, неприятельского леса. Люди у орудий веселы, рады хорошему дню, с шутками про-

[152]

вожают полет, простонавшей над батареей куда-то в лес, германской бомбы.

А вот и на батарею прислали германцы подарок: воем лопнула бомба, перелетев через голову юного прапорщика Габеева, окутала всю его фигуру густым, диким дымом. Мальчик не пошевельнулся.

- Храбрый вы, В. Б., - заметил, стоявший вблизи от него, бородатый бомбардир Летов.

- А как же, Летов? Я спросил у командира, можно ли ложиться на землю если близко ударит снаряд, а командир знаешь что мне ответил? Только нагнитесь в бою от снаряда или осколка, так 6-й батареи вам больше никогда не увидеть, - наивно, по детски, повторил юный прапорщик мою шутку.

Великан фейерверкер 3-го орудия Иван Денисов вдруг побледнел. Всегда храбрый, спокойный в боях, он сорвался со своего мста, во весь дух, бросился вдоль батареи к левому флангу и, с отчаянным выражением лица, прыгнул в окоп с запасными снарядами. В этот же момент влетела туда же в окоп германская бомба и, не разорвавшись, заглохла. Когда, вслед за тем, к этому месту подбежали люди, Денисова нашли мертвым, - он был убит контузией неразорвавшегося снаряда. Он весь почернел, а в лице его сохранилось то выражение отчаяния и ужаса, с которыми он прыгнул в окоп, в последний момент своей жизни.

На следующий день был ранен только что прибывший в батарею, автомобиль. Он привез на батарею снаряды и этот его первый рейс оказался и последним его рейсом на фронте. В сопровождении выданного ему свидетельства о ранении, он был отправлен обратно, где, после починки, был приспособлен для перевозки, прибывающих в город с фронта раненых.

[153]

* * *

Какая масса грибов в нашем лесу. Мы набрали целую корзину грибов и решили немедленно их изжарить. Грибов никто из нас не ел уже давно и мы даже забыли об их существовании.

В ожидании предстоящего лакомства, мы вчетвером, сели за стол. Деньщик принес тарелки, вилки и хлеб.

- Александр Модестович, - кричу я, проходящему мимо поручику Козыреву, - идите к нам грибы есть. Свежие, только что набрали.

Козырев подошел к столу и, как бы в нерешительности, остановился.

- Нет, пойду к себе подсчитывать книжку артельщика.

- Бросьте. Какая там книжка артельщика? Успеете, а грибы без вас сдим.

- Нет, не хочу, - повернулся и быстро зашагал по направлению к своей палатке.

Деньщик подал на стол, шипящие на сковороде грибы.

Неожиданный вихрь налетел на наше мирное общество, сидящее за столом. Я задыхаюсь от едкого дыма, набившегося в рот и в ноздри. В глазах мелькнула, как будто, какая-то кровавая искра. Я теряю сознание, меня куда-то уносит!

- Все готовы!

От этого крика старшего телефониста Миронова, я прихожу в себя и вскакиваю с земли, на которой только что лежал. За мной поднимаются офицеры.

- Где же грибы, посуда, стол, скамейки? Только широкая яма еще дымится в некольких шагах от бывшего стола, за которым мы только что сидели.

С каким то странным, неопределенным чув-

[154]

ством, растерянные, перепуганные, мы ощупываем себя. Кажется все мы целы, только засыпаны землей.

Мы окончательно приходим в себя после второго взрыва германской бомбы, ударившей где-то вблизи. К нам бегут люди 4-й батареи:

- Поручик Козырев убит, прапорщики Богословский и Ольхин ранены.

Вторая бомба ударила в офицерскую палатку 4-й батареи, тоже скрытую в лесу. У Козырева, осколком, снесло череп, он лежит весь залитый кровью.

Санитары перевязывают раненых офицеров.

Мы крестимся: вечная память.

* * *

18 июля. 6-ю батарею переводят вперед к самому болоту.

Полевые батареи, в предстоящем бою, главным образом, будут рвать своими гранатами проволочные заграждения противника.

С раннего утра погода сильно хмурится. По небу плывут серые облака, соединяются, темнеют и превращаются в мрачные тучи. Уже раздаются в воздухе раскаты далекого грома. Пошел дождь.

На Скробовском участке, вправо от нас, загремела наша артиллерия. Наши тяжелые батареи тоже открыли огонь.

Командир 4-го полка указал мне места в проволочных заграждениях противника, в которых надо прорвать корридоры, для наступления нашей пехоты.

Первое орудие уже осело, выпустив первую свою гранату, которая ударила в гущу неприятельской проволки и выкинула, вместе с землей, несколько кольев.

Гром выстрелов, стоящих сзади нас тяжелых орудий, сплошным ревом уже потрясает

[155]

воздух, и так у уже потрясенный сильными ударами молнии и раскатами грома, висящей над нами грозы. Гром на земле состязается с громом, идущим с небес. Грозовые молнии, по всем направлениям прорезывают наступивший мрак и дождевую пелену, покрывшую землю. Молнии от разрывов снарядов, тоже, по всем направлениям, бороздят ту же мглу в германских окопах.

Неприятельская артпллерия пока молчит, - притаилась, поджидает нашу пехоту. Наша дивизия двинулась. С винтовками наперевес, бегут люди. Густые цепи одна за другой, устремляются в болото, широко раскинувшееся во все стороны вокруг большого озера, в настоящее время бурлящего от массы прибывающей в него воды, падающей из густо нависших над землею, черных туч.

Дивизия в огне, окутанная дымком дождя германских снарядов, прорвавшегося сразу, как только наша пехота пошла в наступление. Плохо знакомая с местом, по которому ей пришлось наступать, сбитая с толку дождевой завесой, вязла в болоте и, истекая кровью и покрывая болото телами убитых и раненых, стала отступать обратно.

А справа у Скробова бой все сильнее и сильнее. Рев орудий и разрывов снарядов, громовые раскаты грозы, все смешалось, все перепуталось в страшном xaoce.

В этот день бой закончился рано. Небо побелело, нагнав на разгоряченную боем землю, мрачные тучи и дождь, рано поглотившие солнечный свет этого дня. Наступила темная, черная ночь. Гроза прошла, но мелкий, насквозь пронизывающий дождь безжалостно продолжал нас мочить. Сквозь тусклую его пелену, по нашим позициям, все время скользят лучи германских прожекторов. Противник видимо волнуется: время от времени раздаются

[156]

щелкания его одиночных, безпричинных выстрелов. На наших позициях тишина.

Ночь проходить и туманное бледное утро застает нас, в своих окопах, промокшими, грязными, голодными. Мы все сильно устали, но о сне никто не думает: слишком натянуты нервы.

Дождь прекратился. С озера и болота поднимаются клубящиеся белые испарения. Густой звук выстрела нашего орудия, как будто, послужил сигналом к продолжению боя. Загудели орудия по всей нашей линии, редким огнем обстреливая позиции противника. Неприятель, выждав некоторое время, стал отвечать таким же редким артиллерийским огнем. К полудню на нашем участке, постепенно, все затихло. Вправо же, у Скробова, продолжают греметь орудия и слышна сильная пулеметная и ружейная перестрелка.

Что там делается? Какие результаты вчерашнего боя?

К вечеру у нас пошли самые разноречивые слухи о бое на Скробовском участке, и только по спокойно сидящим против нас на своих местах немцам, мы заключаем, что общее наше наступление потерпело неудачу.

Вечером на нашем наблюдательном пункте появился прожектор.

- Послушайте, капитан, вы выбрали для своего прожектора очень неудачное место. Во-первых, вы слишком вылезли вперед и рискуете тем, что немцы вам его могут разбить а, во вторых, вы привлечете огонь неприятеля на мой наблюдательный пункт.

- Мне это место указано Штабом корпуса.

- Как угодно.

Наступили сумерки. Прибывшая команда готовит к приведению в действие свой прожектор. Наконец он заработал. Сильный луч света скользнул по темному небосводу и сейчас же

[157]

опустился вниз, к позициям неприятеля, но не надолго: германская бомба внезапно лопнула впереди моего пункта, разбросав во все стороны свои горячие осколки. Прожектор сразу потух.

- Испужались, - вполголоса заметил мой наблюдатель.

Но оказалось, что прожектор "испугался" только на несколько минут: опять его луч побежал через болото к позициям противника, осветив мой окоп.

Вторая германская бомба положила конец его работе. Команда начала спешно собираться к отступлению.

- Уже уходите?

- Да, поневоле: осколок бомбы перебил провода.

* * *

6-я батарея стоит за редким лесом, растущим на болоте.

На левом фланге позиции вырыт окоп, куда сложен запас в 190 гранат.

На батарее рвутся снаряды противника и, по моему приказанию, люди отошли в сторону.

Германская бомба влетела в окоп со снарядами. От страшного взрыва заколебалась земля, столб черного дыма и огня вылетел вверх из окопа и закутал орудия как бы черным покрывалом. Когда, после взрыва, люди пришли в себя и внезапный мрак на батарей разсеялся, то оказалось, что левое орудие исчезло с позиции. Силой взрыва, его кинуло вперед в болото саженей на двадцать. Долго и с большими усильями его вытягивали из болота и мокрое, и грязное поставили на свое место.

Вправо бой опять разгорается. Сильный бой: перерыва нет в грохоте орудий, в треске пулеметов и винтовок, Мы с тревогой прислушиваем-

[158]

ся к этой, разыгрывающейся рядом с нами трагедии и, по долетающим до нас звукам, стараемся проникнуть в тайну невидимого нам хода боя.

К сумеркам, как и во все эти дни, все успокоилось. Бой, продолжавшийся несколько суток, закончился совершенно по всей линии. Наступившая тишина как то странно действует на нервы, не успокаивает, а наоборот, взвинчивает их еще больше. Должно быть это потому, что мы до сих пор остаемся в полном неведении, чем закончился бой. Мы до сих пор питаемся слухами, а верного ничего нам не сообщают.

Противник тоже нервничает. Мы видим как у него идет лихорадочная работа по исправлению и укреплению, разрушенных нашей артиллерией, позиций. Лучи прожекторов и дождь ракет целую ночь освещают все, что только они могут осветить у себя и у нас.

* * *

Утром над нами развернулась невиданная еще нашими глазами, картина: над нашими головами, в шум треска моторов, распластавшись как птица, медленно движутся в воздухе германские самолеты.

Да сколько же их?

Все головы закинулись кверху, все считают.

Ровным треугольником плывут самолеты: один, два, три.... десять.

Такого количества, собранных вместе, германских аэропланов, мы еще не видали.

Красиво. Зловещие черные кресты рельефно выделяются на светлом блестящем фоне громадных крыльев и мы знаем, что против этого врага, у нас, там в тылу, куда держат путь эти безнаказанные хищники, нет никакой защиты.

Еще самолеты не скрылись из вида, как до

[159]

нашего слуха донесся звук сильного взрыва. Германские самолеты бомбардируют деревню, в которой стоит наша, потрепанная после последнего боя, дивизия.

Взрывы прекратились. Воздушные хищники прошли дальше в наш тыл и вскоре пропали в тумане плывущих, навстречу им, облаков. Видимо цель их атаки была более сложная, чем наша, стоящая в резерве, пехота, подвернувшаяся им случайно на ихнем пути.

* * *

Я получил приказание, ввиду окончания боя, снять 6-ю батарею с позиции и, раздлив ее на три взвода, два из них поставить в разных местах на специальные установки для борьбы с самолетами противника. Третий взвод должен стать у железнодорожного пути: по полученным агентурным сведениям противник, в ближайшем будущем, намерен пустить по этому пути свой бронепоезд.

Отправив отдельные аэропланные взводы по своим местам и предоставив им устраиваться там самостоятельно, сам я, с третьим взводом, прибыл к железно-дорожному полотну, двумя парами прямых рельс уходящему в сторону неприятеля. Десятком гранат я совершенно разбил небольшой участок этаго полотна и, таким образом преградив путь наступления ожидаемому бронепоезду, я успокоился, оставил орудия под командой Н. Н. Кувалдина для наблюдения за железно-дорожной линией, а сам решил воспользоваться освободившимся временем и выяснить лично создавшееся положение на Скробовском участке.

* * *

Я сел в экипаж и поехал.

Вот и деревня Бартники, через которую, толь-

[160]

ко несколько дней тому назад, прошла 6-я батарея, уходя на новые позиции. Сразу повяло чем то близким. Те же местные бабы, в грязных подоткнутых юбках, бегут через улицу, деревенские дети играют в дорожной пыли, грязная лохматая, с репьями в хвосте, собака лает, виляя хвостом, на проезжающий мой экипаж. Мирная жизнь да и только, такая какая была и до этого грозного боя, при нас.

Лес, наша землянка, все такая-же.

Я вылез из экипажа и пошел пешком к пехотным окопам.

На фронте полная тишина. Кое где по дороге как будто прибавилось некоторое количество новых снарядных воронок.

Линия наших пехотных окопов пуста. Смотрю в бинокль: германские окопы остались на своих местах а, несколько ближе и как будто рядом с ними, наша новая линия окопов.

По прорытому уже, длинному ходу сообщения, иду вперед.

Первое, что мне пришлось испытать подходя к новым окопам, это, ударивший прямо в лицо, ужасающий трупный запах, от которого, из за внезапно начавшегося головокружения, я был принужден остановиться. Ощущение настолько сильное, что я уже сразу почувствовал у себя во рту этот характерный сладковатый вкус разлагающейся крови.

Когда я пришел в себя и вошел в окоп, то невольно остановился перед следующей картиной: обедало трое солдат. Сидя на земляных приступках, из общего котелка они хлебали щи, закусывая их хлебом. Около каждого из них лежала, на тряпочке, мясная порция, облепленная крупными, зелеными трупными мухами. Покончив со щами, они, все трое, принялись за порции, разгоняя руками назойливых мух, которые моментально же опять об-

[161]

лепляли эти куски мяса, как только обедающие отнимали их от своих ртов.

Оглянувшись в недоумении кругом, я заметил, что из насыпанного, к стороне неприятеля, бруствера, всюду торчат, уже почерневшие, руки и ноги мертвецов и, еще более всмотревшись, я, к ужасу своему, увидел, что бруствер сплошь состоит из наваленных наскоро друг на друга, трупов, едва присыпанных сверху и с боков землею.

Я повернул вправо по окопу и всюду та-же картина: живые, равнодушные люди среди разлагающихся мертвых.

Эта новая линия наших пехотных окопов, в среднем от противника была проложена всего лишь шагов на тридцать, местами приближаясь или удаляясь вперед или назад на несколько шагов.

В настоящее время эти окопы занимал один из полков 52-й пехотной дивизии. Я спросил у встретившегося офицера, где я могу видеть командира полка? Он дал мне провожатого солдата, с которым я дошел до окопа, расположенного внизу, у подножья небольшой горки, занятой немцами. Что бы не быть замеченными неприятелем, пришлось итти вдоль окопа согнувшись и, наконец, мы дошли до такого места, где на протяжении десятка шагов уже не было никакого прикрытия.

- Теперь, В. В., сигайте прытче, - заявил мне мой проводник и быстро пробежал опасный промежуток окопов. Таким же образом пробежал и я, и, через несколько шагов, мы очутились у входа в землянку командира полка.

Полууглубленная в земле, забранная с боков мешками с землей, с грязною тряпкой, повешенной на месте двери, она представляла из себя убежище от дождя, но и только.

- Разрешите войти, господин полковник.

[162]

- Пожалуйста.

Навстречу мне поднялся пожилой полковник с седой, стриженной под машинку, головой. Я назвал себя и сказал, что пришел заранее познакомиться с новой линией окопов, так как, на днях, моя батарея, видимо, займет свою старую позицию на Скробовском участке.

- Как понравились вам наши окопы? - спросил меня командир полка.

Я сознался, что таких окопов мне еще видеть не приходилось.

- Трупы, - это все было бы еще полбеды, мы уже успели принюхаться. И близкое соседство немцев тоже было бы ничего. А вот что скверно, это то, что мы сидим внизу, а они наверху и постоянно спускают к нам всякие нечистоты и, кроме того, очень трудно укрыться от их выстрелов. Ведь мы полуоткрыты.

- Господин полковник, скажите пожалуйста, каким же образом появилась эта линия окопов?

- Очень просто: это результат боя. Последний момент нашего наступления. Во время последней атаки, взять германские позиции не удалось. Залегли, затем наспех навалили трупы и постепенно их присыпали землей. Вот и новая линия.

- Э, да что говорить! Сам черт не разберет, что здсь творилось во время боя. Сначала ничего: наша артиллерия основательно развернула их позиции. 3-й Сибирский корпус пошел в атаку, за ним наш - 3-й Кавказский. Часть германских позиций была взята. 3-й Сибирский корпус пошел было вперед, но получил приказание остановиться и пропустить вперед 3-й Кавказский. Ладно, выполнили кое как приказание, затем мы получили новое: остановиться и вернуться в исходное положение. Чем оно было вызвано, на могу вам объяснить. Ну что-же, - выполнили и это: бросили взятые

[163]

такой дорогой ценой позиции противника. В исходном положении простояли почти двое суток и в это время смотрели, как пришедшие в себя, разбитые нами немцы и подошедшие к ним свежие резервы, исправляли и укрепляли развороченные окопы, а когда немцы окончили эту работу, нам приказано было опять итти в атаку и брать позиции снова. Пойти то пошли, но взять уже не могли. Зато корпус, одними убитыми, потерял несколько тысяч человек. Ну, вот и все.

Распрощавшись с командиром полка и вернувшись обратно тем же путем, я, наконец, вздохнул полной грудью, ощущая чистый, свободный воздух. Я вспомнил, что рядом, на правом фланге стоит сейчас 25-й корпус и решил воспользоваться случаем и посетить своих бывших сослуживцев офицеров 46-й Артиллерийской бригады, с которыми я не встречался еще с начала войны. Вскоре я был уже между офицерами моей родной 6-й батареи. Здесь вот что я услышал от участников минувшего боя:

25-му корпусу была поставлена задача демонстративного наступления, на правом фланге.

После артиллерийской подготовки, 46-я пехотная дивизия двинулась в атаку ведомая, идущим впереди всех атакующих цепей, своим храбрым генералом П. П. Карповым, с командирами полков, идущими в атаку впереди своих полков.

Моральный подъем был настолько велик и удар был настолько силен, что вместо демонстрации, дивизия проскочила через все линии неприятельских укреплений, как пыль смела всех их защитников и вышла далеко в тыл противнику. Дивизия остановилась и, не получая свыше абсолютно никаких приказаний, временно окопалась.

Подошедшие свежие германские резервы, в свою очередь, атаковали 46-ю дивизию, но безуспешно. Бой

[164]

продолжался около суток и дивизии, не получая никакой поддержки, принуждена была отойти назад, теряя, во время этого отхода, массу людей убитыми и ранеными.

Почему 3-я Гренадерская дивизия (3-я Гренадерская и 46-я дивизии составляли 25-й Армейский корпус), совершенно не поддержала 46-ю, почему вообще, не воспользовались этим нашим прорывом германского фронта, никто мне объяснить не мог. В результате этого несчастного, хотя и блестящего боя, генерал Карпов был тяжело ранен. Командиры полков все выбыли из строя убитыми и ранеными, не считая колоссального числа убитых и раненых офицеров и солдат.

С такими грустными вестями я вернулся в свою 6-ю батарею.

* * *

- Вот наш командир приехал, - обратился к ожидающему меня гостю Т. М. Галущук.

Навстречу ко мне поднялся молодой человек, в рубахе защитного цвета, но без погон.

- Разрешите представиться, господин подполковник, - Приват-Доцент Московского Университета Михаил Иванович Ковалевский.

- Математик, конечно.

- Да, математик, - ответил он улыбаясь. - Я к вам вот по какому поводу: вчера, возвращаясь в свою автомобильную колонну, в которой я временно служу добровольцем шофером, я, случайно, заночевал у вашего командира 2-го парка, который узнав, что я тягочусь малосодержательной работой в колонне, порекомендовал мне обратиться к вам, с просьбой принять меня, неофициально, конечно, вместе с моим грузовичком, в 6-ю батарею, где, я расчитываю быть более полезным, чем в автомобильной колонне, исполняя крайне разнообразные, но в высшей степени скучные поручения.

[165]

Само собой разумеется, что я более чем охотно дал свое согласие и приобрел для батареи прекрасную машину и милого, интересного члена для нашей офицерской батарейной семьи.

- А у вас в колонне не сочтут вас дезертиром?

- Конечно, нет. Я съезжу туда завтра и заявлю им, что ухожу, а машину верну тогда, когда в ней не будет больше надобности.

В батарее М. И. Ковалевскому нашелся помощник шоффер и, с этих пор 6-ая батарея была всегда обезпечена продовольствием и фуражом раньше всех других частей дивизии и, ежедневно, уже с утра, все эти продукты питанья доставлялись в батарею на машине быстро и без хлопот, сопряженных с перевозкой их на лошадях.

* * *

Мы вернулись на старые позиции. Мы опять в своей милой землянке, жизнь пошла так будто мы и не уходили отсюда и, только ночью, все звуки ружейных выстрелов и разрывов, летящих в наши окопы, мин неприятеля, казались нам глуше и несколько дальше.

В новой линии пехотных окопов все время идет работа. Трупы, оставаясь на местах, уже основательно засыпаны землей и, хотя еще в окопах стоит трупный запах, но он настолько уже мало чувствуется, что никто не обращает на него никакого внимания. Окопы укрепляются, расширяются, роются ходы сообщения, землянки, и только один правый окоп под горкой, занятой неприятелем, хотя и переделанный насколько возможно, остается все в тех же тяжелых условиях, под постоянным обстрелом, сидящих на горке, немцев.

Нашу дивизию присоединили к корпусу, стоящему вправо от нас и новый командир корпуса

[166]

пожелал лично познакомиться с расположением дивизии на позициях. Командир корпуса произвел обход окопов второй линии, а о первой выслушал доклад начальника дивизии генерала Саввина. Вид у командира корпуса грозный, говорит отрывисто и авторитетно, возражений или указаний не любит. Командир 2-го полка хотел обратить его внимание на тяжелое положение батальона, находящегося в этом правом, совершенно непригодном ни для какой цели, окопе и, приложив руку к козырьку фуражки, обратился к командиру корпуса со следующими словами:

- В. П., разрешите доложить, что сидящий в окопе батальон моего полка рискует каждую минуту погибнуть без выстрела, если германцам вздумается нас атаковать: они прямо соскочат сверху вниз. Ввиду же некоторых особенностей в расположении этаго окопа, батальон ежедневно терпит убыль в людях убитыми и ранеными и прошу вашего разрешения перевести батальон назад, во вторую линию, отстоящую от первой всего лишь саженей на 40-45.

Командир корпуса очень внимательно выслушал этот горячий доклад командира 2-го полка, а затем совершенно неожиданно для всех нас произнес:

- Полковник, назад ни шагу.

Так и остался батальон нести свой тяжелый крест на своем безполезном посту, только из за того что генералу угодно было сказать, как он вероятно думал, красивое слово.

* * *

Далеко в тылу у неприятеля, на пригорке, раскинулось небольшое местечко Городище.

Далеко оно, так далеко, что немцы считали себя в полной безопасности от огня наших ору-

[167]

дий, снаряды которых туда не долетают. Пробовали уже несколько раз разные батареи обстреливать Городище, но неудачно. А между тем это местечко превратилось у немцев в увеселительное место для, отдыхающих от трудов военного времени, офицеров. По тем сведениям, которые до нас доходили, в этом местечке у них открылся целый ряд разных увеселительных мест, - кафэ, всевозможных кабарэ, ресторанов. Мне лично долгое время не давала покоя мысль, как бы нарушить их слишком безпечную жизнь в Городище и, наконец, не вытерпев, я приволок одно из орудий 6-й батареи к самым нашим пехотным окопам.

Подрыв возможно больше хобот орудия я выпустил по Городищу первую гранату и, к радости своей, увидел по середине главной улицы местечка, столб, взлетавшей вверх пыли. Через две-три минуты там начался пожар от зажигательных снарядов и мне в бинокль, было видно, какую панику выстрелы моего орудия произвели среди, в покое отдыхающих, обитателей местечка. Перепуганные люди выскакивали из домов и, в страх, устремлялись в открытое поле.

Едва я успел выпустить по Городищу шесть, семь снарядов, как мое, стоящее у окопов, орудие подверглось жестокой бомбардировке сразу с двух сторон и моя, оставленная отошедшими в сторону людьми, легкомысленная пушка, одна, сиротливо, стояла в дыму разрывов германских снарядов.

В этот же день, к вечеру, наш штаб дивизии в деревне Вольна подвергся ответному обстрелу со стороны неприятеля и я получил приказание от командира бригады "прекратить эту авантюру", Милейший же наш ветеринарный врач Н. И. Неволин впоследствии водил каждого, кто попадал к нему в руки, к порогу своей избы и, показывая на небольшую воронку германского снаряда, говорил:

[168]

- Вот посмотрите. А мне дают ордена без мечей.

* * *

Жизнь на позициях пошла почти мирным порядком. С нашей стороны наступления больше не предвиделось. Противник тоже как будто утомленный предыдущим боевым периодом, инициатива которого все время исходила от нас, рад был наступившему тихому времени и даже, по ночам, почти прекратил выпуск своих мин по нашим окопам.

Зато часовые его зорко следили и случай гибели, неосторожно подвернувшихся под германские пули у амбразур, наших солдат, стали повторяться все чаще и чаще.

Только одно обстоятельство нарушало всеобщий покой: это постоянная горячая стрельба в тылу германских окопов, маневры германцев, как у нас говорили, но мы уже к ней привыкли и не обращали на нее никакого вниманья.

Газовые атаки тоже совершенно прекратились и на позициях потянулась однообразная, скучная жизнь, вплоть до 25-го октября, когда уже легкие заморозки, по утрам, начали сковывать землю и лужи подергиваться слоем блестящего льда. В этот день, к вечеру, из штаба дивизии меня потребовали к телефону:

- Пришел перебещик, пруссак, писарь из штаба и принес с собой копии диспозиции для боя, назначенного ровно с 4-х часов утра, завтра, 26-го октября. По этому документу слдует, что позиции нашей дивизии и левый фланг 69-й дивизии будут атакованы германцами, специально для этой цели назначенными войсками, долгое время практиковавшимися в тылу на, построенных ими, копиях наших позиций. К этому дню прибыло много артиллерии и

[169]

все наши легкие батареи будут держаться, во время боя, под артиллерийским обстрелом химическими снарядами. В атаке будут участвовать германские огнеметы. Примите необходимые меры.

Весть о предстоящей на утро германской атаке, встряхнула дивизию. Все подтянулись и начались спешные приготовления к встрече неприятеля.

Наши батареи, главным образом, обратили свое вниманье на прочность и исправность противогазовых масок и на скопление на позициях достаточного запаса снарядов, так как, во время газового обстрела, подвоз снарядов на лошадях надо считать почти невозможным.

Мы сидим в своей землянке уже одетые в шинели, с биноклями и револьверами через плечи. Время, как всегда в таких случаях, тянется безконечно и, как всегда, самовар сменяет самовар.

Нас несколько волнует газовый обстрел. Это ведь не кратковременная газовая атака, когда облако только проходит через батарею. Выдержат ли люди так долго работу в масках и работу усиленную, быструю?

Все лишние вещи, на всякий случай, уложены и отправлены в обоз батареи, где уже тоже идет спешная укладка. Лошади обаммуничены и запряжены.

Медленно ползет часовая стрелка, скорее бы уже началось. Мы не ужинали, почему то никто не хочет есть. Да и лучше: а вдруг рана в живот. Только один чай пьется без конца, стакан за стаканом. До четырех часов далеко и мы по очереди, ложимся, чтобы несколько отдохнуть перед боем, но сон не приходит, нервы слишком натянуты и чтобы сократить время, мы играем в скачки - переставляем оловянных лошадок по разграфленному на картоне кругу.

[170]

* * *

Я на наблюдательном пункте. Маленькая землянка с дымящей светящейся печкой. Вставленный в горлышко пустой бутылки, огарок свечи тускло освещает небольшое пятно на низко висящем, потолке. В углах полумрак, в котором примостились телефонисты и наблюдатель. На маленьком столике передо мною лежат, вынутые из кармана, часы. Я слежу за движением часовой стрелки и, в этом деле, мне помогает, находящейся тут же со мною, юный прапорщик Воронин.

Часовая стрелка подходит к цифре 4. Мы выходим из землянки наружу. Еще совершенно темно. У трубы Цейса, рядом с наблюдателем, становится Воронин. Вправо зияет, черным пятном, вход в сильный блиндаж одной из тяжелых батарей. Готовая могила мелькает у меня в мозгу.

Четыре часа. Свист первого, летящего в темноте куда-то в тыл, германского снаряда, выводить нас всех из состояния, навеянного нам перед боем какой-то апатии. Стало сразу легче.

- 6-я батарея, к бою!

Как будто прорвало плотину: загремели германские пушки, озаряя вспышками выстрелов, как далекими молниями, темную даль.

На 6-ю батарею упало сразу несколько химических снарядов. Оболочка их лопнула. Как простые глиняные горшки развалились они и, в свете зарождающегося утра, голубоватая дымка газа медленно поползла между пушками. Сильный запах хлора.

- Надеть маски!

* * *

Пехотные окопы в огне. Они скрылись от

[171]

взоров в облаке разноцветного дыма, в котором, по всем направлениям бегают огни разрывов снарядов, окрашивая густой, клубящийся дым в причудливые цвета разных оттенков.

Германские окопы слишком близко от наших. Мы бьем своею шрапнелью по их брустверу, стараясь создать огневую завесу.

Треск наших винтовочных выстрелов справа дает нам знать, что атака уже началась. Треск выстрелов сразу замолк: 1-й батальон 2-го полка, в правом окопе, погиб под ударами, спрыгнувших сверху вниз, немцев. Командир батальона беззаветно храбрый и доблестный подполковник А. М. Купрюхин, погиб. Образовался прорыв и 69-я дивизия, обнаженная с левого фланга, в безпорядке, поспешно стала отходить назад.

Из окопов противника в наши окопы, занятые 1-м полком, полились струи яркого огня и черные клубы густого дыма, сплошной тучей, взвиваясь высоко на воздух, повалили из наших окопов. Полк, в панике, бросил окопы, в которых, в жестоких мучениях, сгорали в огне германских огнеметов наше раненые. Черная туча редеет и в ней уже видны фигуры людей германской огнеметной команды, тяжело поднимающиеся из окопов наверх, для дальнейшей атаки. Звено в два человка, - передний, с кишкою в руках, направляет вперед в нашу сторону, ярко блестящую огневую струю, при падении на землю дающую облако черного дыма. Задний, согнувшись, несет на спине, большой резервуар.

- 6-я батарея, по огнеметам!.. живо!..

* * *

6-я батарея вся в глубоком газе, клубами поднимающемся из снарядов-горшков целыми группами, как будто бы с неба падающих на батарею.

[172]

Люди в масках, как призраки, работают у орудий, извергающих пламя из своих гудящих жерл, вспыхивающее бледным огнем в густом облаке газа. Людям трудно дышать.

Падает усатый телефонист фейерверкер Мишенский, смертельно раненый осколками снаряда-горшка.

Старший офицер штабс-капитан Н. II. Кувалдин надрывается в маске. Заглушенного ею, его голоса батарея не слышит в общем хаосе. Он срывает маску с лица, его звонкий, свободный голос несется но батарее:

- По огнеметам!.. Беглый огонь!.. - и, задохнувшись без маски в газе, он замертво падает на землю. Люди относят его в сторону от батареи. На его место становится штабс-капитан Галущук.

- Штабс-капитан Кувалдин готов, - зловеще гудит телефон.

Вихрь огня из орудий 6-й батареи сметает германскую огнеметную команду, уничтожив, вместе с людьми, и адское изобретение жестоких умов.

Окопы 1-го полка заняты немцами. Быстро работают немцы, перебрасывая мешки с землей в нашу сторону, - перестраивают бруствер. Хлещет дождем по их головам, прикрытым стальными касками, наша шрапнель.

1-й полк идет в контр атаку на свои же окопы. Контр атака отбита бурей снарядов. Сильно поредевший полк залег у второй линии наших окопов.

* * *

Состояние, близкое к отчаянию, завладело всем моим существом. Мне уже все равно убьют меня или нет и я, плохо соображая что делаю, вылез на бруствер почти в открытую и чувствую у своего тела близость свистящих ружейных пуль, режущих сзади меня хвою деревьев. Я как бы ощу-

[173]

щаю уже смерть и мне не страшно нисколько, - мне уже все, все равно.

- Командиру 6-й батареи принять под свою команду всю, находящуюся в бою, артиллерию и выбить германцев из наших окопов.

Я очнулся. Это приказание, как ведро холодной воды, вылитое на разгоряченную голову, сразу отрезвило меня.

Я сосредотачиваю огонь всей нашей тяжелой артиллерии на окопах нашего 1-го полка.

Тяжелые гаубичные бомбы полевых гаубиц высоко вверх взметают мешки с землей, грохочут глухим, далеким громом в окопах полка, занятых немцами. Чудовищные, по силе своей, снаряды дальнобойных пушек, стоящего сзади нашей землянки, тяжелого дивизиона, срезывают окопы до основания, перемешивают землю с человеческою кровью и уносят ее далеко от места боя, разбрасывая поющие и стонущие осколки свои по всему германскому тылу. Я сам направляю почти каждый выстрел этих орудий и, с особым, злобным наслаждением, слежу за результатами взрывов этих бомб. Полевые пушки трех дивизионов, сплошной завесой шрапнели, уничтожают, бегущую из окопов, пехоту германцев.

1-й полк снова идет в контр-атаку на свои окопы, занимает их, но выбитый из них бешеным огнем германской артиллерии, еще поредевший, отходит назад и опять залегает.

Через вторую линию, на носилках, проносят тяжело раненого командира 1-го полка Рыцаря долга полковника Кусковского.

Сзади меня в окопы второй линии, вливается резервный 3-й полк, со своим Героем-командиром полковником Е. Г. Ерченко.

- Ну что, господин начальник артиллерии? - спокойно и ласково спрашивает он меня.

[174]

- Плохо.

На легких батареях не хватает снарядов. Я прошу начальника дивизии разрешения взять все имеющиеся в дивизии автомобили, которые быстро являются. Я распределяю их по батареям. Подвоз снарядов обезпечен.

6-я батарея уже несколько часов работает в масках, находясь все время под действием химических снарядов противника. Людям душно, трудно дышать, тяжело, жар от накаленных орудий еще больше осложняет их положение. Шинели скинуты и грудами валяются на позиции. Стонут орудия, извергая из себя снаряд за снарядом. Едкий, удушливый газ затянул весь горизонт.

* * *

Окопы нейтральны. Бой затихает. В сумраке ночи, без боя, 3-й полк занимает груды разбитой земли, называемой раньше окопами. Германцы отошли на свои старые позиции. Наступившая резкая тишина прерывается только стонами раненых, которых санитары переносят в тыл на носилках.

10 часов проработала 6-я батарея в бою, не снимая масок. Люди измучены, не дышат, а глотают очистившийся влажный ночной воздух.

Н. Н. Кувалдин оправился, Через несколько дней он вернулся на батарею, бледный, осунувшийся, с ввалившимися далеко в глазные орбиты, глазами. Его долго мучила рвота и теперь еще немного тошнит.

Я лежу у себя на походной кровати и отдыхаю. Я очень устал и замечаю, что у меня началось непроизвольное подергивание губ.

* * *

Наша дивизия отошла в резерв. Вместо нее

[175]

на участок прибыла вновь сформированная дивизия, ставшая во вторую линию окопов.

Люди плохо обучены. Большинство из них в первый раз видит боевые позиции. Представление о германцах у них сильно преувеличенное.

- Поверите-ли, - говорит мне один из ротных командиров, - обхожу однажды окопы своей роты и вижу, что один из этих молодцов стоит без сапог. Замерзнешь, говорю ему. Где твои сапоги? А он знаете что мне отвтил? - Так что они новые, несподручно ежели бегать придется. Вот с такими и иди в бой.

Настала ночь. Разведчики одного из полков отправляются в разведку. Я смотрю, как их фигуры постепенно исчезают в сумраке. Наступила тишина, которая, минут через десять, сразу нарушилась топотом бегущих ног и, вскоре, вся команда разведчиков, запыхавшись, появилась обратно в окопах. В чем дело?

- Да разве с ними, с чертями, что сделаешь? - докладывает сконфуженный унтер-офицер. - Перепугались: почудились немцы, они и удрали.

На следующую ночь произошло событие более грустное: разведка, действительно, была замечена из германских окопов. Немцы открыли из винтовок огонь и начальник разведки - был ранен и упал. Люди убежали, а офицера подобрали немцы.

Нам, артиллеристам, ладить с ними было очень трудно: ночью они не давали покоя, требуя все время открытия огня и на этой почве у нас происходили постоянные недоразумения.

Наконец настал день, когда эту дивизию сменила, тоже недавно сформированная, Сибирская стрелковая дивизия, начальником которой был назначен генерал Джунковский. Мы, сразу, почувствовали разницу, как в отношении к себе так и в отношении к неприятелю. Теперь мы могли опять

[176]

спокойно стоять на своих позициях, не опасаясь за участь своих орудий.

Светлые воспоминания о личности генерала Джунковского навсегда останутся в нашей памяти. Он был всегда с нами необыкновенно вежлив и внимателен, как к нам самим, так и ко всем нашим нуждам. О генерале Джунковском мы никогда не слыхали от его подчиненных ни одного плохого слова: все всегда его только хвалили, любили и верили ему.

[177]