Обоз, увеличившийся раза в три против нормы, почти уложен, но, в последнюю минуту, является Бушмакин и докладывает, что имущество никак не укладывается в повозки и он не знает, что дальше делать.

Иду сам и проверяю укладку. Из первой повозки выволакиваю около десятка австрийских винтовок, из второй, крепостной пулемет. Растерянный Бушмакин не знает, каким образом все это попало в укладку.

Разворотив весь обоз и выбросив довольно значительное количество ненужных вещей, вопрос с укладкой повозок уладил.

13-го марта, в 5 часов утра, батарея выступила в поход, присоединившись к общей колонне с пехотой. Но как трудно итти: все время сдерживаем лошадей, налезающих на впереди идущую пехоту. По временам приходится даже останавливать батарею.

Первый переход совсем небольшой: невдалеке от Перемышля, в селении Бирча, колонна останавливается на ночевку.

Здесь новая беда: шедшая впереди пехота заняла все жилые помещения, оставив для нас какие то открытые конюшни. И то слава Богу, - хоть лошадей поставили под крышу.

Ночью сильный холод. Примостившись кучками

[146]

около лошадей, мы все стучим зубами. Спать хочется, но заснуть невозможно.

* * *

- В. В.

Я поднимаю голову. Около меня стоит фельдфебель.

- В. В., пожалуйте к нам. Мы нашли пустую избу, согрейтесь немного.

Я беру с собою офицеров и мы направляемся за ведущим нас фельдфебелем, к одиноко стоящему домику, в густом фруктовом саду. Еще издали мы замечаем приветливо мелькающий из окна свет, сразу изменивший наше настроение. При нашем входе, все находившиеся в этой избе солдаты встали и очистили для нас за столом место. Перед нами откуда то сразу появились жестяные кружки с дымящимся чаем, которые мы сейчас же охватили ладонями рук, чтобы согреться.

Я оглядываюсь: небольшая комната заполнена солдатами 6-й батареи: Бушмакин, Малинин, два писаря и человек десять из орудийной прислуги.

- Ну что же, садитесь, други, всем места хватит.

- Замерзли, В. В?

- Холодно. Это нам урок: надо заранее высылать своих квартирьеров и не полагаться, в этом случае, на пехоту. Слава Богу, что лошади хоть под крышей.

- Так точно, В. В. Человк что?.. Человек, уж если негде согреться, так накинет на себя что ни попало, али чаю горячего выпьет. А лошадь сердешная что сделает? Так и будет стоять и мерзнуть. Тоже, хоть и скотина, скажем, а чувствует.

- Вестимо чувствует, - раздаются одобрительные голоса по поводу последнего замечания доморощенного философа.

[147]

- Изба-то курная, - оглядевшись попристальнее и заметив закоптелые стены и потолок, заметил я.

- Так точно, курная. По старинке живут, - без трубы.

- Это неправильно, В. В., - вступился за свою старину, сидевший до сих пор молча в углу, наводчик Варенков. - У нас у староверов, все по старинке ведется, а избы завсегда с трубами. И большие, светлые, чистые избы.

- Все по старинке, ты говоришь? Нового не любите ничего?

- Глядя на то, какое новое такое, В. В. Мы и новое приемлем и любим, если хорошее, да Богу угодное. Вот ты говоришь, что замерз, - обратился Варенков к одному из солдат, - и ты думаешь, что это так зря холод такой собачий сегодня ночью Господь нам послал? Пьянствуете, ругаетесь словами непотребными, прости Господи. Господь Бог то все видит, все слышит и послал на нас, за грехи наши, свой холод. А теперь вот стучи зубами, дрожи.

А новое, да хорошее мы любим, В. В. Вот, к примеру сказать, провели через нашу деревню телеграф. Столбов понаставили, проволоку по столбам протянули. И у моей избы прошла проволока, по над самым окном. Вернешься, бывало, с работы, ребята тут играют, сядешь у окна на скамейку, а проволока то поет, да тихо так поет, точно Господа славит. Ну и приятно, да весело станет, душу ласкает песня то эта. Нет, В. В., и новое бывает хорошее.

- Послушай Илья Емельянович, у тебя то ведь дома осталась целая куча ребят?

- Так точно, В. В., шестеро.

- Так вот что: хочешь в обоз?

- Покорнейше благодарю, В. В., а только как Богу угодно. Попал я в наводчики, значит так на-

[148]

до, а если буду убит, так на то воля Господня, - ответил мне, на мое предложение, бомбардир-наводчик Варенков.

* * *

Светлое весеннее солнце играет яркими зайчиками на колеблющихся штыках, густым лесом двигающихся по широкому Галицийскому шоссе, размягшему от весенней влаги. Еле тащится наша пехота, все время увязая в липкой грязи размолотой глинистой дороги.

Колонна давно уже потеряла свой стройный воинский вид: люди забрызганы грязью, шинели подоткнуты, ружья все время перекладываются с одного плеча на другое, ряды разстроились.

Люди грызут сухари: выбросить жаль, а тащить на себе тяжело. - и так, чего только на них не навешано.

- Эх, и жизнь же собачья! Мучаешься, мучаешься а зачем? Дойдешь до места, там тебя и убьют. За смертью своею идешь.

Это замечание какого то идущего несколько впереди меня пехотного солдата осталось без ответа. Сейчас не до разговоров: дойти бы только поскорей до ночлега, лечь и отдохнуть.

С завистью смотрят на наших артиллеристов, идущих налегке или сидящих верхом на лошадях. Нам тоже не легко: движение наше стеснено пехотой, колеса орудий и ящиков чуть не по ступицу врезались в грязь. Орудия и ящики увязают, останавливаются. Идем какими то толчками.

- Пропустить артиллерию вперед!

Сразу воспрянула духом батарея. Нам разрешено двигаться самостоятельно, без пехоты. Давно бы так.

* * *

Вьется широкой желтой полосой дорога по узкой

[149]

лощине сдавленной с боков длинными горными хребтами. Рядом с дорогой горная речка серебристыми струями льется по камушкам. Влево, в полгоры, по узкому карнизу, движется поезд. Какие маленькие вагончики, словно игрушечные. Сесть бы в такой вагончик и укатить далеко, туда, на север, где нет никаких гор, где спит еще природа под белой пеленой своею зимнею спячкой.

Здесь же, в горах, солнце грет уже сильно. Жарко становится. Южные склоны гор покрываются уже свежею зеленью.

Дорога пошла в гору. Переехали речку и начался подъем.

Винтом идет дорога. Как странно: как будто вертимся все на одном месте, только поднимаемся все выше и выше. Все больше и больше открывается горизонт, становится все холоднее.

На самой вершине хребта тощие, корявые сосны, можевельник и снежная вьюга. Хлопьями валит мокрый снег, залепляет лицо, глаза. Резкий холодный ветер режет руки, пальцы не чувствуют поводьев лошади.

Одиноко высится столб с прибитой доской. На одной стороне надпись: "Галиция", на другой - "Венгрия". Мы проходим через главный Карпатский хребет. Дорога тем же винтом спускается вниз. Опять весна, опять тепло, опять липкая грязь.

- Выслать вперед квартирьеров!

Через час на сельской площади, дивизион выстраивается в резервную колонну. Местные жители с любопытством разсматривают нас, а мы их. Мы сразу видим, что перед нами уже другой народ, другой тип, другая одежда. У всех синие куртки с медными пуговицами в два ряда, расшитые по швам красными кантами. У мужчин синие брюки с красным кантом, у женщин - синие юбки с красной каймой.

[150]

* * *

Нас гонят усиленными переходами верст по 45-50 в день. Дорога несколько лучше: шоссе в сильно испорченных местах ремонтируется, т.е. по размолотой глине с камнем укладывают свеже-срубленные стволы деревьев. Получается бревенчатая мостовая, на которой, конечно, пушки не вязнут, но зато от постоянных толчков сильно страдают ноги и плечи лошадей.

Мы идем с раннего утра, почти без остановок, и даже без большого привала. Какие виды, какие картины открываются перед нашими взорами! Мы не замечаем даже всех трудностей настоящего похода, пораженные этой волшебной, сказочной панорамой, окружающей нас.

Чуть ли не от самых наших ног, от шоссе, обрывом вниз, спускается громадная котловина, вся поросшая густым, густым кустарником. Море сплошной яркой, только что распустившейся, зелени колышется, переливаясь разными красками, под скользящими лучами весеннего солнца, под напором легкого, ласкающего ветра. Вдали, в облаках сгустившихся испарений. как бы из легкой пены, выступают массивы и хребты блестящих гор, увенчанные яркой белой снеговой пеленой.

- Какой красоты только нет у Господа Бога. Разсказать, примерно, у нас в селе, так, почитай, никто не поверит, - слышу сзади себя голос одного из разведчиков.

- А у нас в России разве не бывает красиво? Ну, хотя бы когда осень расцветит по разному листья у нашего леса?

- Так то оно так, В. В., и у нас красиво бывает, да красота у нас не та, не здешняя, не диковинная.

Горные виды постепенно сереют, исчезают в надвигающихся сумерках. Мозг начинает работать

[151]

уже только в одном направлении скоро ли дойдем до ночлега?

Наступает ночь, мы все идем. Сколько верст мы прошли сегодня? Ноги затекли в седле, усталые веки сами смыкаются, на момент засыпаешь и начинаешь валиться с седла. Вздрагиваешь и просыпаешься. Сегодня необыкновенно длинный переход, нет конца переходу, не два ли соединили в один?

Мы входим в какое то селение.

- Квартирьеры вперед!

Слава Богу, значит сегодня переход кончается.

Дивизионная колонна останавливается и сразу засыпает. Спят, опустив головы, усталые лошади, у их ног, прямо в дорожной пыли и грязи, спят ездовые, орудийная прислуга спит у своих орудий.

Влево черным силуетом высится какое то двухэтажное здание, в одном из окон тускло светит огонь. Мы, офицеры, входим в незапертые двери и растягиваемся прямо на полу, в корридоре.

- Кто здесь? Господа, ради Бога, уходите скорее отсюда. Здесь холерная больница!

Никто из нас даже не попытался подняться. Холерная, так холерная, не все ли равно? Мы смертельно устали и хотим спать.

Дивизион опять на походе. Темно, идет дождь. Нас встречают наши квартирьеры. Свободных помещений нет. Дивизиону отведен под бивак участок вспаханного поля.

Из темноты выступают силуеты построек. Мы кончаем поход и подходим к конечному пункту, небольшому венгерскому городку Мезо-Лаборчи.

Ночью под дождем, при свете фонарей, на липком, вязком вспаханном грунте, батарея растягивает коновязи и ставит мокрые палатки. Нечего сказать, перспектива отдыха, после такого перехода, небогатая. У солдат ни коек, ни соломы, - одни только мокрые шинели и седла.

Кто то предлагает пошарить в окрестностях,

[152]

поискать свободную деревню. Квартирьеры опять скрылись в темноте.

Под утро дивизион расположился на отдых по избам большой венгерской деревни.

* * *

Мезо-Лаборч, - разбитый снарядами, частью сожженный. небольшой городок. жителей нет. Все они давно уже покинули свои дома и куда то исчезли.

Все уцелевшие здания заняты разными штабными учреждениями, лазаретами и квартирами чинов разных штабов.

Дивизион проходит этот городок с уцелевшими вывесками на непонятном нам языке.

Перед нами, под углом друг к другу, два узких ущелья: прямо - долина реки Вильсавы, влево - долина реки Виравы. Дивизион поворачивает влево, и вскоре подходит к деревне Старковцы, где, на позиции стоит 19-я пехотная дивизия.

Мы должны сменить эту дивизию. Батареи сменяют соответствующие номера батарей 19-ой Артиллерийской бригады.

* * *

Лучи утреннего весеннего солнца залили золотом небольшую площадку, находящуюся высоко в горах.

Какой дивный воздух, как мягко, ласково греет солнце.

Мы с командиром 5-ой батареи подполковником А. В. Васильевым растянулись на свежей, только что пробившейся травке.

Вон там, внизу, стоят рядом обе наши батареи и мы наблюдаем, как наши солдаты кипятят на кострах свои чайники.

Загудел телефон.

- Что такое?.. Атака?.. Когда?..

- Ровно в 10 часов утра приказано начать подготовку атаки. Сверьте часы, господа.

- А наша пехота?.. Ведь они прямо с похода?

[153]

-Что подлаешь? Приказано, и весь разговор.

В 10 часов утра дивизион загремел. Горное эхо, подхватывая звуки орудийных выстрелов, разносит их далеко по лощинам и горным проходам и получается один сплошной гул, как будто бы все горы уставлены стреляющими пушками.

- 6-ой батарее выбить австрийцев из деревни Вирава!

Деревня Вирава влево. Она хорошо мне видна. Я вижу даже, как прячась за избами и за изгородями деревни, перебегают австрийцы в своих голубо-серых мундирах.

Снаряды 6-ой батареи покрывают деревню Вираву. Деревня горит, австрийцы спешно отходят. Я вижу, как батальон нашего 4-го полка, бегом с ружьями наперевес, занимает деревню и тушит пожар.

6-я батарея соединяет огонь своих орудий с 4-ой и 5-ой, бьет по хребту, занятому австрийской пехотой. Разрывы мне плохо видны. Н. А. Тиличеев в пехотных окопах корректирует стрельбу батареи. Австрийские гранаты рвутся все ближе и ближе к позиции 6-ой батареи. Дым на самой батарее.... В пехотном прикрытии смятение, выносят раненых. Еще одна граната туда же ударила.

- Убрать прикрытие за батарею, к деревне!

- Усилить огонь!..

Белой пеленой заволокло австрийский хребет. Белое облако стоит как бы на месте прикрывая от глаз австрийцев наш 1-ый полк, бегом идущий в атаку.

Вся дивизия двинулась.

Люди, как муравьи, лезут на скалы. Цепляясь за выступы скал, за ветки кустов, живые волны людей быстро поднимаются все выше и выше, постепенно очищая подножья австрийских высот, покрытые тоже телами людей, но недвижимых.

[154]

Австрийцы встречают атаку разрывными пулями, белыми дымками которых, как падающими снежинками, усеяны склоны австрийских позиций. Пули их рвутся при легком прикосновении к самым тонким веткам кустов.

Наших пехотных солдат уже не остановить: проснулось стадное чувство, вызванное общим порывом, злобой и запахом крови.

Люди забыли свой человеческий облик, зверь вышел наружу.

Полки уже в полгоры. Жестоко их бьет артиллерия противника. Люди мелькают в дыму, срываются, падают, вновь поднимаются и лезут все вверх и вверх. Вот они уже у самой вершины....

- Ура!..

Дивизия в окопах противника. Идет рукопашный, безпощадный бой разьяренных людей. Безумная резня среди умалишенных.

В своем стремительном движении, живым потоком, дивизия проносится через несколько горных хребтов, ломая и снося все преграды и останавливается только перед спуском в широкую уходящую вдаль, Венгерскую равнину.

* * *

Наш дивизион молчит уже давно. Наша задача была уже решена при взятии первых высот. Быстро подняться на горы и тем помочь в дальнейшем продвижении нашей пехоты, мы не в состоянии. Мы здесь прикованы, во время боя, к месту.

Кучка пленных, при двух конвоирах, проходит мимо батареи. Пленные в фесках.

- Турки! - равняясь со мной, радостно кричит передний конвойный.

- Мы боснийцы, - отдавая мне честь, говорит пленный офицер.

Я гляжу ему вслед и вижу у него на спине большое пятно запекшейся крови.

[155]

На камне одиноко сидит и горько плачет раненый австрийский солдат. В руках у него фотографическая карточка женщины с двумя детьми.

Он умрет от потери крови и от голода. Я приказываю своим людям взять его на носилки и отнести на перевязочный пункт. Австриец радостно улыбается, вытирает рукой свои слезы и размазывает грязь по своему закоптелому лицу.

- В. В., какой там красавец лежит, офицер ихний, убитый. На самой на ихней на батарее лежит, знать тоже наш брат артиллерист. И нашим же артиллерийским снарядом убит.

Красавца смотреть я все же не пошел.

* * *

Залитые потоками нашей и австрийской крови Карпаты пройдены. Перед нами манящая нас равнина.

Далеко, далеко тянется совершенно ровная степь. На горизонте видны селения. Душа стремится туда, за эти селения. Чудятся новые, невиданные еще города по которым наша судьба, как будто, уже указывает нам наш победный путь. Будапешт....

Две полосы стальных рельс, блестя на солнце, уходят куда то вдаль. Там вдали виднеется железно-дорожная станция Гуменно. К ней, к этой станции, подходят поезда. Это воинские эшелоны. Быстро выскакивают из вагонов люди, сбрасывают в кучи аммуницию, шинели и выстраиваются. Эшелон за эшелоном подходит к станции, пустые сейчас же куда то отходят.

Люди движутся. Они разворачиваются в боевой порядок. Они направляются к нам.

Яркое солнце скользит своими лучами по двигающимся густым цепям противника, освещает их мгновенно засверкавшие головные уборы.

- Каски!.. Германцы!..

Лица сразу стали серьезными. Разговоры замолкли.

[156]

Германцы все ближе. Их артиллерия уже открыла огонь: со свистом пронесся первый снаряд и лопнул в воздухе, не долетев до наших позиций.

А там, в далекой России, в это же время всюду гудят колокола, оглушая воздух пасхальным звоном и, из конца в конец несется радостное "Христос Воскресе".

Плечо к плечу наступают германцы. Наши шрапнели вырывают из их строя целые кучи. Они не останавливаются и двигаются дальше, оставляя на месте убитых и раненых.

Дивизии уже в дыму от рвущихся снарядов противника. Германцы поднимаются в гору. Уже работают пулеметы, винтовки. Сплошной гул от выстрелов, дым, огонь. Целыми шеренгами, как скошенные, падают атакующие. На места упавших появляются новые и упорно лезут наверх. Кучи сраженных все растут. На мертвых падают новые мертвые, давят под собою раненых. Убитые, раненые, живые - здоровые люди срываются с кручь и падают в пропасти.

Германцы уже близко. В наших окопах волнение. Страшно, - люди теряются, не выдержат....

5-й батареи прапорщик Олсуфьев вскакивает открыто на бруствер. Люди приходят в себя, огонь ровнее, огонь усиливается. Германцы не выдерживают и скатываются вниз.

Прапорщик Олсуфьев мертвый падает с бруствера в окоп, убитый наповал шрапнельной пулей, попавшей в голову.

Мимо меня проводят офицера. Я узнаю его: это прапорщик-артист 2-го полка, живший под Перемышлем вместе с полковником Ермолаевым.

- Вы ранены, прапорщик?

Дикими, блуждающими глазами смотрит он на меня и ничего не отвечает.

- Они не в себе, - тихо говорит один из солдат, провожающих прапорщика.

[157]

Господи! Я вижу пред собой сумасшедшего. Ночь приносит некоторый покой измученным людям. Пахнет кровью, от запаха крови кружится голова.

* * *

5 часов утра. Чуть светает. Из низин поднимаются испарения и белым облаком закрывают склоны гор. Их гребни, как острова из пены морской, резко выступают из пелены испарений.

Германские снаряды уже гудят, целыми массами разсекая воздух, разворачивают наши окопы и наполняют их жаром и дымом.

Прижалась к брустверу наша пехота; винтовки, сплошной стальной щетиной, торчат из окопов навстречу наступающим германцам. Опять они идут сплошным строем в облаках наших шрапнельных разрывов. Сколько их. Еще больше, чем вчера: за ночь прибыли новые силы. Германцы налегке, - в одних лишь мундирах, только с винтовками в руках.

По трупам передних, не останавливаясь, не залегая, быстро подвигаются германские цепи. Опять лезут вверх, опять заработали наши винтовки и пулеметы, сплошной молнией сверкают огни выстрелов в черном дыму.

Устали наши люди в окопах. Падают не только убитые и раненые, но и заснувшие от усталости, от истощения. Спят под огнем, но проснутся ли они еще к жизни?

Атака идет за атакой. На смену уставшим, отбитым появляются новые, свежие.

Командующей Армией генерал Радко-Дмитриев, под огнем в окопах, раздает солдатам Георгиевские кресты.

- Потерпите, герои, еще немного, - скоро будет вам смена.

[158]

- Выдержим, В. В., Бог, не выдаст.

Второй день ярых германских атак прошел благополучно. Все атаки отбиты.

* * *

Уже третьи сутки германцы безуспешно, но упорно атакуют нашу дивизию. Телами их покрыты все склоны, целые кучи тел навалены в пропастях. Раненых не выносят из боя: это сделать совершенно невозможно и раненые задыхаются под телами убитых, другие умирают истекая кровью, без капли воды, с лицами, искаженными страшными гримасами от невероятных мучений.

Дивизии приказано перейти в контр-атаку.

Напрасно командиры полков доказывают начальнику дивизии, что невозможно, что люди измучены, голодны. Приказание остается в силе и дивизия встает. Вяло, без всякого душевного подъема, разновременно выходят полки из окопов, связь между ними сразу теряется. Дивизия утонула в дыму разрывов германских снарядов.

Что происходит там? Ничего невозможно ни разобрать, ни понять. Мимо наблюдательного пункта бегут одиночные люди:

- Погибли!.. Дивизия погибла!.. Немцы всех режут!

- Господин полковник, вы слышите? - обращаюсь я к прибывшему на пункт командиру дивизиона.

- Чепуха. Я только что, по телефону, получил извещение, что у нас все благополучно.

В наших пехотных окопах появляются какие-то люди. Они начинают спускаться в долину, где стоят наши две батареи.

- Господин полковник, это немцы. Разрешите снять батарею с позиции.

- Нет, это наши.

[159]

- Ах, наши? Ну. хорошо.... 6-я батарея, прямой наводкой, беглый огонь!..

Пока 6-я батарея, своим огнем, сдерживает появившихся на склонах германцев и очищает от них эти склоны. 5-я батарея галопом уходит с позиции. У орудий стреляющей 6-й батареи собирается кучка, человек пятьдесят, уцелевших пехотинцев. Это все, что осталось от нашей дивизии, не считая 1-го батальона 2-го полка, бывшего в это время в отделе и раненых, раньше вышедших из боя. Люди смертельно измучены, они прямо валятся на землю.

Странная психология у этих людей: у своих орудий они уже чувствуют себя вне опасности и немедленно успокаиваются.

Пользуясь временем, когда под огнем батареи немцы спешно очищают склоны, 6-я батарея, тоже галопом, покидает позицию, но уходит недалеко: за деревней Старковцы она натыкается на стоящую 5-ю батарею. Шоссе впереди забито, точно пробкой, в панике пытавшимися уйти обозами, повозки которых конечно сцепились колесами. Эту пробку никак нельзя сдвинуть с места, нельзя никак и объехать: по бокам шоссе широкие и глубокие канавы, залитые жидкой грязью. За ними поля, превращенные в топь.

Темнеет. Неужели батарея должна здесь погибнуть? Нас сейчас возьмут германцы. Мы стоим только в полуверсте от деревни Старковцы, уже занятой немцами. Мы слышим их крики в деревне.

1-е орудие с передка, налево кругом!.. Трубка на картечь!..

- Господин капитан, нельзя этого сделать: за первым орудием еще зарядный ящик и две телефонные двуколки.

Что делать? Сбросить зарядный ящик и двуколки в канаву? Остаться без телефонной связи? А вдруг как нибудь вылзем.

[160]

- Распречь лошадей, вынуть замки из орудий. Ко мне подходит командир 4-й батареи капитан Л. Н. Карабанов. Рука у него висит, подвязанная какой-то грязной тряпкой.

- Что с нами, Левушка?

- Контузили руку. У меня погибло три орудия. Нельзя было вывезти, их сбросили с кручи в пропасть. Большие потери у меня в батарее: много убитых и раненых. Вы распрягли лошадей? Я тоже это сделал. Будем ждать, что будет.

Проходит час в полной тишине.

Почему немцы не высылают хотя бы разведчиков? Они сразу увидели бы нас.

Проходит еще час. Шум в деревне Старковцы затихает.

Дорога свободна: часть повозок сброшена в канавы. Дивизион спасен и тихо уходит.

* * *

Мы все были уверены, что немцы, уничтожив нашу дивизию, несмотря на наступающую ночь, немедленно же постараются развить свой успех, достигнутый такой дорогой ценой, бросив в образовавшийся прорыв достаточное количество своей пехоты, хотя бы только с полевой артиллерией. Этим маневром они могли бы очень легко достигнуть крупного успеха и захватить богатую добычу. Здесь у них, безусловно, были большие резервы. Но если бы они даже бросили в прорыв и небольшой отряд, то тогда, ничем не рискуя, наделали бы нам немало хлопот и бед.

Сверх ожидания и как будто бы вопреки здравому смыслу, они не выслали даже простой разведки и, уверенные в своей безопасности, не выставили сразу даже сторожевого охранения.

Такое поведение неприятеля сильно нас всех удивило и мы, в то время, никак не могли объяс-

[161]

нить себе этого явления. Впоследствии, изучив во всех подробностях характер наступательных действий германцев, мы увидели, что, вопреки почему-то сложившемуся убеждению в высоких качествах германской наступательной тактики, мы находившиеся с ними в постоянном соприкосновении в течение 1915-1916 и начала 1917 годов, эту их тактику расценивали не всегда высоко.

Выходило так, как будто бы германские начальники выполняли всегда до точки детально разработанный план предстоящего боя, но, достигнув решения порученной им задачи, они останавливались и к развитию успеха не приступали, как бы вследствии отсутствия у них детально разработанного плана на случай этого успеха и, как бы лишенные частной инициативы, самым преступным образом постоянно пропускали случаи нанесения отступающим, разстроенным, часто даже разбитым, нашим частям окончательных ударов.

Может быть в таких случаях эта их тактика сводилась только к простой осторожности? Может быть они, достигнув намеченного успеха, боялись или не хотели, в дальнейшем, рисковать? В таком случае их осторожность была чрезмерной, так как давала нам возможность, благодаря появлявшемуся у нас времени, ликвидировать совершенно спокойно готовые уже прорывы нашего фронта. А затем часто бывало и так, что немцы, в дальнейшем своем наступлении, в этом же месте вновь прорвать наш фронт были не в силах, напрасно теряя в людях колоссальную убыль и останавливались нашими войсками в своем продвижении вперед до тех пор, пока уже мы сами не покидали своих позиций.

* * *

Дивизион дошел до города Мезо-Лаборча и здесь

[162]

остановился, соединившись с прибывшими из резерва 1-м дивизионом.

Положение создалось критическое: фронт целой дивизии открыт для неприятеля. Фланги соседних участков фронта не обезпечены и находятся под угрозой удара крупных сил противника. Никаких резервов для занятия этого участка у нас не оказалось.

Утром мы получили приказание занять фронт дивизии своими орудиями в три линии: в первой - 1-я и 2-я батареи, во второй - 3-я и 5-я в третьей 6-я батарея. 4-я, потерявшая три орудия и понесшая крупную убыль, при контуженном командире, была отведена несколько в тыл для приведения в порядок и морального отдыха.

Я получил приказание явиться к командующему бригадой полковнику Попову:

- На вас возлагается трудная задача, - заявил он мне. - Дело в том, что ожидается наступление противника. Батареи двух первых линий получили приказание сдерживать это наступление до возможного предела, в последней крайности им дано разрешение отступить. Что же касается вашей батареи, то начальник дивизии приказал передать вам, что он уверен в том, что 6-я батарея ни в каком случае со своей позиции не сойдет.

6-я батарея должна открыть огонь по наступающему неприятелю только после того, как батареи двух первых линий свой огонь окончательно прекратят. Это делается для того, что бы возможно дольше сберечь вашу батарею в полной неприкосновенности.

- Что же, В. В., умирать, так умирать. Не мы первые, не мы и последние, как Господу будет угодно, - ответили мне мои староверы.

Мы стали ждать наступления германцев, но по-

[163]

следние, окопавшись у нас на виду, сейчас же за деревней Старковцы, не двигались.

К вечеру для занятия прорыва прибыли небольшие пехотные части, надерганные из соседних участков. Эти части и заняли фронт нашей погибшей дивизии.

Генерал Н. через несколько дней был отрешен от командования дивизией и больше мы его никогда не видали.

* * *

Оставшись без пехоты, 6-я батарея получила приказание войти в состав 2-го дивизиона 19 Артиллерийской бригады, который стоял на позициях в долине реки Вильсавы.

Командир дивизиона полковник Дулуханов принял батарею дружески и приказал стать у находящегося в той же долине небольшого католического монастыря, от которого остались только стены, да внутри валялось множество, связанных в пачки, маленьких образков, которые одни лишь напоминали о былой тихой обители, превращенной в настоящее время в груду развалин.

Короткий период стояния батареи у монастыря был для нее периодом затишья в боевой ее деятельности и, вместе с тем, периодом отдыха после усиленных переходов и безпрерывных боев последнего времени.

С этой позиции 6-я батарея один только раз открыла огонь, получив приказание подготовить атаку для одного из полков 19-й пехотной дивизии.

Батарея долго обстреливала австрийские позиции но, наконец, видя, что пехота даже не собирается выходить из своих окопов, я спросил по телефону у командира полка, - когда полк пойдет в атаку.

- А вы все еще стреляете?

- Ну, конечно.

[164]

- Благодарю вас. Все уже кончено. Наша атака отбита.

В недоумении я только пожал плечами. Встретив затем одного из офицеров этого полка, спросил его, каким это образом их атака была отбита, если ее, как будто бы, и не было совсем.

- Вот видите ту высоту? Она еще и сейчас покрыта вся мертвыми телами людей Елецкого полка. Вы слышали про это дело? Нет? Так вот, Елецкому полку, во исполнение чьей то фантазии, приказано было брать в лоб эту высоту. Полк пошел, высоты, конечно, не взял, но зато всю ее покрыл своими трупами, и назад из полка вернулась только небольшая горсть людей. Так вот наш командир полка эту атаку видел своими глазами и у него отпала всякая охота повторять своим полком подобный опыт. Он попросту послал разведчиков, которые там, для виду, немного постреляли и вернулись обратно, а командир полка донес, что атака отбита.

* * *

В первый же вечер пребывания батареи у монастыря, я получил приказание от командира 19-ой бригады генерала Ханжина снять батарею с позиции и отвести ее на ночевку назад к замку "Красноброд".

Каково же было наше удивление, когда мы узнали, что 19-я бригада всегда отходит на ночь назад, оставляя свои боевые позиции.

Офицеры 19-ой бригады объяснили нам, что их командир бригады, генерал Ханжин, слишком дорожит своей бригадой для того, чтобы совершенно безцельно, подвергать ее большому риску, оставляя на ночь на позициях. Он находит, что ночная стрельба, в настоящих условиях, безсмысленна и даже вредна, так как дает возможность противнику совершенно точно определять позиции батарей.

[165]

Здесь, в горах, небольшая группа разведчиков неприятеля очень легко может проникнуть на позицию батареи и наделать ей много вреда. Принимая все это во внимание, генерал Ханжин, в таких случаях, своих батарей на ночь на позициях не оставляет.

Такая заботливость всех нас тронула, так как ничего подобного у себя мы никогда не видели. Наш командир бригады, очень добрый и мягкий человек, был крайне недеятельным и к этому времени даже был уже отчислен от командования бригадой. Что же касается начальника дивизии генерала Н. то он свою артиллерию особенно не любил, что всегда и при всяком случае подчеркивал и, конечно, уже не берег ее нисколько.

В начале Карпатских боев, однажды генерал Н. подъехал верхом к позициям 5-й и 6-й батарей.

- Вы слишком далеко стоите, - заявил он мне - извольте поставить свои пушки так, что бы от них до артиллерии противника было бы не дальше одной версты.

- Прикажете, В. П., поставить орудия за неприятельскую пехоту?

Генерал ничего не ответил, повернул лошадь и уехал. Мы остались, конечно, на месте.

* * *

Утром, со светом, 6-я батарея опять на позиции.

С наблюдательного пункта, общего для нескольких батарей, мы замечаем вдали, что к одному из белеющих домиков небольшого селения все время подъезжают всадники. Видимо, это какой-нибудь австрийский штаб. Жаль, что нет у нас хотя бы одной 42-х линейной пушки: наши снаряды далеко не долетают до этого селения.

[166]

На участок прибыла тяжелая 6-ти дюймовая гаубичная батарея. Ел появление оживило нашу слишком однообразную жизнь на наблюдательном пункте: появилась возможность кое в чем, хотя немного, насолить противнику, изредка выпуская тяжелые бомбы по наиболее чувствительным местам его позиции.

Австрийцы не пожелали остаться в долгу и, ответным выстрелом, попали под одну из наших гаубиц. Бомба взорвалась, подбросила гаубицу на воздух и перевернула ее вверх колесами, легко ранив двух человек из орудийной прислуги.

* * *

Телефонный провод 6-ой батареи поврежден. Дли починки его отправились два телефониста и пропали. Они вернулись только через сутки.

- Где вы были?

- У австрийцев, В. В.

- Как так у австрийцев?

- Так точно. Мы пошли по проводу, нашли место, где он оборван, а затем стали искать другой конец. Искали, искали, и, знать, заплутались. Только идем, глядь, провод. Мы, значит, опять по проводу, да и зашли невесть куда. Глядим, - австрийцы. Мы в кусты. Так в кустах и посидели до ночи. Ячменев говорит: давай обрежем им провод, а потом разсудили, что и они значит, пошлют своих телефонистов, ну и наскочат на нас. Так и оставили, не тронули ихнего провода. Потом ночью уже выбирались. Опять много плутали. насилу вышли к своим.

* * *

Настала весенняя безкормица. Интендантство совершенно прекратило отпускать фуража для лошадей натурой и предоставило об этом заботиться самим, стоящим на позициях, частям.

[167]

Положение создалось критическое: в ближайшем тылу нигде нет ни клочка сена, ни зерна овса - все съели лошади тыловых частей и организаций. Приходится искать фуража в прифронтовой полосе, в селениях, раскинутых в горах.

С громаднейшими затруднениями, по невероятно дорогой цене, мы кое-как добывали некоторое количество сена. Овса, конечно, совершенно нигде не было и лошади голодали.

Перевозка купленного сена производилась на вьюках, для чего пришлось выделить особых лошадей, на которых мы уже стали смотреть как на обреченных. Чрезвычайно плохие горные дороги, часто простые тропы, подъемы и спуски, кормежка впроголодь, совершенно изнурили этих несчастных животных. Их спины и плечи покрылись ранами, разъедаемыми откуда-то появившимися мухами. Падеж лошадей от безкормицы, не только вьючных, назначенных для подвозки фуража, но и расчетных, стал явлением обыкновенным и бороться с этим злом мы были совершенно безсильны. Лошади страшно исхудали, обезсилили и стали вялыми.

Только один мой "Нарядный" все время сохранял вполне свое тело и свою энергию. Секрет его благоденствия вскоре открылся. Мой трубач Калин, попросту, воровал для него овес у соседних частей, если таковой где-нибудь заводился, о чем Калин, по какому-то присущему лично ему чутью, сейчас же узнавал.

* * *

6-я батарея получила новое назначение: в особый отряд генерала С. состоящий из 44-й пехотной дивизии, с приданным к ней, вместо своей артиллерии, дивизионом 33-й Артиллерийской бригады.

В полученном приказании было указано непременным условием батарее прибыть к назначенному

[168]

пункту, в с. Воля-Михова, не позже, чем через двое суток.

Рано утром батарея выступила в поход кратчайшим путем, по весенним проселочным дорогам, если не совершенно непроходимым, то во всяком случае, проходимым только в силу полученного приказа.

Несмотря на полное желание прибыть к сроку, батарея употребила на этот путь, вместо строго указанных двух суток, четыре и то прибыв на место в с. Воля-Михова, распряженные лошади стали от усталости ложиться.

Я явился к начальнику отряда генералу С., большому тучному человеку, который произвел на меня странное впечатление: уж очень много он сразу наобещал, не имея еще никакого понятия о боевых качествах, прибывшей в его отряд, совершенно посторонней, батареи.

Я получил приказание немедленно сменить на позиции 3-ю батарею 33-й Артиллерийской бригады, приняв от нее все пристрелочные данные.

Батарея, которую мы должны сменить, стоит довольно высоко в горах, на выступе скалы, закрытой соседними высотами. Позиция неудобная, тесная и поэтому я просил разрешения у генерала С. ее не занимать, а подыскать в этом районе другую.

- Хорошо. Я буду на позиции лично и посмотрю сам, - ответил мне начальник отряда.

Генерал С. не приехал. Тогда я вторично обратился к нему с той же просьбой.

- Ну, хорошо, ищите себе новую позицию где хотите, - раздраженно бросил мне генерал С.

* * *

Новую позицию я, конечно, нашел, только не на горе а в низине. Наблюдательный пункт тоже переменил, перенеся его на гребень, занятый нашей пехотой, прямо в окоп.

[169]

Участок оказался очень тихим и никаких боевых действий в ближайшем будущем не предполагалось, что дало возможность обратить внимание на конский состав батареи и, по мере сил и средств, лошади постепенно были приведены в надлежащий вид и все их раны и набитости залечены. Через неделю к отряду присоединились 2, 4 и 5 батареи нашей бригады, в командование которой вступил полковник Попов.

Мой наблюдательный пункт, очень удобное место, стал общим бригадным пунктом, стало тесно и я решил отделиться.

Выбрав новое место, опять в пехотном окопе, я приказал своим разведчикам, ночью, несколько проредить, мешающую наблюдению. растительность, покрывающую склон, обращенный к неприятелю. Разведчики мои перестарались и прорубили целые просеки. Дело было испорчено и, желая окончательно убедиться в этом, я поставил треногу с трубой Цейса.

Пехотные солдаты, находящееся в окопе, вылезали наружу и, с любопытством. стали наблюдать, что я делаю. Я не ошибся: немедленно же в направлении моей треноги, недолетев, разорвалась австрийская шрапнель. Вторая пролетела над треногой. Ожидая сейчас же третью шрапнель, я убрал трубу Цейса и спустился в окоп. Все, наблюдающие за мной солдаты тоже попрятались.

После третьего разрыва, я вылез наружу, вылезли и пехотинцы. Я опять, уже нарочно, спрыгнул в окоп. Все сейчас же скрылись. Этот маневр я повторил несколько раз и все с тем же результатом.

Я упоминаю об этом случае для того, чтобы наглядно, на примере, показать каким громадным значением, во время войны, у наших солдат, пользовались офицеры, хотя бы даже им совершенно неведомые.

Вера в офицера, как существа стоящего выше

[170]

их, была настолько велика, что часто одно только появление, хотя бы даже постороннего офицера, сразу действовало успокоительно на целые разстроенные массы солдат.

* * *

Я заболел дезинтерией и через некоторое время стал поправляться и, наконец настал день, когда меня в экипаже привезли на новую позицию батареи, по моему приказанию найденную и оборудованную моими офицерами.

Высоко в горах, несколько выше позиции. от которой я отказался, нашли ровное плато, покрытое кустарником. Прекрасное место, хорошо укрытое с громадным обстрелом.

Последняя позиция 6-й батареи в Карпатских горах.

Конец 1-го тома.

[171]