Русская армия в Первой мировой войне
Архив проекта -> Верцинский Э.А. Год революции. Воспоминания офицера генерального штаба за 1917-1918 года. -> Командование Гвардейской стрелковой дивизией.
Русская армия в Великой войне: Верцинский Э.А. Год революции. Воспоминания офицера генерального штаба за 1917-1918 года.

Командование Гвардейской стрелковой дивизией.

Видя полный развал армии и нежелание Временного Правительства принять действительные меры для поднятия ее боеспособности, я решил новых назначений не принимать и эвакуироваться из армии. 8-го июля я свидетельствовался на предмет эвакуации по болезни; здоровье мое фактически было сильно надорвано и я страдал повторным упорным воспалением корешков поясничных нервов.
[28]
9-го июля мною было получено от генерала Корнилова предложение о принятии ряда дивизий, в том числе гвардейской стрелковой. Убедившись в невозможности работать на фронте и полной безполезности дальнейшей службы, я принципиально решил отказаться от новых назначений, но предложение мне в командование гвардейской стрелковой дивизии заставило меня задуматься. Правда, за два дня до этого, я встретил в Станиславове несколько офицеров гвардейской стрелковой дивизии, от которых знал о сильнейшем развале дивизии и ее слабой боеспособности. Но в то же время гвардейская стрелковая дивизия была мне родная, в которой за последние семь лет я прослужил более шести на должностях начальника штаба дивизии, командира полка и затем снова начальника штаба дивизии. Из этой дивизии я всего 4,5 месяца отсутствовал. Там я многих знал и меня хорошо знали. Ясно сознавая всю трудность и неблагодарность принимаемой на себя задачи, я все же не считал себя вправе отказаться от этого назначения. С гвардейской стрелковой дивизией я был связан глубокими узами и я не считал возможным отречься от нее в настоящее страдное время. Я обманывал себя надеждой, что, если и могу что сделать, то только в этой близкой мне дивизии. С этими мыслями я принял назначение на должность начальника Гвардейской стрелковой дивизии.
13 июля я представился в Каменец-Подольске командующему Юго-западным фронтом генералу Корнилову, от которого узнал, о возстановлении военно-полевых судов и о предъявленных им к Временному правительству требованиях для проведения действительных мер по оздоровлению армии. 14 июля я представился командующему 7-ой армией генералу Селивачеву и командиру 2-го гвардейского корпуса генералу Вирановскому.
Я хорошо понимал, что прибрать к рукам распустившуюся дивизию не так просто. Надо было внести строгую дисциплину и безпрекословное исполнение приказаний, считаясь одновременно с революционными законами и с установившимися за время революции порядками и привычками. Первым делом следовало всячески поднять авторитет офицеров. Предстояло проводить свои требования с полной настойчивостью и со всею непреклонностью воли, проявляя одновременно большой такт, чтобы не перетянуть струну, и лавируя между новыми установлениями в армии. Я ясно сознавал, что при преследовании лени, трусости,
[29]
распущенности и разнузданности я встречу сильное сопротивлеше, но надеялся его сломить, разсчитывая на укрепление власти начальников возстановленным на фронте военно-полевым судом и на поддержке свыше. Я обещал своим прямым начальникам сделать все возможное для возстановления боевой способности дивизии, но предусматривал и оговаривался, если дивизия не сломит меня.
15-го июля я прибыл в штаб гвардейской стрелковой дивизии в дер. Юрковцы (Подольской губернии) и вступил в командование гвардейскими стрелками. Я решил сразу принять определенную твердую линии и придерживаться ее до конца. Обявляя о своем вступлении в командование дивизией, я потребовал безпрекословного исполнения всех приказаний, угрожая в противном случае вновь возстановленным военно-полевым судом до смертной казни включительно.
16 июля я принимал командиров частей и представителей дивизионного и полкового комитетов, которые обещали мне свою энергичную поддержку.
Общее состояние дивизии оказалось хуже, чем я ожидал. В значительной степени это объяснялось тем, что большинство старых стрелков, участников многих славных боев дивизии, ушли с фронта в запасные батальоны в Царское Село, откуда полки получили взамен распропагандированные под Петроградом и разнузданные укомплектования. В наихудшем cocтoянии находились гвардии 1-й и 4-й стрелковые полки.
В гвардии 1 стрелковом полку во время только что закончившегося отступления половина рот соглашалась воевать и следовала с полковым знаменем, а половина рот отказывалась воевать и на походе шла отдельно. Связь между обеими частями полка поддерживалась лишь его хозяйственной частью, довольствовавшей тех и других. Командир 1-го полка полковник Крейтон исполнял должность командира бригады и находился при штабе дивизии. Временное командование полком было возложено на того же полка полковника Быкова. Последний был молод, очень энергичен и смел. Одновременно с моим приздом ему удалось весь полк объединить и поставить на позицию, где я частично обошел полк 18 июля. Затем полковник Быков решил освободиться от наиболее разлагающего полк элемента. С этой целью, находясь на позиции, он вызвал всех агитаторов к определенному часу к штабу полка, где им было приказано составить ружья
[30]
и оправиться. Вслед затем из-за кустов вышла команда разведчи-ков и арестовала их, примерно в числе 80 человек. Всех их полковник Быков, как ненадежный элемент, отправил под конвоем в тыл из paйoнa полка и дивизии. Конечно, эта мepa многим не понравилась и их соучастники затаили против командующего полком злобу.
19-го июля я обошел позицию гвардии 3 стрелкового полка, 20 и 28 июля произвел смотры гвардии 2 Царскосельскому и 4 стрелковым полкам, стоявшим в резерве. После смены с позиции я произвел смотры 30 июля гвардии 1 стрелковому полку и 31 июля - гвардии 3 стрелковому полку. Батареи мною навещались при обходе позиций.
Основная болезнь армии выражалась в утере воинской дисциплины и чувства долга. Поспешное отступление армии от Тарнополя и Калуша, часто переходившее в позорное бегство, сопровождалось погромами и разбоями. Развал армии и разнузданность солдат при этом особенно ярко сказались. Донесения начальников и комиссаров были переполнены фактами позорного бегства революционных войск и их возмутительных зверств по отношении мирного населения. Вся печать пестрела подробностями озверения армии; общественное мнение было возмущено. По категорическому требованию командующего Юго-занадным фронтом генерала Корнилова, поддержанному комиссарами Савинковым и Филоненко, Временное Правительство согласилось на возстановление военно-полевых судов и смертной казни на фронте. Генерал Корнилов, вслед затем назначенный Верховным Главнокомандующим, надеялся использовать этот психологический перелом всеобщего просветления умов для введения в армии нужных мер к ее оздоровлению; этим моментом я надеялся воспользоваться для возстановления гвардейской стрелковой дивизии.
Немедленно мною было приказано произвести в полках и артиллерийской бригаде выборы членов полевого суда от офицеров и стрелков, согласно временным правилам. Несмотря на частичную оппозицию и искусственное затягивание выборов, мне удалось провести выборы в трех частях дивизии, что уже давало возможность собрать полевой суд. Вскоре представилась необходимость для его применения. Стрелок гвардии 1 стрелкового полка попался в разбое, насильно отняв у соседнего помещика с оружием в руках серебряный портсигар. За-
[31]
хвачен он был с поличным при обстоятельствах, не вызывавших ни малейшего сомнения. Будучи мною предан военно-полевому суду, он по закону подлежал осуждению от многолетней каторги до смертной казни включительно. В случае вынесения судом смертного приговора было бы для общего примера весьма полезным приговор утвердить и его тут же разстрелять. Однако я сильно задумывался, кем и как я привел бы в исполнение смертный приговор, если бы таковой последовал. Собранный при дивизии военно-полевой суд из выбранных офицеров и стрелков осудил подсудимого к пожизненной каторге. Конечно я сильно сомневался, чтобы он когда-нибудь увидал каторгу, и был уверен, что его где-нибудь в тылу выпустят. Но все же в дивизии увидали, что полевой суд не фикция и шутить с ним опасно.
Но время обхода позиций приходилось всячески призывать стрелков к исполнению долга, подбадривать их личным примером, внушать им уважение к своим силам и спокойствие в отношении противника. Трусость стала заурядным явлением. Помню обход одной из рот гвардии 3 стрелкового полка, расположенной вдоль берега реки Сбручь, с участками, частично заросшими кустами. Вдруг выдвинутый вперед стрелок-часовой прибегает, испуганно восклицая, что наступают немцы. Местность не давала возможности разглядеть ближайшие подступы и судить, насколько был вынужден его поспешный отход. Чувствуя обратное, я лично с взводным унтер-офицером немедленно устремились вперед, где убедились, что никаких немцев нет. Струсивший стрелок был пристыжен, высмеян и вновь установлен на свой пост. При помощи усиления разведок, организации захвата пленных, систематического укрепления своих позиций и налаживания боевой службы части исподволь втягивались в правильную боевую деятельность.
Смотры частей дивизии я начал с гвардии 2 стрелкового Царскосельского полка, которым я во время войны 1 год и 8 месяцев командовал и среди которого большая часть офицеров и часть стрелков служили под моим начальством раньше и хорошо меня знали. По моему требованию были приняты все меры, чтобы полк внешне представился возможно лучше, чтобы стрелки были однообразно и возможно франтовато одеты и пострижены. Полк представился довольно сносно. Я вызвал перед строй служивших ранее со мною и обласкал их.
[32]
Во время приветственной речи я напомнил полку о его былой боевой славе, подчеркнул важное значение офицеров, ведущих их в бой, руководящих их действиями и заботящихся о их нуждах, призывал всех к выполнению своего долга перед родиной и к поддержанию строжайшей дисциплины. Далее, приведя несколько отрицательных случаев упадка дисциплины, я, как на иллюстрацию, указал, что накануне наткнулся на роту того же полка, которая сидела в роще, и где большинству не пришло в голову подняться ни при моем хождении среди них, ни даже при обращении лично к ним с приветствием. Я подчеркнул всю недопустимость такого толкования свобод революции, напомнил им, что посещение рот и команд я совершаю исключительно по долгу службы, а потому, согласно закону, всякий первый, заметивший меня, должен подать команду "смирно", а старший и дежурный подойти ко мне с рапортами. Затем, приказав скомандовать "на-караул", я провозгласил "ура" в честь полка, стоя сам вытянувшись в струнку, пока музыка играла полковой марш. Конечно, передо мною стоял уже не прежний полк; многие стрелки небрежно держали винтовки и вертелись по сторонам. По окончании церемониала, по подаче команды "к ноге", я со всей начальствующей авторитетностью обрушился на стрелка, наиболее вертевшегося, упрекнув его в неуважении к полку, в честь которого весь полк и я, начальник дивизии, стоим на вытяжку. Мой властный окрик заметно отразился на внешней выправке полка; во время последовавших перестроений к церемониальному маршу и прохождения полка мимо меня чувствовалось, что люди сильно подтянулись и старались заслужить мое одобрение. После смотра я принимал отдельно полковой комитет, который обещал мне полную поддержку в моих начинаниях. Я слышал затем от офицеров, что после моего смотра полка нельзя было узнать, что стрелки при прохождении офицеров усиленно приветствовали их и оказывали им должное внешнее уважение, в чем я и лично убеждался, проходя по расположению полка.
Вообще проявление солдатами внешнего уважения к офицерам играет громадную роль в вопросах воинской дисциплины. Хотя отданиe чести и было отменено, но при обращении начальника к подчиненному последний должен был прикладывать руку к головному убору и отвечать с должным уважением. Пользуясь этим, я при встрече
[33]
отдельных стрелков, не отдававших мне чести, вытягивался и громко приветствовал их. Большею частью в ответ на это стрелки вскакивали, вытягивались и взаимно приветствовали меня. Но бывали случаи, когда некоторые позволяли себе небрежно отвечать мне, продолжая сидеть или лежать. В этих случаях я уже строго отчитывал потерявшего воинский облик стрелка, указывая, что я, генерал, начальник дивизии, его первым приветствую, а он такой сякой и т. д.
В общем все мои действия были строго законны с тем лишь оттенком, что я не налагал на себя излишних ограничений, не предусмотренных законом, и боролся против захвата солдатской массой моей власти, как начальника, на что бывали постоянныя покушения. В частности помню, что перед смотром гвардии 3 стрелкового полка командующий полком присылал ко мне офицера, члена полкового комитета, для предупреждения, что в полку требование прохождения церемониальным маршем считают незаконным и что он не уверен, пойдет ли полк церемониальным маршем. Я указал, что церемониальный марш не был отменен и что все мои требования обоснованы законом, а потому должны быть выполнены. Всякие же неправильные мои действия полк может обжаловать в дивизионном комитете, а в случае разногласия со мною дивизионного комитета - в корпусном комитете и т. д. В назначенный для смотра день гвардии 3 стрелковый полк представился не хуже других и прошел церемониальным маршем без всяких заминок.
Вожаки в частях крайне ревниво оберегали свои мнимые свободы и в каждом самом невинном действии начальника искали скрытое покушение на завоевания революции. Все это немедленно наименовывалось контр-революцией и старым режимом. Подозрительность и недоверие к офицерскому составу часто доходили до смешного. Самым заурядным было обвинение в измене и открытии фронта немцам. Командующий 7-й apмией, генерал Селивачев, однажды предпринял полет на аэроплане для ознакомления с немецкими позициями, а про него распустили слух, что он летал, чтобы сигнализировать немцам и указать места для прорывов. Не было столь нелепых слухов, которым не верили бы. Этим широко пользовались агитаторы для подрыва авторитета начальников. Возможность распространения подобных нелепых слухов об измене указывает, что хотя армия воевать не хотела и
[34]
часто открыто это проявляла, все же было еще много элементов, которые считали открытие фронта немцам зазорным. Таково, несомненно, было настроение многих старых солдат. Были, конечно, и такие, которые в открытии фронта видели лишь угрозу установившейся вакханалии и опасность возстановления монархии и связанного с ней порядка.
Выше мною указывалось, что после позорного бегства из-под Тарнополя и Калуша настал несомненно подходящий психологический момент для обуздания разнузданных элементов в армии и для возстановления в ней дисциплины и боеспособности. Для этого требовалось немедленное, честное и настойчивое проведение в жизнь требований, предъявленных генералом Корниловым при принятии им должности Верховного Главнокомандующего. К сожалению, этого не было. Командный состав не поддерживался должным образом комиссарами и в apмии это очень скоро почувствовали. Неискренность Керенского в своих переговорах с Корниловым быстро докатилась до фронта. Разлагающие армию элементы вновь получили уверенность в безнаказанности своих действий и снова почувствовали почву под ногами.
Совокупность принятых мною мер стала давать результаты и общее впечатление было таково, что дивизия за короткое время заметно подтянулась и подбодрилась. Но все это было мишурным и вскоре мне лишний раз пришлось убедиться в эфемерности власти начальника.
После смотра гвардии 1 стрелкового полка я, как и в других полках, созвал весь полковой комитет, поздоровался за руку со всеми членами комитета, сказал им несколько приветственных слов и просил оказать содействие мне и офицерам в поднятии дисциплины и боеспособности части. Сначала все шло хорошо и члены комитета мне дружно поддакивали. Вдруг один унтер офицер в дерзкой форме заявил мне, что моя строгая отповедь одного стрелка перед полком за небрежное и распущенное стояние в строю во время провозглашенной в честь полка здравицы незаконна и не соответствует революционной свободе. Тут же я выяснил, что протестующий стрелок недавно прибыл из запасного батальона из Царского Села и как ловкий агитатор уже успел пройти сначала в ротный, а затем в полковой комитеты. За проявленную дерзость надо было этого наглеца немедленно арестовать, но я чувствовал, что этого делать нельзя. Не желая вступать с ним в пререкания, я лишь оффициально обратил внимание
[35]
командующего полком на этого совершенно "несознательного товарища", которому еще надо разяснить смысл свободы революционной армии, и оборвал дальнейший разговор. В сущности, мне открыто в лицо был брошен вызов, и в душе я сознавал, что у меня нет средств отпарировать его. Оставалось лишь произносить громкие слова и малоубедительныя речи. Оставшись ужинать с офицерами, я предупреждал полковника Быкова о крайней опасности в лице этого типа, но он надеялся, что справится с ним. Это, как я говорил, имело место 30-го июля.
1-го августа гвардейская стрелковая дивизия продолжала занимать позиции по реке Збручь в Подольской губернии. Гвардии 2 Царскосель-ский и 4-й стрелковые полки находились на позиции, а гвардии 1-й и 3-й стрелковые полки были в дивизионном резерве. Стояла великолепная погода. После ужина мы в штабе сидели на балконе помещичьего дома в Чемеровцах и наслаждались чудным вечером. В воздухе была особая мягкость, располагающая к отдыху и безделью. Полная луна своим феерическим светом направляла мысли к мечтам легким и воспоминаниям приятным. В двенадцатом часу мы большею частью разошлись спать. Никому не приходило в голову, что сейчас в двух верстах от нас разыгралась жестокая драма.
Между тем в это время были изменнически убиты своими солдатами два достойнейших офицера: командующий гвардии 1 стрелковым полком полковник Владимир Михайлович Быков и командующий 2 баталионом того же полка капитан Александр Сергеевич Колобов.
Эти печальныя сведения стали выясняться в следующей последовательности. Вскоре после полуночи меня разбудил начальник штаба дивизии полковник Шишкин и доложил, что из 1 полка передали по телефону, что командующий полком полковник Быков застрелился, но подробностей никаких не сообщили. Мне сразу это показалось крайне подозрительным, так как накануне я видел полковника Быкова веселым, жизнерадостным и очень заинтересованным в сделанном мною представлении об утверждении его в должности командира гвардии 1 стрелкового полка. Через некоторое время стало известно, что в полку был арестован под видом шпиона врач Криг, передового перевязочнаго отряда Красного Креста имени Родзянко, что в связи с этим произошли безпорядки, при усмирении которых сверх того не
[36]
то убит, не то застрелился командующий 2 баталионом того же полка капитан Колобов.
Немедленно по получении известий о безпорядках в полку полковник Крейтон, исполнявший должность командира бригады и находившиеся при штабе дивизии, обратился ко мне по собственному почину с просьбой о разрешении вернуться ему в полк для возстановления там возможного порядка. По прибытии в полк полковник Крейтон был лишен возможности непосредственно подробно донести мне по телефону о происшедшем и только позже ночью прислал для доклада офицера из штаба полка, которого сопровождали несколько стрелков, в качестве депутатов и соглядатаев. Из доклада присланного офицера, связанного присутствием стрелков, истинной картины узнать не удалось, но было ясно, что в полку произошли крупные безпорядки. На следующее утро я предполагал сам поехать в полк и присутствовать на панихиде по убиенным, но полковник Крейтон очень просил этого не делать, так как в полку возбуждение еще слишком велико и панихиды служить нельзя. Срочно вызванный из штаба корпуса военный следователь утром следующего дня не был допущен в полк для производства следствия. Одновременно я вел усиленные переговоры с штабом корпуса о высылке мне какой-нибудь части в сопровождении комиссара или членов корпусного комитета, которые помогли бы мне возстановить в полку порядок. Около двух часов дня прибыли ко мне два офицера 1 полка, которых полковник Крейтон незаметно выслал из полка, боясь новых эксцессов и которые подробнее доложили о всем происшедшем. Через них выяснилось, что бунт в полку продолжается, что тела убитых офицеров бунтующие не выдают, и что полковник Крейтон умоляет меня без вооруженной силы не показываться в полку, так как он ни за что не может поручиться.
Находясь с дивизией на боевой позиции, я своими силами не мог подавить бунт в полку, в виду чего я решил с присланными офицерами 1 полка срочно съездить к командиру корпуса и просить его об ускорении присылки каких-нибудь сил для водворения порядка в полку. В штабе корпуса я убедился, что никаких средств мне дать не могут, а в лице прибывшего вскоре комиссара армии я встретил человека, предубежденного против командного состава вообще и ищу-
[37]
щего причины безпорядков не в разлагающей системе, а в персональных винах офицеров, не умеющих влиять на солдат.
Руководствуясь приказом главнокомандующего о возстановлении военно-полевых судов и смертной казни на фронте, я разсчитывал на общую и радикальную перемену курса во Временном Правительстве и среди его представителей - комиссаров армии. В связи с этим я предъявил офицерам дивизии ряд требований по возстановлению дисциплины в частях. В таком же духe я докладывал командующему 7-й армией и командиру 2-го гвардейского корпуса перед вступлением в командование дивизией. При первом же преступном нарушении дисциплины я оказался изолированным, безсильным и неспособным защитить подчиненных мне офицеров. Мог ли я при таких условиях в дальнейшем принести дивизии какую-либо пользу? Предъявлять своим подчиненным серьезные требования я не считал себя болee вправe, только поддакивать толпе и подлаживаться под ее нacтpoeния и тем способствовать дальнейшему развалу армии я не имел ни малейшего желания. В виду означенного, я просил командира корпуса генерала Вирановского о моем отчислении в резерв чинов Петроградского военного округа. Взамен меня был назначен на должность начальника дивизии бывший ранее командир лейб-гвардии 1-го стрелкового Его Величества полка генерал майор Левстрем, который недели через три-четыре также был вынужден сдать дивизию.
Вся подкладка волнений в 1 полку несомненно заключалась в том, что его стали подтягивать и понемногу приучать к порядку. Это, конечно, не нравилось большевикам, ставленники которых уже начали всюду проникать, и которые систематически стремились к полному развалу старой армии. Временное же Правительство со своими комиссарами не хотело этого понять и надеялось всего достигнуть половинчатыми и колеблющимися мерами.
В штаб 7-й армии я прибыл 3 августа и встретил со стороны командующего армией генерала Селивачева полное понимание. Последний усиленно воевал со своим комиссаром и без стеснения говорил ему правду в глаза. Только 4 августа комиссар армии поехал в 1 полк. Он с места, с революцюнной точки зрения незаконно, накричал на стрелков, что они в присутствии его, правительственного комиссара, не встают, говорил речи и в сущности ничего не добился. Следствие
[38]
производить они не допустили и не только убийц, но и тела убитых офицеров не выдали. Я комиссару советовал действовать энергично - окружить полк, потребовать выдачи зачинщиков, а если таковое не последует, обстрелять артиллерией. На такие мероприятия он не решился. Вместе с тем комиссару армии очень хотелось найти незакономерность в моих распоряжениях, якобы вызвавших безпорядки. А потому, 5 августа, в присутствии представителя судебной власти штаба армии он мне сделал допрос, но, ознакомившись с моими распоряжениями, немедленно должен был отказаться от всяких обвинений лично против меня.
В пояснение своих распоряжений мною был представлен командующему 7-й apмией рапорт, от 4 августа 1917 года за № 123, следующего содержания:

Начальник гвардейской
стрелковой дивизии
генерал-майор Верцинский.
4 августа, 1917 г.
№ 123.
Штаб 7-й армии.
Командующему 7-ой apмией.
РАПОРТ.
В объяснение отданного мною приказа по гвардейской стрелковой дивизии, от 1 августа с. г. за № 105, имею доложить следующее:
В телеграмме Наштаюз от 13/VII за № 4065 в пункте 3-м указывалось: "Скот и лошадей отгонять с собой, посевы и снятый урожай жечь и ни в коем случае не оставлять противнику".
В телеграмме Главкоюз за № 4361, объявленной в приказании по 2 гвардейскому корпусу от 25 июля с. г. за № 128, в п. 6 сказано: "Вместе (с) отходом армии должны быть эвакуированы весь рогатый скот и все лошади, снятый урожай надлежит сжигать для чего особо назначенные команды должны получить инструкции заблаговременно и делать поджоги лишь одновременно (с) отходом наших арриергардов".
В приказе по 2 гвардейск. корпусу от 26 июля с. г. за № 117 (получен в штабе 29-30 июля) был указан
[39]
порядок заготовки фуража и продуктов (в том числе зерна для хлеба) собственным попечением войсковых частей в своих районах.
30 июля вечером в штаб корпуса вызывался начальник штаба дивизии, где ему было указано на некоторую тревожность и шаткость на Румынском фронте близ Окна, при чем было известно из немецких радиограмм, что немцы одновременно у нас взяли более 7 тысяч пленных. В связи с этим ставились некоторые активныя задачи корпусу для задержания против себя немецких сил.
Днем 31 июля была получена следующая телеграмма от командира 2 гвардейск. корпуса: "Категорически требую, чтобы в течение двух дней был снят весь хлеб в дивизионном тыловом районе до реки Смотричь. Для чего для снятия урожая до реки Жванчик назначить специальные воинские команды от полков, допускаемые боевой обстановкой, а далее до реки Смотричь назначить команды от всех тыловых учреждений и обозов дивизии, также требую принять самые энергичныя меры против расхищения урожая вплоть до наряда особых охранительных войсковых отрядов по Вашему усмотрению. Об исполнении донести. № 03856. Вирановский".
Так как порядок эксплоатации местных средств только что был подробно объявлен в приказе по корпусу от 26 июля за №. 117, то телеграмма 03856 от 31 июля с категорическим требованием убрать весь хлеб в два дня была мною понята как необходимость принятия энергичных мер по подготовке тыла в интендантском отношении на случай всегда возможного отхода при неустойчивости наших войск в последнее время.
На собранном мною 16 июля совещании представителей полковых комитетов (по 3 от полка и артиллерийской бригады) в числе других вопросов был поднят членом комитета гвардии 2 стрелкового Царскосельского полка вопрос о необходимости принятия заблаговременных мер на случай отхода и уничтожения местных средств, так как неорганизованность в этом деле ведет к полному произволу и способствует грабежам, каковыми изобиловали наши последние отходы. В связи с этим мною еще ранее отдано словесное приказание дивизионному интенданту о составлении описей местного скота и лошадей.
[40]
Для разработки вопроса крайне спешной двухдневной уборки хлеба было 31 июля собрано при штабе дивизии совещание дивизионного интенданта и начальников хозяйственных частей всех полков, артиллерии и всех тыловых учреждений. Выработанные на этом совещании соображения и вылились в прилагаемом за № 105 приказе по дивизии. В частности было решено пункты складов, собранного хлеба определить по соглашению с местными сельскими комитетами, устроив их в стороне от построек на случай уничтожения, "в случае неожиданного отхода, который не предположен".
Принятыми мерами предполагалось подготовить тыл дивизии на случай всегда возможного отхода в интендантском отношении точно также, как в инженерном отношении подготовляются тыловые позиции, которые, конечно, могут заниматься только в случае отхода. Кроме того более скученное расположение местных хлебных запасов должно было облегчить их эксплоатацию в будущем нашим интендантством. Одновременно при приказе № 105 объявлялись правительственные нормы хлебов, которые не подлежат отчуждению и оставляются населению на прокорм и обсеменение.
Казалось бы принятые в приказе № 105 мероприятия строго вытекали из ранеe отданных распоряжений и не должны были вызвать особых затруднений.
Деревня Теремковцы по западному берегу реки Жванчик была назначена для оказания помощи по сбору хлеба средствами гвардии 1-го стрелкового полка, по восточному берегу - передового перевязочного отряда Красного Креста имени Родзянко.
Вечером 1-го августа представитель отряда Родзянки доктор Криг, ведший переговоры о содействии в уборке хлеба с сельским комитетом дер. Теремковцы, был арестован стрелками 1-го полка, как агитатор и шпион, несмотря на наличие при нем соответствующих удостоверений личности и приказа по дивизии № 105.
В полковом комитете, куда был приведен арестованный доктор Криг, командовавшим гвардии 1-м стрелковым полком полковником Быковым была разъяснена личность доктора Криг, которого полковник Быков лично знал. Требование полковника Быкова об освобождении доктора Криг, к каковому присоединился и
[41]
полковой комитет, собравшейся толпой солдат исполнено не было; в виду настойчивых требований солдат об оставлении доктора Криг в полку под арестом полковник Быков был вынужден согласиться на оставлениe доктора Криг под арестом до утра в расположении 7-й роты. На другой день доктор Криг был освобожден.
Таким образом солдаты полка сразу отказались подчиниться требованиям командира полка и своего полкового комитета, а, пользуясь темнотой, некоторые ораторы полка возбуждали солдат против полковника Быкова, старавшегося внести порядок и дисциплину в полк, другие, чтобы внести побольше сумятицы, кричали, что немцы прорвали фронт, что нас атакует немецкая кавалерия и т. п., как это имело место в 3-м батальоне полка.
Со слов гвардии 1-го стрелкового полка штабс-капитана барона Будберга, после ухода солдат с арестованным доктором Криг полковник Быков продолжал сидеть в избe с полковым комптетом, имея вокруг себя под окнами возбужденную толпу солдат, выкрикивавших разные угрозы по адресу полковника Быкова. По имеющимся сведениям полковник Быков пытался уйти из избы, стараясь бежать через кукурузное поле, но был остановлен вооруженной толпой и убит, или под угрозой быть убитым застрелился сам, что в конце концов делает мало разницы. Капитан Колобов самоотверженно вышел усмирять и успокаивать солдат, и также был убит ими.
Считаю, что возмущение среди солдат гвардии 1-го стрелкового полка с убийством командующего полком полковника Быкова и командующего 2-м баталионом капитана Колобова явилось последствием систематического унижения и дискредитирования офицерского достоинства, полной безнаказанности солдат и утери армией даже слабых признаков дисциплины. Приказ по дивизии № 105 никакого значения для этого не имел и был использован зловредными элементами как повод, каковых всегда легко найти при желании.
Генерал-майор Верцинский.

П Р И К А З
Гвардейской стрелковой дивизии.
Ф. Чемеровцы.
№ 105.
1 августа 1917 г.
При сем объявляю телеграмму командира 2-го гвар-дейского корпуса: "Начдив 3 гв. и гв. стрелк. Категорически требую, чтобы в течение двух дней был снят весь хлеб в дивизионном тыловом районе до реки Смотричь. Для чего для снятия урожая до р. Жванчик назначить специальные воинские команды от полков, допускаемые боевой обстановкой, а далее до р. Смотричь назначить команды от всех тыловых учреждений и обозов дивизии, также требую принять самые энергичные меры против расхищения урожая вплоть до наряда особых охранительных войсковых отрядов по Вашему усмотрению. Об исполнении донести. № 03856. Вирановский".
Во исполнение изложенной телеграммы приказываю для уборки хлеба район дивизии распределить следующим образом:
1. Район от реки Сбручь до реки Жванчик убирается непосредственно полками дивизии, по усмотрению командиров полков и распоряжением начальников хозяйственной части, а именно:
  • а) Д.д. Бондаревка, Криков и Теремковцы, по западному берегу реки Жванчик, гвардии 1 стрелковым полком;
  • *).........................
2. Район от р. Жванчик до р. Смотричь убирается следующими частями и учреждениями:
  • а) д. Теремковцы, по восточному берегу реки Жванчик, Передовым перевязочным отрядом Красного Креста имени Родзянки.
  • *).........................
[43]
Для успешного выполнения работ по уборке хлеба частям и учреждениям войти в сношение с соответствующими сельскими комитетами.
Уборка должна производиться местным населением, от частей же и учреждений должны быть назначены команды и подводы для помощи населению. Пункты складов собранного хлеба определить по соглашению с теми же комитетами, устроив их в стороне от построек на случай уничтожения, в случае неожиданнаго отхода, который не предположен. К этим складам от частей и учреждений надлежнт выставить караулы для охраны хлеба от расхищения.
Подробные указания даны начальникам хозяйственных частей.
Об исполнении произведенных работ донести.
После уборки хлеба следует приступить к эксплоатации указанных районов, руководствуясь приказом по 2 гвард. корпусу от 26 июля с. г. за № 117, обязательным постановлением Главнокомандующего Юго-западным фронтом от 8 июля с. г. (которые уже разосланы во все части и учреждения дивизии) и выпиской из постановления Временного Правительства от 30 марта с. г.
Приложение: Выписка из постановления Временного Правительства от 30 марта сего 1917 года, приложение 1 к отд. 1 пункты 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7 и 8.
Подлинный подписал:
Командующий дивизией,
генерал-майор Верцинский.
Верно: И. д. начальника штаба,
Полковник Шишкин.

В дополнение к изложенному привожу выписки из полученного мною Впоследствии письма от офицера гвардии 1 стрелкового полка, бывшего во время убийства адютантом при командире 2-го гвардейского корпуса, генералe Вирановском, и находившегося в курсе всех событий в полку.
Полковник Быков, собрав полковой комитет, стал его после долгих прений склонять к освобождению доктора Криг. Во время заседания, происходившего вечером, изба была окружена толпою проте-
[44]
стующих стрелков, главным образом 2-го баталиона. Услышав гул толпы и протесты, полковник Быков вышел на крыльцо избы и приказал стрелкам разойтись. Они не только не исполнили этого приказания, но еще громче загудели. Тогда полковник Быков пригрозил вызвать пулеметную команду для разгона неповинующейся толпы. Этим видимо воспользовались руководители бунта. Полковнику Быкову и подоспевшему ему на помощь капитану Колобову было нанесено около 15 штыковых ран. Остальные офицеры, почти сплошь состоявшие из прапорщиков, не могли ничего сделать с разбушевавшейся cтиxиeй. Тела убитых были выброшены на берег реки и в течение ночи и ближайших дней подвергались оскорблениям со стороны толпы стрелков, плясавшей, игравшей на гармониках и т. п.
Полковнику Крейтону, вступившему после убийства вновь в командование полком, только через несколько дней удалось через полковой комитет уговорить солдат выдать тела убитых. Они были перевезены в дивизионный лазарет, гдe была отслужена панихида, после которой их отправили в Царское Село. Во время панихиды появились стрелки, демонстративно не снимая фуражек и отплевываясь в сторону гробов. Конечно все это проделывалось безнаказанно.
Одновременно комитет запасного баталиона полка в Царском Селе постановил воспретить привоз останков "врагов революции" в полковую церковь и похороны убитых на полковом кладбище. Тем не менее, минуя полковую церковь, удалось жертвы "безкровной революции" предать земле рядом с их доблестными полковыми товарищами, павшими в боях.
На требование начальства о необходимости применения строгих наказаний к зачинщикам следовали многоречивые телеграммы Керенского о недопустимости в свободной армии подобной расправы солдатами и угрозы применения самых строгих мер. Так продолжалось болee недели. Наконец после долгих совещаний, было решено, под видом перехода дивизии в другой район расположения, окружить отрядом казаков на большом привале гвардии 1 стрелковый полк, обезоружить его и потребовать выдачи зачинщиков. Диспозиция для походного движения была так составлена, чтобы другие части дивизии шли в большом отдалении от подлежащего экзекуции полка, и чтобы они не могли ему оказать содействие при разоружении.
[45]
Когда наступил день перехода дивизии в другой район, то все части дивизии не охотно исполнили приказ. Деревни были удобны в смысле расквартирования и стрелки говорили, что не к чему их менять. Все же после долгих уговоров удалось дивизии сдвинуть и части выступили.
Гвардии 1 стрелковый полк был остановлен на большом привале в лощине у шоссе, не доходя моста. Стали раздавать пищу. Неожиданно полк был окружен бригадой казаков с батареей. Начальник отряда потребовал сдачи opyжия к мосту на шоссе и выдачи зачинщиков. После некоторых колебаний, прекращенных очередью шрапнелей с высокими разрывами по бунтовщикам, полк повиновался. Сдали opyжиe и выдали человек 15-20 зачинщиков, отправленных в штаб армии для cодepжaния под арестом, следствия и суда. Последнего не было. Через некоторое время полку было возвращено оружие и он продолжал доживать свое существование, подобно прочим частям. С вoцapeниeм большевиков один из главных зачинщиков и убийц был выбран на должность командира гвардии 1 стрелкового полка.
8-го августа я представился генералу Корнилову в Ставке и подробно доложил о безправном положении командных лиц. В это время Корнилов усиленно вел переговоры о проведении ряда мер для оздоровления армии, при видимом сочувствии военного министра Савинкова, и сильно надеялся на успешность их прохождения. К сожалению, Kepeнский не понял благородных порывов Корнилова, а сам не был способен подняться выше вопросов личного самолюбия и интере-сов сохранения за собою власти. В поезде из Ставки в Петроград я ехал в одном купе с социал революционером Фонвизином, помощником военного комиссара Филоненко при Главнокомандующем В ответ на нападки на Керенского, Фонвизин сказал мне, что Керенский уже выдохся и что сами социал-революционеры решили его заменить Савинковым, при чем из его разговора вытекало, что Савинков и Филоненко вполне сочувствуют предполагаемым мероприятиям Корнилова.
Несмотря на явную несостоятельность Керенского, он еще после корниловского выступления даже среди военных находил себе сторонников. Горячо заступался за него честнейший, но увлекающийся генерал князь Георгий Николаевич Туманов, бывший во время революции по-
[46]
мощником военного министра и зверски убитый при большевицком перевороте; незадолго до октябрьского переворота мне пришлось слышать убежденную защиту Керенского из уст генерала Багратуни, начальника штаба Петроградского военного округа в дни переворота.
[47]













Пользовательского поиска
 
Архив проекта -> Верцинский Э.А. Год революции. Воспоминания офицера генерального штаба за 1917-1918 года. -> Командование Гвардейской стрелковой дивизией.
Designed by Alexey Likhotvorik 21.07.2012 02:44:46
copyright (c) 2003 Alexey Likhotvorik