Если до Кропивника наступление Каледина; было рисковано, как всякая операция в непосредственном соприкосновении с противником в горах, то дальнейшее движение на Исае становилось отчаянным делом: от Кропивника шла дорога на юг, и по этой дороге австрийская пехотная дивизия и дивизия кавалерии отошли из Борислава, а отошли они почти без потерь... Не подлежало сомнению, что австрийское начальство не замедлит потребовать от отступавших войск занятия важного перекрестка Кропивник. Движение Павлова, который должен был к вечеру 8-го октября прибыть в Кропивник, обезпечивало некоторую безопасность, но Каледин высказал убеждение, что Сводная каз. дивизия не выполнит трудной задачи. Поэтому приказано было обозам дальше не двигаться за дивизией, а вытянуться по дороге на Смольна; у Крапивника был оставлен небольшой заслон, для наблюдения (а не для серьезного боя): разбрасывать дивизию при данной обстановке было недопустимо; надо было смотреть только вперед. Около Ластувки противник оказал сопротивление. Одновременно обозначалось обходное движение австрийцами нашего левого фланга. В то время, как части вели бой на фронте, Каледин выехал с двумя эскадронами Белгородскаго полка на левый фланг. Горсть спешенных улан (около 70 человек) разсыпалась

[22]

в цепь и шла в контр-наступление. Каледин с начальником штаба стал на узкой дороге на южном берегу Стрыя, врезывающейся в небольшой холм, с которого открывалась панорама всей впереди лежащей местности. Откосы дороги были достаточно высоки, чтобы прикрыть стоящаго наблюдателя до плеч. В то время, как начальник штаба, наблюдая за ходом боя, стал за правым откосом, прислонившись к нему, Каледин стал по левую сторону дороги. Песок осыпался на местах падения пуль; в то мгновение, как начальник штаба обернулся к Каледину, 2 пули одновременно ударили в песок - одна в 1/2 дюйма перед грудью Каледина, другая в таком же разстоянии за его спиной. На просьбу перейти на другую сторону, откуда было столь же удобно наблюдать, Каледин не ответил, а лишь наморщился, оставаясь на месте. Зрителей тут не было и о пользе от подобного риска в смысле подъема духа войск не могло быть речи. Ниже будет указано на ряд подобных случаев.

Была ли у Каледина вера в неуязвимость или суевериe, или верил он в приметы? Несомненно то, что Каледин систематически становился там, где ранение его казалось наиболее вероятным. Когда стало темнеть, к недоумению обоих начальников поднялись со стороны реки, куда двинулась цепь спешенных белгородцев, 2 колонны большой длины. Так как стрельба, очень интенсивная сначала, уже 1/4 часа прекратилась, а донесений о ходе дела не

[23]

поступало, то можно было опасаться, что горсть белгородцев перебита.

Оказалось, что эти части взяли в плен остатки двух батальонов (более 1000 человек), перебив остальных, и вели их к своему начальнику дивизии. Эти два батальона наскоро погруженные в Вене на повозки, по словам пленного австрийского солдата, профессора венского университета, и высадившиеся утром этого дня в Турка, должны были спешно двинуться на поддержку своих частей у Кропивника. Люди не были обучены, при них не было опытного начальства. Вместо тыла своих частей, они неожиданно попали в плен белгородцев, которых не остановил вид такой массы противника. Не оказывая серьезного сопротивления, батальоны стали отступать и попали на берег реки Стрый. Некоторые люди пошли в воду: она. была холодная! - а тут еще меткая стрельба белгородцев. Австрийцы, не зная численности атакующих, сдались. Потом оказалось по 6 улан на каждые 100 пленных! Профессор объявил, что он ничего не понимает, что тут верно было что то не по правилам!. Как это они, не начав войны, ее уже закончили? Этому он впрочем был явно рад. Другой пленный - его товарищь. - разделявший этот взгляд, интересовался "где и как они будут спать".

Спрашивается, какой логикой руководятся современные организаторы войны, отрывая от дела элементы, которые, будучи непригодными для военного дела. понижают до низшей степени боеспо-

[24]

собность части и поглощают на свой призыв казну воюющего. А где логика при содержании в плену на истощенные средства, победителя таких людей, которые наносят явный вред армии противника, пока они в ней находятся!

Еще более разсудку вопреки такой образ действия в отношении отдельной личности. Всякий обязан жертвовать собой для спасения отечества. Но жертва осмыслена лишь, если она представляет ценность. При применении профессора, где его знания могли бы помочь делу, он в силу общей опасности должен был бы даже рискуя жизнью, как остальные граждане, исполнять свой долг. Но его послали в строй, где он ничего не умеет, не понимает и не может. По неспособности он делает обратное тому, что от него требуется - его постигает наказание. Это само по себе уже несправедливо. Но наказывает его, лишая свободы, не тот, в отношении которого он совершил преступление, а тот, которому он оказал услугу, не защищаясь и деморализуя своих товарищей. Между прочим, считат теперешний плен вместо истребления на поле сражения проявлением гуманности - заблуждение. Профессор и его товарищ имели мало шансов уцелеть после ожидавших их вшей, голода и сыпного тифа.

Вооруженные народы - абсурд и анахронизм. Скифы, кимвры, тевтоны, гунны и монголы Тамерлана были таковыми. Но в нынешний век военный инстинкт в массах пропал безследно, а без него из европейца можно сделать искусного воина, только действуя годами на его

[25]

психику - т. е. продолжительным сроком службы в годы, когда его личность еще не сформировалась. В грабителя он превращается мгновенно без подготовки. Только с молоду проникшиеся военным духом и дисциплиной могут быть полезны в строю. Все прочие портят дело, а не помогают ему. Несмотря на нынешнюю силу огня 70 молодых белгородцев убивают 500 и забирают 1.000 человек в плен. Это происходит оттого, что 200 австрийцев кадровых, способных сопротивляться, были задавлены 1.300 неспособными. Ничто не заразительнее массового заблуждения. Оно часто держится столетиями. И сегодня еще продолжают верить, наперекор стихиям, нелепости, выработанной в кабинетах. Война кондотьерами менее безсмысленна чем венскими профессорами.

[26]