Русская армия в Первой мировой войне
Архив проекта -> На войне -> Оборона моста под г. Алленбургом.
Русская армия в Великой войне: На войне.

V. Оборона моста под г. Алленбургом.

5 сент. утром командир полка полковник Отрыганьев вызвал меня в штаб полка (Кл. Шонау) и сказал мне, что, согласно секретного приказа дивизии, должна быть назначена от полка одна рота для выполнения особо важной задачи и он назначает меня. В мое распоряжение будут назначены: пулеметная команда, команда разведчиков и взвод артиллерии. Подробности я получу в штабе дивизии от начальника штаба, полковника Радус-Зенковича, куда я завтра, 6 сент., должен прибыть с ротой к 9 ч. утра, ротную кухню взять с собой. Для пополнения роты, взамен убитых и раненых, командир полка обещал прислать запасных. солдат.
Это назначение приятно польстило моему самолюбию и я мысленно давал себе слово, оправдать доверие любимого командира.
Рано утром поднял я свою роту, уже привыкшую к неожиданным походам, - сам вер-
[71]
хом, - повел ее кратчайшей дорогой к штабу дивизии. Конь мой Янус, с которым я не расставался во все время кампании, был очень горячий. Никогда я не пользовался ни стэком, ни шпорами, а только шенкелями, чтобы подбодрить его, но на этот раз, видя по часам, что я могу опоздать, я поспешил вперед, все прибавляя рыси и, наконец, нервничая, в первый раз хлестнул его стэком, чтобы скакать в карьер. Янус взвизгнул и помчался.
Ровно в 9 часов я был возле к штаба дивизии и вот здесь, когда я привязывал Януса к забору, он так крепко укусил меня в спину, что я вскрикнул от боли. Лошадь запомнила незаслуженную обиду и отомстила мне. Мне стало досадно и стыдно!...
Начальника штаба дивизии ген. шт. полковник Радус-Зенкович рассказал мне, в чем заключается задача и передал секретный приказ начальника 27-й дивизии от 22-го августа 1914 г. за № 24. На маленький отряд под моей командой: рота, сзади - батарея, команда разведчиков, пулеметная команда и команда сапер, возлагается оборона моста через р. Алле у г. Алленбурга после отхода всей 1-ой армии на восток. Приказывается оборонять этот мост до наступления превышающих сил противника, после чего, отходя, мост этот взорвать. В приказе указывались тыловые пути для отхода колонн 1-й армии на восток и последние пункты уже на немецкой границей, в Литве.
Прочитав этот приказ, начальник шта-
[72]
ба на словах передал мне, что в виду того, что настоящий каменный Алленбургский мост был немцами взорван, нужно принять меры к укреплению деревянного моста (построенного русскими саперами) и подъездных путей к нему, для прохода через мост всей 1-й армии и особенно тяжелой артиллерии. Для обороны моста в мое распоряжение, кроме моей роты назначены: 1-ая батарея 27-й артиллерийской бригады (подполковник Аноев), команда разведчиков 107-го полка (поручик Зубович), пулеметная команда 106-го полка (штабс-капитан Страшевич), подрывная команда 3-го саперного баталиона (штабс-капитан фон-Фиттингоф) и команда телефонистов 106-го полка.
Во время боя я непосредственно подчиняюсь командиру 107-го полка полковнику Орловскому, впереди боевого участка которого расположен мост. Связь держать со штабом дивизии. 1-ая армия пройдет через мост на этих днях. Указаны тыловые пути отхода ее из Пруссии далеко на восток.
Получив этот приказ, я поехал на встречу подходившей роты и с нею направился к г. Алленбургу. По дороги я еще раз внимательно перечитал этот приказ и мое сердце тревожно сжалось, когда я нашел строки о предстоящем отступлении 1-й армии. Что случилось там на фронте? Ведь нигде наша армия не разбита, везде сдерживаем немцев. Почему же мы бросаем Восточную Пруссию?...
Я не подозревал, что в это время немцы,
[73]
спасая свою Восточную Пруссию, сняли и привезли с французского фронта с Марны два свежих корпуса и кавалерийскую дивизию и, нанеся 15- 16-го августа поражение II-й Самсоновской армии, собирались обрушиться на нашу 1-ую армию.
Не доходя гор. Алленбурга, я расположил роту в сараях дер. Шиллен при самой реке, у моста. 3 быка (устоя) и настилка каменного моста, взорванного немцами при отступлении, лежали в реке; поэтому рядом был выстроен нашими саперами довольно основательный мост; наша 1-я армия при наступлении в Восточную Пруссию прошла не по одному этому мосту, а и по мостам выше Алленбурга у м. Лейссиенена и у Вехлау (где жел. дор.). Теперь же эти мосты, по стратегическим соображениям, были оба взорваны и почти вся армия должна идти обратно по единственному, Алленбургскому деревянному мосту.
Совместно с прибывшим ко мне саперным офицером, мы наметили план работ по укреплению моста и сооружению второго подъездного пути к мосту, специально для артиллерии. Моя рота, под руководством сапер, сейчас же приступила к работам. Не могу не отметить смелость и находчивость одного рядового еврейчика по установке козел в глубокой и быстрой реке, причем он едва не утонул.
Укрепив мост дополнительными "козлами", балками и новой настилкой, я распорядился его минировать, т.е. сделать все необходимые
[74]
приготовления к взрыву моста после нашего отступления.
Затем я, собрав всех взводных командиров, наметил на высоте, впереди моста, линию окопов для обороны, по обе стороны шоссе от Алленбурга на Клейн - Эйгелау; фланговые окопы давали перекрестный огонь, а окоп внизу обстреливал подход к мосту вдоль реки.
Когда вырыты были все эти окопы и ходы сообщения, я приказал измерить расстояние до ясно видимых рубежей и предметов. Между прочим, я распорядился вырыть один ход сообщения из окопов к мосту, вернее - к ручью, впадавшему в реку Алле. Ручей этот скрывался в прибрежных, густых камышах, могущих служить хорошим прикрытием в случае отхода роты из окопов к мосту. На вышке сеновала я устроил наблюдательный пункт с большим кругозором. Все эти работы заняли у нас полных два дня...
24-го авг. я обратил внимание на высокую полукаменную мельницу на горке у дер. Триммау впереди моста, могущую служить немцам прекрасным пристрелочным пунктом. Я решил взорвать ее и поручил это саперному офицеру. Подложили под основание ее динамит и пироксилин. Сильные взрывы смутили покой некоторых артиллерийских парков и полевых госпиталей. Прискакали оттуда к мосту испуганные офицеры и врачи верхом, спрашивая: где
[75]
немцы? Почему стреляет наша артиллерия? Я успокоил их, рассказав в чем дело.
Между прочим, в этот день я получил приглашение на обед в близ расположенный артиллерийский парк. Милая компания молодежи, причем только сам командир парка был кадровый офицер - штабс-капитан, а остальные чины - прапорщики - мобилизованные студенты. Обед был, взамен спиртных напитков, с русским квасом, очень вкусный и сытный. Настроение молодежи было веселое и победное. Много, хотя и шутя, говорили о скором посещении Кенигсберга, о красоте этого города, открытки с видами которого офицеры достали в Алленбурге.
Никто из них еще не подозревал о "тыловых путях"...
Но вот только что подали "сладкое", как командиру парка вручил приехавший ординарец пакет. Я видел как дрогнуло и побледнело лицо штабс-капитана. Он отпустил ординарца и приказал всем чинам не расходиться. Все насторожились. Затрещал телефон, вызывали из штаба артиллерийской бригады командира парка: приказ об отходе в тыл в первую очередь касался госпиталей и парков...
Когда командир парка сообщил об отходе назад, некоторое смущение было заметно у всех. Недоуменный вопрос: "что случилось?" отражался не всех лицах. Через пару часов парк уже выполнял свой тыловой путь!
На фронте, на линии Кенигсбергских вос-
[76]
точных фортов в это время шли непрерывные стычки с немцами; много оттуда провозили раненых, направляя их из полевых госпиталей в тыл, в Россию, и наша армия, под натиском свежих немецких корпусов, наконец начала планомерное отступление. Днем шли бои на эанятых позициях, а с наступлением темноты, под прикрытием гвардейской и армейской кавалерии, продолжался отход.
Для связи тыловых частей и учреждений с фронтом, у меня в Шаллене был промежуточный казачий пост из 3-х человек. Эти донские казачки, приезжая ко мне каждый день с фронта, сообщали разные новости о происшедших за день стычках, часто сильно преувеличивая наши успехи.
Однажды вернулись на ночь только двое, ведя за собой лошадь третьего. Я спросил: "где третий?" И вот, со слезами на глазах, бородатый донец рассказал: "сегодня Бог наказал Макарушкина за то, что вчера он снял с убитого в бою немца золотое кольцо... Шрапнель угодила Макарушкину в голову и он пал убитый недалеко от того немца, у которого он снял кольцо, а я ему еще вчера говорил: не тронь покойника, не бери кольцо, Бог накажет! Так оно и вышло!"
Началось отступление 1-ой армии. По ночам (25 и 26 авг.) непрерывно, но со строгим соблюдением дистанций, в полном порядке, неторопливо проходили пехота, артиллерия и небольшие части кавалерии. Проходили полки (со
[77]
знаменами в чехлах), со знакомыми офицерами, проходили разные штабы корпусов, дивизий, бригад. Тяжелые пушки сворачивали перед мостом на построенный для них моей ротой из подручного материала подъездной путь. Деревянный мост немного сгибался под грузом тяжелой артиллерии и я сначала очень волновался в эти моменты, опасаясь катастрофы, но потом успокоился, особенно когда вся тяжелая артиллерия уже прошла через мост.
В эти дни я много беседовал со своей ротой, подготовляя солдат к честному выполнению возложенной на роту боевой задачи: оборонять мост для прикрытия отхода своих войск. Я еще сам ясно не представлял себе, как удастся мне выполнить эту задачу? Надолго ли смогу задержать врага? Но я верил, что отлично стреляющая рота и уже закаленная в прежних боях и стычках с немцами, не дрогнет и не поддастся панике. Мне вспомнилось тогда, как одна рота сибирского стрелкового полка, в бою под Сандепу с японцами, своим метким огнем, остановила наступление целого полка. С другой стороны, я глубоко верил только в помощь Божию.
В это время фельдфебель мой разыскал где-то в городе, оставленную немцами пекарню и там 3 - 4 мешка белой муки крупчатки. Мобилизованные булочники-хлебопеки начали печь вкусные булки и я угощал ими проходивших знакомых офицеров. Целую корзину таких булок послал я в штаб дивизии и в свой
[78]
полк, потому что уже скоро месяц, как армия белого хлеба и булок не видела. Из штаба дивизии мне прислали в ответ корзину, наполненную фруктами и большой графин с хорошим квасом.
Когда через мой мост проезжал штаб дивизии, начальник дивизии генерал Адариди, благодаря за булки, посмеялся: "Вы и здесь продолжаете кормить нас вкусными вещами, как на полевой поездке в мае".
Командир полка полковник Отрыганьев проезжая мимо моих окопов, напомнил мне, обратить внимание на подступы к позиции. Это было очень ценное указание любимого начальника.
Я утром проехал верхом в сторону противника и оттуда наметил возможные подступы к моему мосту. На правом моем фланге, одним из этих подступов являлась околица м. Егерсдорф и самой деревни Шаллен, а на левом - узкая лощина, покрытая кустарником, где река Алле делает колено у Альтгоф. Это было очень важно и я, так сказать, дополнил свой проект обороны моста.
В виду немецкого шпионажа и скрытых немцами телефонов (наша разведка ловила их в погребах брошенных усадьб, а шпионов находила в возах с сеном или соломой), все предмостные здания, жилые и нежилые, были мною тщательно осмотрены.
После этого я еще раз обошел и осмотрел все расположение своей роты в окопах
[79]
и ниши для патронных ящиков; причем заботу о питании роты патронами возложил на фельдфебеля подпрапорщика Нагулевича.
Между прочим, заметил, что взводные командиры расстояния до определенных рубежей и местных предметов заботливо нанесли на дощечки-указатели, вкопанные на видных местах в каждом окопе. Перевязочный пункт по моему указанию устроен был ротным фельдшером у самой реки в погребе.
И вот, к вечеру 26-го августа, под натиском немцев, прошли через мост к городу Алленбургу последние части 1-й армии. Артиллерийская канонада, целый день гремевшая на юг от нашего фронта, затихла. По ту сторону моста оставалось только сторожевое охранение нашей 27-й дивизии - два баталиона 106-го и 108-го полков и небольшие части кавалерии. Наконец, в сумерки последними прошли и эти части и за мостом остался только я со своей ротой.
Начальник сторожевого охранения, подполковник нашего полка Г. М. Борзинский, проходя мимо меня через мост, пошутил:
- Ну, Александр Арефьевич, и дадут же вам немцы - мигом сметут вас!
- Не пугайте, Григорий Михайлович - сказал я, - вот лучше поторопите в штаб, чтобы скорее прибыла пулеметная команда.
- А вы не знаете, что это отменено штабом дивизии, чтобы пулеметы не попали в руки
[80]
немцев... вот почему я и говорю - "зададут вам немцы перцу!"
У меня неприятно сжалось сердце, хотя я старался и виду не показать, что расстроен.
Действительно, пулеметов мне так и не дали, а очень жаль... Скоро прибыла команда телефонистов нашего полка и соединила меня со штабом дивизии, а также с 107-м Троицким полком и первой батареей 27-ой артил. бригады, составлявшей аррьергард дивизии. 25-ая и 27-ая дивизии при этом отступлении составляли аррьергард 1-ой армии.
Уже совершенно стемнело, когда прибыла команда разведчиков 107-го полка во главе с поручиком Зубовичем. Я сейчас же выслал их вперед для разведки о противнике - двумя партиями в сторону Клейн-Энгелау и дер. Гундау.
Было часов 9 веч., когда я услышал перестрелку нашей разведки с немцами в направлении Клейн-Энгелау и получил первое донесение от поручика Зубовича, что немецкая разведка - партия самокатчиков, столкнулась с нашей у ручья (без названия), и после перестрелки, скрылась за местечком. Поручик Зубович остался у моста через ручей, где пересечение 3-х шоссе. У него убитых двое и раненых 6 чел. Я приказал поручику Зубовичу вернуться со своей командой в окопы к роте. 4-х тяжело раненых отправил в тыл. На намеченные мною заранее места впереди и на фланги выслал секреты.
[81]
Было тихо. В стороне противника изредка слышны были звуки колес, быть может передвижение артиллерии или обоза.
Недалеко от моих окопов было пересечение 3-х шоссе, на Шаллен, Гундау и Альт-гоф. Я приказал спилить и повалить здесь поперек шоссе три огромных дерева, чтобы немцы не могли сразу подкатить на грузовиках с орудием или пулеметом к моим окопам.
Совсем стемнело. Рота в это время в окопах ужинала: фельдфебель подпрапоршик Нагулевич, по своей инициативе, привез из 107-го полка походную кухню с супом и, таким образом, люди перед боем были накормлены. Команда разведчиков поужинала в своем полку еще до прибытия ко мне. Кухню отправили назад за мост.
И вот, думал я, подходит важный момент. Какое-то особенное чувство овладело мной; хотелось подвига! Я знал, что теперь смотрят на меня и мою роту все, кто прошел через мост: родной полк, начальство и 107-ой полк, составлявший аррьергард дивизии и расположенный сзади меня на западной опушке г. Алленбурга. Но я не знал, долго ли мне удастся с этой горсточкой любимых моих солдат, оборонять мост и задержать противника, ведь немцы могут в один миг смести роту! Я начал горячо молиться Всемогущему Богу. У меня была с собой маленькая иконочка Казанской Божией Матери, которой благословил меня мой младший сын кадет Валентин, когда я с ним рас-
[82]
ставался. А ему этот образок подарил Великий Князь Константин Константинович, - главный начальник всех военно-учебных заведений, - во время посещения им Полоцкого кадетского корпуса. Я со слезами просил Божию Матерь "покрыть нас Своим Покровом". И странно... после этой горячей молитвы я стал совершенно спокоен, всецело положившись на волю Божию.
Из бесед с моими взводными командирами я вынес впечатление, что люди хорошо подготовлены и вполне сознают предстоящую задачу. Все четверо сказали мне, что они ручаются за своих людей: "не трусы и все стреляют отлично", но беспокоятся за прибывших накануне запасных солдат. Курьезно, что начальство прислало это пополнение в полк совершенно без ружей! Рассуждало тыловое начальство так: "после Гумбиненского боя полки взяли тысячи немецких ружей и некоторое количество к ним патронов, значить этими ружьями можно вооружить присланных без ружей запасных. Но начальство забыло, что во 1-х Гумбинен остался далеки позади вместе со складом, отнятых у немцев ружей (около 8.000); во 2-x, к немецким ружьям нужны и патроны, а их было мало, и в 3-х - солдаты, как кадровые, так и запасные, обучались стрелять из русских, а не из немецких винтовок и т. д.
Грустную и немного смешную картину представляли из себя эти "дяди" - бородачи, в боль-
[83]
шинстве случаев, многосемейные пахари, отвыкшие от строя. Я накануне когда их прислали ко мне, долго и усиленно просил свое начальство, лучше убрать их - безоружных из роты, назначенной для важной боевой задачи, если нельзя их вооружить. Но ничего из этого не вышло.
В 3½ часа утра один из высланных вперед секретов дал мне знать, что в направлении Кл. Энгелау слышно движение войск, но куда они направляются, за темнотой, не видно.
Часа в 4 утра, когда стало рассветать и все было окутано густым, речным белым туманом, со стороны противника ясно послышалось цоканье подков лошади, приближающегося по шоссе, всадника, Я приказал постараться снять его, не стреляя, живым, чтобы звуком выстрела не выдать немцам нашего расположения. Но вышло иначе.
Не различая за густым туманом наших окопов, немец спокойно въехал в самую середину их... (окопы вырыты были по обе стороны шоссе), увидал куда он заехал... издал звук "ах" и сразу повернул коня, наклонив голову. Но в этот момент пуля, кого-то из невытерпевших наших солдат, поразила его и скоро он свалился с коня, а конь помчался в туманную даль...
Мне в окоп солдаты принесли каску убитого и "маузер". Это был первый наш трофей! При рассмотрении, найденной на убитом,
[84]
служебной книжки, оказалось, что это был немецкий полевой жандарм.
Рассвет увеличивался. Лежащие, вдали от речного тумана, высоты и холмы стали яснее обрисовываться... Вдруг, на одной из этих высот, на шоссе показалась густая колонна пехоты, впереди ее ехали три всадника. Я приказал открыть огонь. Расстояние до этой высоты было точно измерено и рота, буквально, смела эту колонну своим метким и частым огнем. Немцы в беспорядке бросились бежать во все стороны, очевидно не давая себе отчета, откуда посыпались тучи пуль!
Как важен был для роты, чисто психологически, этот первый успех! Нервное напряжение от томительного выжидания противника, сменилось у солдат, прямо, буйной радостью!...
Рассвело. Я взобрался на вышку сеновала над моим окопом и не отрывался от бинокля. Скоро я увидел, что немцы около двух баталионов пехоты наступают цепями и сзади колоннами (очевидно 3-й баталион в резерве).
Сейчас же по телефону я сообщил командиру 1-ой батареи подполк. Аноеву, прося его открыть огонь по колоннам противника. - Корректировать огонь, - сказал я, будем отсюда.
И вот, "затукали" и завыли очередями наши гранаты и шрапнели, летя через наши головы, в сторону немцев. Мой наблюдатель вольноопределяющийся Наумченко, с биноклем у глаз, сверху кричал мне о месте разрыва наших снарядов, я передавал это по телефону
[85]
подполк. Аноеву: "правее! еще правее!" или: "ниже!" "выше!" "еще выше!" "так хорошо!" "еще! еще!" Рота в это время держала точный прицельный огонь.
Таким образом, передние немецкие цепи были нами быстро рассеяны. Остановились и залегли и резервы их. Но в бинокль видно было, что они рассыпали новые цепи и открыли по нас огонь. Жалобно засвистали немецкие пули и "затакал" их пулемет, но пули летали беспорядочно, выше наших окопов, а пулеметные струи с визгом и стуком, как горох, ударялись левее нас в каменную стену соседнего, на холме, дома мельника, где я до этого боя провел несколько дней.
Вскоре открыла огонь, сначала полевая артиллерия противника, нащупывая наши окопы, а затем и тяжелая, сосредоточив огонь по мосту и по западной опушке города. Шрапнели все чаще стали разрываться над самыми нашими окопами. Появились раненые. По ходам сообщения они переползали к перевязочному пункту. Первым убитым в роте пулею в лоб (моментальная смерть!) был ефрейтор Афанасьев, родной брат старшего унтер-офицера Афанасьева.
Часов в 10 утра, под прикрытием огня своей артиллерии, немцы густыми цепями и колоннами поднялись и перешли в наступление, но рота и команда разведчиков открыли по ним такой убийственный огонь пачками, с точно измеренного расстояния, что немцы, понеся огромные потери, опять залегли.
[86]
В это время у меня случилось крайне неприятное замешательство с доставкой патронов.
Обеспечение роты патронами было возложено, как я уже упомянул, на фельдфебеля Нагулевича. Когда рота развила частый и даже пачечный огонь, запасы патронов в нишах окопов быстро израсходовались. Уже после первой атаки немцев, из всех четырех взводов ко мне стали присылать донесения, что половина патронов израсходована, а к концу второй атаки, что патроны кончаются. 107-й полк на мои просьбы по телефону, скорее прислать двуколку с патронами, отвечал, что уже выслана была двуколка, но при самом выезде перед окопами, ездовой убит, а лошадь ранена.
Мои люди, которых я посылал к этой застрявшей двуколке с патронами, не возвращались... Потом узнал я, что двое из них по дороге были убиты, а один пропал без вести...
Взволнованный этой неудачей, я просил 107-й полк выслать другую двуколку. Кто-то по телефону оттуда обещал "сделать распоряжение". Я нетерпеливо ждал и страшно волновался за исход обороны. Немцы в это время усилили свой огонь, а рота стреляла редко, и патроны все не прибывали...
Потеряв терпение и боясь, что из-за этого вся оборона моста может "провалиться", я накинулся на своего фельдфебеля, грозя расстрелять его, если он сейчас же не наладит до-
[87]
ставку патронов из 107-го полка. И вот, старый служака сам бежит через мост к западной опушке города, где был 107-й полк.
Там, как мне потом рассказывали троицкие офицеры, упал на колени перед командиром баталиона капит. Мартынцом и умолял, дать скорее патронную двуколку, иначе рота погибнет! Капитан Мартынец приказал заменить убитую лошадь, а двуколку с патронами дать фельдфебелю Нагулевичу. Таким образом он, лично правя лошадью, привез патроны через мост, под сильным огнем противника. Я расцеловал его за этот подвиг!
Быстро пополнены были запасы патронов во всех взводах и рота возобновила сильный огонь по атакующему противнику.
Цепи противника пытались обойти наш правый фланг, где деревня, но я сейчас же давал знать об этом подполковнику Аноеву и его батарея своим огнем выбивала их каждый раз оттуда! Вскоре дома здесь горели... Вместо меня на вышке сеновала корректировал теперь огонь батареи поручик Зубович.
Труднее выбить немцев было на левом фланге, в глубокой лощине с кустарниками, недоступной нашему обстрелу. Вот, именно здесь, выдвинутый вперед своим гнездом, пулемет мог бы защитить мост от обхода. Я еще раз пожалел, что не дали мне пулеметов. 8-ая рота 107-го полка, по моей просьбе (по телефону) одним взводом обстреливала
[88]
эту лощину, но это была стрельба на очень большое расстояние, более 2000 шагов.
Во 2-м часу дня немцы почему-то сразу прекратили ружейный огонь, их артиллерия тоже замолчала. В наших окопах послышались громкие разговоры и даже смех. Огонь почти прекратился. Но что это?! Я вижу в бинокль, что противник густыми цепями и сзади колоннами, двигается на нас шагом, выкинув, впереди огромный белый флаг и в передних цепях мелькают белые платки. Кто-то из моих солдат глупо крикнул: "они сдаются!" Но я успел крикнуть в окопы: "пачки, начинай!" и бросился к телефону, прося батарею открыть огонь. Поруч. Зубович корректировал этот огонь. Передние цепи с белыми платками упали и за ними идущие цепи были, буквально, скошены и немцы, усеяв все поле впереди окопов убитыми и ранеными, остановились - залегли... Исчезли белые флаги... и даже огонь они открыли не сразу. Некоторые убитые лежали, а раненые корчились в шагах 300-х - 200-х от наших окопов...
Какую бурю восторга вызвал этот успех в роте! Какие шутки и смех послышались из уст солдат! Особенно во 2-м взводе старш. унт. офицера Афанасьева. Этот богатырь - косая сажень в плечах, - особенно умел держать в руках свой взвод.
Во время боя, когда тяжелые снаряды начали разрушать окопы и появилось много убитых и раненых, испуганные запасные "дяди" -
[89]
бородачи начали охать и плакать как дети, a некоторые из них стали удирать и поползли из своего окопа по ходу сообщения... Двое из них приползли ко мне в окоп... Когда увидали меня, стали прямо рыдать!... - "Ваше Высокоблагородие! Ослобоните нас, увольте! Какие мы воители! У меня четверо детей! Ослобоните нас!" Сначала я бросился на них с револьвером, но потом опомнился. Я пристыдил их, напомнил о присяге, указав на молодых летами солдат-почти детей, мужественно сражавшихся.
Грустно и досадно было видеть эту картину! Я приказал им вернуться на свое место и горнисту сопровождать их...
Командиру 2-го взвода ст. унт.-оф. Афанасьеву я послал записку, укоряя его за беспорядок во взводе. И вот, как потом рассказали мне люди его взвода, Афанасьев, прочитав мою записку, освирепел! Кинулся к одному из этих храбрецов. - "Почему ты, борода, прячешься, ползаешь, срамишь весь взвод перед ротным командиром, а не стреляешь в немцев, с...с...?"
- "Да я не вижу их, господин взводный!"
- "Ах, не видишь?..." - закричал Афанасьев и тут же высоко поднял его на своих могучих руках над окопом! Немецкие пули быстро засвистали близко... близко...
- "Теперь видишь?!"
- "Вижу, вижу, г-н взводный", - отчаянно завопил "бородач" и сейчас же стал стрелять не только он, но и другие запасные, у которых были винтовки, взятые у раненых и убитых солдат. Полная дисциплина водворилась во взводе! Да,
[90]
с такими чудо-богатырями, как унт.-оф. Афанасьев, можно на войне чудеса творить!
С 3-х до 5-ти часов дня противник возобновлял яростные атаки, доходя почти до наших проволочных заграждений, но все атаки были ротой отбиты. Потери немцев увеличивались. Мы стреляли уже с постоянным прицелом.
Насколько силен был наш огонь на таком близком расстоянии, доказывает огромное количество расстрелянных в этом бою патронов (десять патронных двуколок: две своего и восемь 107-го полка); деревянные ствольные накладки коробились от раскаленных стволов ружей!
В это время поручик Зубович заметил в бинокль движение немецких колонн к северо-востоку во фланг 25-й дивизии. Я сейчас же сообщил об этом 1-ой батарее и она очень удачно обстреляла эти колонны, совершенно остановив их движение к 99-му Ивангородск. полку.
Около 5 ч. дня появился над нами немецкий аэроплан, стал кружиться и выбрасывать высоко над нами в синем воздухе какие то серые змейки, яблочки и т. п. условные знаки, очевидно указывая места расположения наших окопов, моста и нашей артиллерии. И действительно, скоро немцы сосредоточили на нас весь свой огонь. Я стал бояться за мост: "чемоданы" разрывались все ближе и ближе к нему!
В это время из мостового караула прибе-
[91]
жал ко мне саперный ун.-оф. и доложил, что провода из камеры для взрыва моста прерваны снарядами и, таким образом, взорвать мост при отходе будет нельзя. Я потребовал к себе штабс-капитана Фиттингофа, но унт.-оф. доложил, что он куда-то ушел из мостового окопа... Мысль об измене на мгновенье мелькнула у меня в голове ("Фиттингоф - немец!" Все мы тогда в начале войны заражены были этим подозрением), но я ее отбросил, сообразив, что шт.-кап. Фиттингоф, вероятно, первый заметил порчу проводов и лично принимает меры к исправлению, что потом и подтвердилось.
Но все-таки я заволновался. В приказе начальника дивизии мне определенно сказано, уходя, взорвать мост. Боясь ответственности, я по телефону донес начальнику штаба дивизии полковнику Радус-Зенковичу, что мост взорвать нельзя. После доклада начальнику дивизии об этом, полковник Радус-Зенкович лично по телефону успокоил меня, сказав, что при отходе роты мост будет разрушен огнем нашей артиллерии...
Во время этих переговоров мне случайно пришлось подслушать разговоры штабных офицеров. По адресу моей роты была сказана фраза: "а эта уфимская рота, конечно, обречена в жертву"... Произнесено это было самым благодушным и веселым тоном, а в этот момент у меня творился ад! Окопы снарядами немецкой тяжелой артиллерии совершенно разру-
[92]
шались; земля тряслась от взрыва "чемоданов"; дым от загоравшихся вблизи сараев застилал глаза; пули жалобно-ласково пищали и пели уже над самыми окопами, а сверху посыпал нас дождь осколков и больших "козодуев" шрапнели!... Число убитых и раненых увеличивалось. Крики и стоны тяжело раненых стояли в воздухе... Но, почему то, на этот раз, они не вызывали у меня сострадания, а только раздражали. Так, например, один солдатик-татарин приполз ко мне в окоп и видно сильно мучился от своего ранения: пуля попала ему в спину и застряла где-то около самого позвоночника; он визжал и плакал от боли, как ребенок, но я не только равнодушно, но даже с какой-то досадой смотрел на него, как на какую-то помеху, и думал лишь о том, как бы еще дольше не пускать немцев на мост... Сердце мое ожесточилось и вот, словно в наказание мне за это, разрывается вблизи бризантный снаряд и контузит меня воздухом в правую половину головы... В глазах потемнело, в ушах - звон... Я упал и на мгновение потерял сознание...
Когда очнулся, первая мысль была, что все потеряно, бой проигран, мы окружены немцами и отрезаны. Сейчас - плен... Я подло струсил, но... осмотрелся, пришел в себя, и вижу: около меня возится поручик Зубович, прикладывая к моей голове компресс, а фельдшер дает выпить какое то лекарство. Стало рвать желчью, но после рвоты я сразу почувствовал себя луч-
[93]
ше. Поруч. Зубович, вероятно, чтобы ободрить меня, говорит: - "А наша артиллерия прямо чудеса творит, в бинокль видно, что все колонны немцев, направлявшиеся к 25-ой дивизии, повернули сейчас на запад и скрылись.
- Ну, а мы как? Немцы сметут нас? - спрашиваю я, мрачно, с тревогой.
- А вот, - отвечает Зубович, - только что я подслушал по телефону разговор штаба дивизии со 107-м полком и голос начальника дивизии; "а что, неужели Успенский все еще держится?!".
Как только услышал я про эту фразу, какую радость и удовлетворение я почувствовал! Исчезло малодушие, я совершенно воспрял духом! Я бодро встал и проверил наличие людей и количество патронов во всех взводах.
Благодаря усиленному огню немцев, уже налаженная доставка патронов из 107-го полка, опять затруднялась.
Чтобы пополнить потери роты (особенно пострадал 2-й взвод унт.-оф. Афанасьева), я стал просить поддержки у командира 107-го полка и он уже приказал выслать в мое распоряжение одну роту, но в это время от огня немецкой артиллерии загорелись у меня близ лежащие здания и сараи, а главное, тяжелым снарядом сорвало вышку сеновала виесте с наблюдателем на землю, нас всех оглушило. - "Убит, убит!" закричали солдаты... Но, вот, из-за столба дыма, пыли, сломанных досок и осколков появляется вольноопределяющийся. Солдаты с хохо-
[94]
том закричали: - "Жив, жив!" - "Жив курилка! - ответил он. - Ваше высокоблагородие, немцы накапливаются справа у деревни и вдоль по реке пробираются к нам".
Я бросился к телефону, но в этот момент, взрывом другого тяжелого снаряда, разбивает весь окоп, где был телефон, засыпаются землей оба телефониста, а главное разбивается сам аппарат и, таким образом, связь со 107-м полком и 1-ой батареей - порвана! Не успел я опомниться, как из мостового караула прибегает подчасок и кричит мне: "Ваше В-родие, цепь противника пробирается сзади нас по берегу реки к мосту!"
"Скорей откройте там огонь!" кричу я и в эту минуту быстро решаю прекратить оборону и отойти за мост, чтобы не очутиться без патронов, отрезанным от моста и от своих, и не попасть таким образом с ротой в плен к немцам.
План отступления у меня был обдуман заранее.
Я приказал 1-му взводу подпр. Карпенко и мостовому караулу у реки, оставаясь в окопах, прикрывать огнем отход роты. Затем, воспользовавшись дымовой завесой от загоревшихся вблизи домиков и сараев, рота (три взвода) и команда разведчиков, по ходам сообщения и вдоль тростинков у ручья, под сильным огнем артиллерии, переходит через мост...
[95]
Редкие пули летели к нам со стороны реки, где немцы по берегу пробирались к мосту, но сильного ружейного огня и общей атаки для преследования нас - (как я ожидал и чего опасался) не произошло. Рота накапливанием постепенно собралась на заранее намеченный и укрытый от огня, сборный пункт, недалеко от окопов 107-го полка.
Было часов 7 вечера. Каждый взвод привел, или принес с собой своих раненых.
Пока я выслушивал подробные доклады взводных командиров о действиях и о потерях в каждом взводе, благополучно прибыл и 1-ый взвод во главе со своим героем-командиром подпрапорщ. Карпенко.
Теперь только, после доклада и расспроса людей 1-го взвода, я понял, почему немцы совершенно не преследовали нас. Оказалось следующее:
Немцы, узнав о совершенном прекращении огня из наших окопов и, видя горящие здания позади них, повидимому решили, что русские ушли и окопы пустые, и двинулись вперед к мосту огромной, беспорядочной толпой,
Карпенко, подпустив их совершенно близко, открыл со своим взводом в упор им сильный пачечный огонь и вся эта толпа, как скошенная, полегла, а отчасти разбежалась. Продержав еще несколько времени огонь, подпр. Карпенко благополучно отошел со своим взводом, потеряв несколько человек на мосту от флангового огня немцев, пробиравшихся все
[96]
ближе, вдоль реки, к мосту. Мостовой караул у реки тоже снялся и присоединился к его взводу, как мною было приказано ему ранее.
Собрав таким образом всю роту, я в горячих словах поблагодарил и роту и команду разведчиков 107-го полка за самоотверженность и храбрость, расцеловался с пор. Зубовичем и наконец добрался с ними до окопов 107-го полка благополучно; а была опасность, чтобы троицкие в начавшейся темноте, не открыли огонь по нас, приняв нас за немцев, что в первых боях и бывало (как напр. в конце Сталупененского боя).
Не могу я сейчас забыть, как восторженно встретил нас 107-й полк: фуражки летели вверх, офицеры и солдаты кричали нам из своих окопов: "уфимцы ура! уфимцы молодцы! шестнадцатая-ура"! Это была лучшая для нас награда! Измученные, землисто-зеленые, по-худевшие за эти сутки лица и воспаленно-горящие глаза моих солдат и особенно унт.-офицеров, прямо преобразились от этой неожиданной похвалы троицких - ближайших свидетелей нашего боя с немцами!
И действительно, все перипетии боя за мостом им были известны, потому что связь со штабом дивизии и с 1-й батареей 27-й арт. бриг. поддерживалась через 107-й полк.
В частности ближайшими посредниками и свидетелями обороны моста были: участники этого боя - команд. 1-й батар. 27-й артил. бриг. подполковник Аноев (получивший за этот бой
[97]
чин полковника); 107-го полка: начальник команды разведчиков поручик Зубович, получивший за этот бой георгиевское золотое оружие; командир 2-го батилиона капитан Мартынец, поручик Хмелевский, пор. Александров, командир 8-й роты шт.-кап. (фамилию его забыл) и штаба дивизии: поруч. Лапекин и шт.-кап. (фамилию тоже забыл).
Как только рота влезла в солидные окопы 107-го полка, я по телефону сделал доклад командиру 107-го полка о ходе боя, о геройских действиях команды разведчиков во главе с поруч. Зубовичем, о потерях и о том, что делается у немцев.
Потери моей роты выразились в 18 убитых, 28 раненых и 11 без вести пропавших. По докладу обо всем этом начальнику дивизии, сейчас же последовал приказ 27-го августа (ст. ст.) вечером: моста не разрушать, с рассветом 107-му троицкому полку перейти в наступление, 106-му полку поддержать это наступление. Но приказ этот, в виду общей обстановки, был заменен новым приказом: всей 1-ой армии продолжать отход на восток!
Стало темнеть. Артиллерийский огонь с обеих сторон не прекращался. Троицкие офицеры в своих окопах напоили меня чаем из "термоса". Чисто физически я "отошел", стало на душе легче, спокойнее. Чувствовалась удовлетворенность от всего пережитого и даже тихая радость от выполненного долга... Я отдыхал душой... Зарево близкого пожара освещало окопы...
[98]
Громкие раскаты смеха солдат привлекли мое внимание. На лужайке, около окопов, паслись молодые козел и коза и старый козел. Какой-то шутник-солдат завязал старому козлу платком глаза, чтобы он не мешал молодому козлу ухаживать за козочкой. Старый козел "в слепую" старался мешать им и делал при этом уморительные и неудачные прыжки. Солдаты, как дети, забавлялись этим зрелищем и неудержимо хохотали, совершенно забыв всякую опасность от разрывающихся кругом снарядов. Таков русский солдат!
[99]












Пользовательского поиска
 
Архив проекта -> На войне -> Оборона моста под г. Алленбургом.
Designed by Alexey Likhotvorik 21.07.2012 02:44:45
copyright (c) 2003 Alexey Likhotvorik