Русская армия в Первой мировой войне
Архив проекта -> Торнау С.А. С родным полком -> XXIII
Русская армия в Великой войне: Торнау С.А. С родным полком

Глава XXIII.
Возвращение в действующий полк. - Последние дни на фронте

Вернувшись в полк после почти годового отсутствия, я нашел в нем большие перемены. Генерал Дрентельн был уволен в отставку еще в первые дни революции, как лицо близко стоявшее к Особе Государя. Командовал полком один из самых доблестных наших офицеров полковник А. П. Кутепов. Многих из прежних моих товаришей я уже не застал в рядах полка.
Сентябрьские бои 1916 года и последние бои под Тарнополем унесли в преждевременную могилу: Холодовского (Юрия), Зубова 2-го, Мартынова (Дмитрия), Ратькова-Рожнова, Кондратенко, Ден, Мещеринова С. Н. и Митрофанова. Другие не захотели служить в тех невозможных условиях, в которых протекала служба и предпочли, пользуясь состоянием своего здоровья, либо уехать в заграничныя командировки, либо служить в штабах. Роты были заполнены молодыми прапорщиками.
Кутепов, по моем приезде, назначил меня начальником команды конных разведчиков и поручил наблюдение за маршевым баталионом. Маршевый баталион состоял из присланных недавно на укомплектование полка 2-х маршевых рот, прошедших полный курс политической подготовки в Петрограде и в планы которых входило немедленное заключение
[131]
сепаратного мира, конечно, без аннексий и контрибуций. В первые дни моего приезда в полк особых недочетов в смысле несения службы я не заметил. Солдаты были хорошо одеты, честь офицерам отдавали исправно, службу на позиции несли, как по старому. Никаких братаний с противником не наблюдалось и полковые разведчики даже производили набеги на расположение неприятеля, примером чего может служить удачное нападение на Гржималув-Могилу под командой Бутовского. Боевые части полка были расположены на территории Галиции. Обозы и вверенная мне команда - на Русской Земле. Комитеты в полку функционировали, но занимались почти исключительно хозяйством. Несколько наиболее словоохотливых офицеров присутствовали на заседаниях полк. комитета и к их голосам солдаты прислушивались. Первое недоразумение у меня , вышло по следующему поводу. Принимая команду конных разведчиков, я обратил внимание на очень плохую чистку и вообще на плохой уход за лошадьми. Обратясь к солдатам, я им указал на все недостатки и приказал принять меры к неповторению этого в будущем. Не успел я по окончании моей краткой речи покинуть плац, на котором все это происходило, как услыхал за собой голос одного из солдат: "Вишь, чего захотел. Это при старом режиме лошадей чистили, теперь не то время". Замечание было настолько нелепо, что я не мог не улыбнуться, но все же оно мне показало, что психология солдат, даже такой, хорошо сохранившейся части, уже не та, что прежде.
С маршевым баталионом у меня сразу начались неприятности. Там комитеты царили во всю. Помню
[132]
хорошо одного из председателей. Звали его Петров. Солдатскую кокарду на папахе он давно заменил лоскутком красного сукна и в таком виде появлялся всюду. В присутствии солдат он старался придать себе максимум значения и важности, и поэтому, что-бы произвести больше эффекта во время разговора со мной, он повышал голос почти до крика. Я с улыбкой его выслушивал, и это, повидимому, его еще больше раздражало. Однажды, не выдержав его крика, я ему сказал, что я не глухой и что если он желает со мной разговаривать, то пусть сбавит голос. Солдаты, стоявшие кругом, улыбались, слушая наш разговор и озадаченный Петров остался с разинутым ртом, пока я медленно прошел через толпу солдат и сел на мою "Венгерку", которую держал под уздцы верный Копнин.
Октябрь и начало ноября прошли без особых событий. Газет мы почти не получали и поэтому, сведения о событиях, происходящих в Петрограде и Москве, доходили к нам с большим запозданием.
Небольшие занятия происходили ежедневно и жизнь протекала более или менее нормально. Шла подготовка к выборам в Учредительное Coбpaниe и Петров принимал в этом самое горячее участие, чему я был искренне рад, так как это давало мне возможность видеть его все реже и реже.
В середине ноября настроение сразу стало более напряженным. В одной из многочисленных землянок резервных частей работал подпольный военно-революционный комитет большевистского направления, во главе которого стоял бывший рабочий Путиловского завода - Фальков. Сведения о происшедшем пере-
[133]
ворот, конечно, давно уже окольными путями, через "верных" людей дошли до Фалькова. С каждым днем деятельность этого комитета становилась все заметнее и заметнее. Солдаты как-то сразу распустились. Честь стали отдавать нехотя и не всегда. На офицеров стали коситься и установили за ними, согласно приказа того же комитета, неусыпный надзор. В 20-х числах ноября я сидел у себя на фольварке и читал книгу, как был встревожен сильным стуком в мою дверь. Открыв дверь, я пропустил в комнату недавно выбранного председателем ротного комитета 2-ой маршевой роты, громадного роста солдата, по фамилии Сабинин. Этот Сабинин, по профессии астраханский крючник, как полагалось, до революции отбыл свои стаж в тюрьме, не то за дезертирство, не то за убийство. Революция его освободила из тюрьмы и он сразу нашел широкое применение своим способностям. Встав в крайне воинственную позу посреди комнаты и подпершись в бок кулаком, он обратился ко мне с требованием об очищении для его комитета одной из лучших хат в деревне, отведенной под лазарет. Закончил он свою тираду заявлением, что он обращается ко мне в последний раз, так как скоро, весьма вероятно, ему не придется меня просить и что он сам будет в состоянии отдавать нужные распоряжения. Не дожидая моего ответа, он с тем же шумом вышел из моей комнаты. Признаюсь, посещение Сабинина меня озадачило. Дерзость его тона и манера говорить дали мне понять, что случилось что-то, о чем в штабе пока не были осведомлены. Несколько дней спустя, я узнал о том, что полу-
[134]
чен приказ за подписью нового главнокомандующего Крыленко об уничтожении чинов, орденов и о выборах командного состава. Приказ этот должен был быть отпечатан на следующий день и роздан в роты. Самое ужасное, оскорбительное и унизительное случилось. Людей, честно проливавших свою кровь, в течение свыше трех лет, в защиту своей родной земли, увешанных наградами за неисчислимые содеянные ими подвиги, лишали всего и ставили в положение париев, зависящих от милости солдатской толпы.
Приказ Крыленко был только лишь заключительным аккордом приказа № 1. Отныне Русская Армия в своем целом виде перестала существовать. Хотя за последние дни мы все готовились к каким-то чрезвычайным событиям, но эта новость была слишком тяжела, чтобы ее спокойно принять. В предвидении худшего, под председательством командира полка, было сделано тайком от комитета несколько собраний, на которых присутствовали старшие офицеры полка. На этих собраниях были вынесены постановления о полковом знамени, полковом имуществе и разработан подробный план действий офицеров. Вернувшись с камнем на сердце в расположение моей команды, я понял, что надобно действовать и времени терять нечего. Первым делом я вызвал моего вестового Сычева, заменившего прежнего Геймора и, обратившись к нему, попросил его в последний раз исполнить мою просьбу, добавив, что уже с завтрашнего дня, я приказывать ему ничего не имею права. Просьба моя заключалась в том, чтобы он сегодня же, взяв мои вещи, отвез бы их в Петроград. Сычев был глубоко растроган всем происшедшим. На
[135]
глазах его появились слезы и мы без слов пали в объятья друг другу.
Несколько часов спустя, он уже находился на пути в Петроград. Вечером я приказал собрать всю команду. С маршевыми ротами у меня никакой связи не было; ни они меня, ни я их не знал и не понимал. Это были солдаты новой формации, и я решил с ними не говорить. Когда команда была в сборе, я вошел в середину ее, и сказал, приблизительно, следующее: "Братцы, я вам больше не начальник. С завтрашнего дня, вам предоставлено право самим выбирать себе начальников. За прежнюю вашу бoeвyю службу низкий вам поклон". Глубокое молчание вoцарилось после моих слов, прерванное затем дружным: "Рады стараться". Через сомкнутые ряды, разступившихся солдат я вышел из помещения и направился к своему дому. По лицам солдат я заметил, что они были взволнованы и опечалены. Большинство из них были старые солдаты, видавшие виды во время войны и искренне любившие своих офицеров.
Утром, на следующий день, я был вызван в деревню Луе-Мале, где помещался обоз второго разряда. В хате занимаемой полк. Кузьминым, собрались несколько офицеров и в том числе командующий полком. Полковник Кутепов заявил собравшимся офицерам, что во избежание возможных эксцессов, он приказывает офицерам до опубликования приказа самим снять с себя знаки отличия и погоны.
План бежать при первой возможности и ехать на Дон, куда звал офицеров престарелый генерал Алексеев, был решен. Оставаться следовало лишь нескольким офицерам, выбранным на командные
[136]
должности, дабы они могли помочь своим товарищам уехать из полка. Когда я вернулся к себе на фольварк, пришел старший по команде и сообщил мне, что команда меня просит к ним. Едва я вошел, старший скомандовал: "смирно"! и сообщил мнe постановление команды о том, что она единогласно просит меня остаться ее начальником. Доверие этих простых, хороших людей, которых даже большевики не могли еще испортить, меня глубоко тронуло. В сердечных выражениях, я их поблагодарил за избрание, но тут же добавил, что они должны прекрасно понимать, что в таких условиях, я все равно остаться не могу, что сейчас армии нет, есть лишь громадная шайка людей, лишенная вождей и руководства и что начальником я себя никак считать не могу. Эти события произошли 1 декабря 1917 года. Выборы командного состава были закончены в один день и очень много офицеров остались на своихъ прежних местах. Командир полка был назначен писарем в полковую канцелярию, так как солдаты решили, из уважения к его ранам, что ему в канцелярии будет спокойнее. Новым командиром был выбран кап. Зыбин. Отличительным знаком командного состава служили красные нарукавники, на которых были белыми буквами вышиты названия должностей.
Почти сразу по получении этого знаменитого приказа пришел другой, в котором предлагалось уволить в запас армии солдат старших сроков службы, а также раненых.
Некоторые из офицеров, в том числе Кутепов и я, получили, на основании приказа о частичной демобилизации бумажки за подписью Фалькова (уже офи-
[137]
циального председателя военно-революционного комитета о том, что мы уволены в запас армии.
14 декабря, поздно вечером, простившись с командной, в сопровождении Копнина и 2 других солдат, я мчался в санях на станц. Войтовицы, держа направлениe в Полтавскую губернию, в имение моего хорошего друга и приятеля Н. М. Котляревского, надеясь у него временно отдохнуть и выждать дальнейших событий. Офицеры постепенно разъезжались, солдаты также и старый действующий полк фактически прекратила свое существование с 1-го декабря. Полковое знамя и небольшие офицерские кадры удалось спасти и все надеялись, что не далек день, когда снова все соберутся под сенью своего родного знамени.
В Войтовцах я попал в товарный поезд и на 5-ый день добрался до станции Хорол, Полтавской губернии. В Коростене, я простился с Копниным, который ехал к себе в Вятскую губернию, и последняя видимая связь с полком была прервана. Копнин с начала войны безотлучно находился со мной, очень часто в боях мы вместе рисковали своей жизнью. Обняв его на прощание, я ушел обратно к себе в вагон, когда услышал его возвращающимся. Он вторично обнял меня и голосом, прерываемым рыданиями, пожелал мне вceго лучшего. Где он сейчас, этот славный, честный Андрей Копнин? Может быть уже давно он спит в сырой земле, сраженный тифом или голодом, или может быть, как большинство других, служит в рядах красной армии, или же терпеливо ожидает восхода солнца над изстрадавшейся и измученной Родиной.
[138]












Пользовательского поиска
 
Архив проекта -> Торнау С.А. С родным полком -> XXIII
Designed by Alexey Likhotvorik 21.07.2012 02:44:45
copyright (c) 2003 Alexey Likhotvorik