Писать стратегический очерк кампании 1917 года русской армии вещь очень сложная. Здесь совершенно неприменим обычный план стратегических очерков, всегда сводившихся к детальному и микроскопическому исследованию театра военных действий, вооруженных сил сторон, их планов, развития операции, и, наконец, общих выводов и заключений, вытекающих из нее.

Анализировать боевые операции 1917 года вне развития революционных событий, дать им стратегическую оценку вне политической и не на основе последней беспредметно и немыслимо.

Это сознавал и автор, приступая к своей работе.

"Мне придется, пишет он в одном из своих примечаний,- невольно (подчеркнуто мною Р. П.) затрагивать политическую сторону событий. Во избежание недоразумений и упреков в одностороннем освещении, предупреждаю, что я буду касаться политической стороны исключительно с точки зрения влияния на ход военных операций и на боеспособность армии того времени".

Перефразируя известную русскую пословицу приходится сказать по адресу автора, что для него - "неволя пуще охоты". И рад бы он политику не тревожить, но "невольнои приходится это ему делать, ибо в противном случае стратегический очерк напоминал бы молчалинское "взгляд и нечто".

Вот эту политико-боязнь нам надо совершенно изжить. И особенно в военном деле. Армия-организм общественный, война прежде всего арена социально-экономических столкновений. Изучая войну, т. е. давая ей стратегическую оценку, не говорить о политике, это значит выбрасывать ребенка из купели вместе с водой.

Стратегия прежде всего политика в войне. И это особенно резко, наиболее выпукло проявляется в войнах революции.

Мыслимо ли стратегически изучать войны революционной Франции 1793-6 г.г., победные марши Наполеона в Европе, Отечественную войну, Северо-Американскую гражданскую и,

[3]

наконец, Великую эпопею гражданских войн в России в 1917-21 г.г. без анализа социально-экономической обстановки. Конечно нет.

Всякая война и армия не какие-то абстрактные, неизменные организмы, или абсолюты. Под колпаком чистой военной теории их изучать нельзя.

Это по своей природе глубоко-диалектические процессы общественного развития, в которых наиболее четко выявляется неразрывная связь между экономикой, политикой и системой вооружения данной страны.

Вот что пишет Маркс по поводу статьи т. Энгельса "Армия" в одном из писем к нему: "История военного дела дает возможность всего нагляднее подтвердить правильность нашего воззрения на связь производительных сил и общественных отношений. Вообще армия очень важна для экономического развития. Например, заработная плата впервые развилась вполне в армии, у древних. Равным образом у римлян лагерное имущество (pecuniae castrorum) явилась первой правовой формой, в1 которой стали признавать движимую собственность не отцов семейства. Также цеховой порядок корпорации Fabri (ремесленники при войске). Даже особая стоимость металлов и их роль как денег, повидимому, первоначально основывалась на их военном значении, после того как миновал Гриммовский каменный век. Точно также и разделение труда внутри одной отрасли промышленности было впервые проведено в армиях. Тут в сжатом виде - вся история буржуазно-общественных форм".

Для нас, марксистов, история военного дела в прошлом- это конспект "буржуазных общественных форм". Нашим современным историкам, стратегам пора поучиться у Энгельса методу и анализу исследования того или иного военного вопроса.

Как известно Энгельс оставил нам ряд блестящих работ по военному делу. Его стратегические анализы, всегда связываемые широким политическим освещением вопроса, изумляют своей глубиной и точностью современников. Задолго до конца Крымской войны он предопределил плачевный исход ее для России. Его статьи о франко-прусской войне приобрели такую популярность среди военных авторитетов, что взгляды Энгельса все лондонские газеты перепечатывали, и почти дословно. В конце августа 1870 года, он почти математически точно указывает на разгром армии Макк-Магона, что и произошло 2 сентября у Седана.

Чем же силен Энгельс в своих военных статьях. Марксистским методом освещения и изучения всякого вопроса.

Исчерпывающе исследовать то или иное общественное явление и определить его значимость вы можете только тогда,

[4]

если ваше исследование будет диалектично, объективно, научно и исторично. Бесспорно марксистский метод сочетает в себе все эти условия. Это наиболее объективный и научный метод каким располагает ныне человеческое общество в области социально-экономических знаний.

"Душу марксизма составляет его метод", говорит Плеханов в женевском предисловии 1905 г. к 1-му тому своих сочинений.

Глубоко прав Франц Меринг, когда он в своей брошюре "/Милиция и постоянное войско" утверждает, что "в военном вопросе более чем в каком-либо другом необходима интенсивнейшая пропаганда наших принципиальных воззрений. В этой области надо устранить колоссальное недоразумение и неясность. Чрезвычайно показательно и весьма нелестно для нас, что классические произведения нашей партийной литературы о войне, работы Энгельса и Бюкли, относятся к наименее распространенным их произведениям". Не во имя коммунистического ригоризма или партийного сектантства мы пропитываем и насыщаем марксистким мировоззрением всю науку в Советской России, но ради объективной научности, с целью окончательно разорвать оковы сословного тупоумия, религиозных предрассудков, подхалимства господствовавшим классам, каким была насыщена вся наука.

Знание не ради и не во имя господства одного класса общества над другим, а во имя господства всего, освобожденного от каких бы то ни было классовых группировок, человечества над силами природы, над стихиями вселенной- вот к чему ведет коммунизм.

Да простит меня читатель за некоторое отвлечение в сторону, но оно было неизбежно поскольку мне в предисловии приходится коснуться политической оценки, даваемой Зайончковским развернувшимся событиям в февральской революции.

Его политический анализ страдает крайним субъективизмом, отсутствием историчности и полным игнорированием необходимости изучать всякое явление в процессе развития и движения т. е. диалектически.

Такой анализ, конечно, не научен и ценность его минимальна. Беда-то именно и заключается в том, что политические события он не мог продумать марксистски, иначе говоря, не мог дать им об'ективно научного освещения. На развертывающиеся события он смотрит глазами профессионала войны-попавшего в какой-то стихийный водоворот, выбитого из своей колеи, горячего патриота армии, ненавидящего бо-шей и мечтающего о войне до победного конца. И вдруг революция.

[5]

Конечно для него она является непонятным (космическим) явлением.

Причину развала царской армии А. М. Зайончков-ский видит в...... неумелой политике военного и морского министра Временного Правительства А. Гучкова, обнаружившего "полное непонимание сути военного дела, соединенного к .тому же с большим самомнением и решительностью".

Слишком много чести для Гучкова. Не будь его развал царской армии "шел бы своим чередом. Процесс разложения ее был органически связан с ростом и укреплением февральской революции. Армия в те дни была ратным полем, на котором впервые пролетариат России после 1905 года открыто вступил в борьбу с классами капиталистов и помещиков.

Продолжение империалистской войны было в интересах последних, ликвидация ее-в интересах первых. Для этого капиталистам надо было укрепить боеспособность армии, сохранить дисциплину в ней; нам же-разложить ее, распустить по домам.

Царская армия в марте-мае 17 г. была тем чутким барометром, который наиболее точно и верно определял движущие силы революции и степень их организованности. Антагонизм солдатской массы к офицерству разве не является отражением разворачивающейся классовой войны между пролетариатом и капиталистическим обществом.

Временному Правительству противопоставляется Советская Власть, наступлению-братание, войне-мир.

Значение и роль Советов в февральской революции Зай-ончковским переоценивается. Нерешительной дряблой политике Временного Правительства он противопоставляет сплоченность, организованность и решительность в действиях Советов. Это не так.

Советы того периода; руководимые меньшевиками и эсерами, были скорее громоотводом для революционных сил, нежели его проводниками.

Весьма ценно приводимое автором признание А. И. Гучкова в письме к начальнику Штаба Главковерха Алексееву от 9 марта 1917 года, что "можно прямо сказать, что Временное Правительство существует лишь пока это допускается Советом рабочих и солдатских депутатов".

Советы солдатских и рабочих депутатов для Гучкова были сами организованные революционные массы и уже 9 марта, т. е. дней десять спустя после революции, он, как один из самых вдумчивых буржуазных политиков, предвидел ту роль, какую им придется играть по отношению к Временному Правительству. Не Советы вели восставшие массы за собой, а, наоборот, последние беспрерывно толкали их на путь более решительной и непримиримой борьбы с Временным Правительством.

[6]

Не даром генерал Данилов на совещании Главнокомандующих от 1 мая 1917 г. в Могилеве на Днепре (см. прилож. № 6) говорил, что "если стать на платформу меньшевиков (т. е. поддержать оффициальную линию, проводимую совдепами, где преобладали меньшевики-Р. П.) и повести деятельную пропаганду в армии, то мы бы имели успех" (речь идет о наступлении).

Генерал Аверьянов, соглашаясь с Даниловым, на том же совещании говорил, что "с лицами из совета рабочих и солдатских депутатов сговориться можно, что показал пример посещения его некоторыми известными членами исполнительного комитета, где за чаем открыл им положение вещей". Какая ирония судьбы.

Царские генералы ищут альянса с совдепами и в знак отсутствия идейных расхождений принимают платформу меньшевиков.

Вполне верно определил положение Советов на том же 'совещании генерал Гурко. "Советы также не имеют реальной власти и прислушиваются к велению черни" (т. е. по нашему пролетариата-Р. П.), говорит он. Этого не понимает автор и роль Советов февральской революции сводится у него к руководящей в то время, когда их движение вперед в лучшем случае было лишь бегом на месте.

За недостатком времени и места невозможно перечесть все недостатки и дефекты в анализе автором политической обстановки. Братание, июньское наступление, Корниловский мятеж, Кронштадтская республика и т. д. все это у Зайончков-ского освещается без какого бы то ни было экономического и классового анализа борющихся сил в революции и трактуется как исторически случайная политика тех или иных вождей.

Подобный субъективизм весьма вреден для научного исследования, ибо не дает верной точки зрения в понимании исследуемых событий.

И все же, несмотря на все вышеперечисленные недостатки стратегического очерка, мы должны быть признательны автору за его искреннюю попытку, хотя как он сознается и "невольную", стратегию связать с политикой. Пора. И в первую очередь нашим военным профессорам и преподавателям высших военных заведений.

Ценность работы заключается в Чгом, что тщательным изучением архивных материалов автору удалось восстановить фактическую сторону событий на фронте в период с февраля по октябрь 1917 года и тем дать возможность будущему историку этого периода использовать указанный материал.

Подводя итоги своей работы профессор Зайончковский вопрошает. "Можно ли сделать оценку кампании 1917 года в стратегическом отношении. Я думаю, что нет".

[7]

Верно, если под стратегическим очерком понимать то, что нам приподносилось десятки лет в военно-исторической и теоретической литературе. Совершенно не верно, если помнить, что стратегия-это не только "война двух регулярных армий, двух равных сторон", но и политика военного дела.

Хороший стратег должен быть серьезным экономистом и вдумчивым политиком.

Этих же качеств мы должны требовать от теоретиков ш историков военного дела.

[8]