Русская армия в Первой мировой войне
Архив проекта -> Соколов В.И. Характеристика командного низшего состава в войне 1914-1917 гг.
Русская армия в Великой войне: Соколов В.И. Характеристика командного низшего состава в войне 1914-1917 гг.

стр. 1
В настоящем очерке мне хотелось изложить характеристики тех низших начальников, которые во время минувшей войны в корпусах, где я служил, занимали низшие должности или были моими подчиненными.
Я вышел на войну начальником штаба Гренадерского корпуса. Дивизиями в то время начальствовали Постовский и Ставрович.
Постовский (Александр) был начальником I Гренадерской дивизии. Это был воспитанный, деликатный и немного штатский офицер Генерального штаба, благодаря продолжительной службе по передвижению войск, следствие его болезненного состояния он был несколько вял, но не манкировал службой, и дивизия его была в большом порядке, а офицеры относились с уважением и симпатизировали ему. За его порядочность и кажущуюся слабость, смешиваемую с деликатностью, его преследовал командир корпуса
стр. 2
Мрозовский и довел его в начале войны до первого удара, а потом и совсем выжил. В боевой обстановке Постовский держал себя также корректно, в чем ему много помогал начальник его дивизионного штаба Дядюша, который хорошо знал свое дело и был энергичным и дельным работником. К тому же Дядюша, состоя до войны преподавателем военных наук в военных училищах, хорошо знал теорию военного искусства. Наконец, командиром артиллерийской бригады у Постовского был Мамонтов, выдающийся артиллерист, отлично знавший теорию и практически артиллерийскую технику, живой, энергичный, смелый и отважный, притом благородный и высоко порядочный человек. В начале войны Мамонтов, как выказавший себя в августовский боях 1914 года с блестящей стороны и один из старших командиров, был назначен инспектором артиллерии 26-го корпуса, затем получил дивизию, а позже должность инспектора артиллерии в Особой армии Гурко; ле-
стр. 3
том 1916 года он был убит осколком бомбы с аэроплана у себя на квартире, когда вставал утром с постели. Удивительна такая судьба Мамонтова: в явной опасности под неприятельским огнем уцелел и погиб в своей комнате в сравнительном тылу.
Полками командовали Стаев, Госсе, Невражин и Герцык; бригадным командиром; вернее помощником и заместителем начальника дивизии был Дзичканец (Борис), так как другой бригадный командир Хольмсен был назначен начальником 53 второочередной дивизии, сформированной из запасных батальонов
[1]
1 Гренадерской дивизии; со своей дивизией Хольмсен попал в плен на Северном фронте, заработав предварительно Георгиевский крест.
Стаев, болгарин родом, сохранял все присущие этой национальности черты, был, что называется себе на уме, хитрый, осторожный и политичный с начальством, но во всяком случае умный, дельный, знающий и храбрый офицер Генерального штаба;
стр. 4
в бою командовал своим Екатеринославским полком с достоинством, был тяжело ранен 12 августа 1914 года при Высоке и получил за это дело Георгиевский крест.
Командир второго полка Госсе попал в строевые начальники из кадетского корпуса, где провел всю службу молодых чинов, по этому совершенно отстал от строя и военного дела, вдобавок оказался паническим трусом и погубил свой Ростовский полк 21 сентября 1914 года при Александрии, где бросил управление полком, сославшись на медвежью болезнь, за что и был немедленно отчислен от должности. Впоследствии через жену Мрозовского, которую умолила жена Госсе, Мрозовский дал ему удовлетворительную аттестацию, благодаря которой Госсе получил запасной полк.
Командир Перновского полка Невражин, гвардейский офицер, не обладал достоинствами, необходимыми для ведения полка и его заменял в бою находившейся при своей 2-й бригаде
стр. 5
бригадный командир Дзичканец. Невражина Мрозовский знал еще до службе в гвардии, не любил и третировал, а в августовских боях оскрблениями довел до удара, после чего полк принял Дзичканец. С офицерами Невражин держался бестактно, был груб, несправедлив и его в полку не любили.
Несвижцами комадовал также гвардеец, прослуживший достаточное время в военном училище, Герцык. Его также ненавидел Мрозовский и своими нападками в самом начале войны довел до самоубийства, о чем Герцык оставил посмертное письмо. Он был исполнительным и усердным командиром, но недостаточно опытным, а в боевой обстановке не успел еще проявить себя в должности боевого руководителя, прервав свою жизнь.
Вместо Герцыка полк получил Тяжельников, отличный и храбрый офицер Генерального штаба, но 27 сентября 1914 года при защите тет-де-пона моста через Вислу у Александрии был тяжело ранен, получив за это дело Георгиевский крест.
Дзичканец, затираемый Мрозовским за резкий язык, был отличным офицером Генерального штаба, отличным и опытным служакой, прекрасным стрелком, награжденный несколькими Императорскими призами за стрельбу. В сущности, как в мирное время
[2]
стр. 6
так и на войне, он правил бригадой вместо неопытных командиров. В бою он держался чуть не в передних цепях, не щадя себя и пренебрегая явной опасностью, подбодряя офицеров и нижних чинов; Георгиевский крест он заслужил недаром.
Дивизионами в I Гренадерской бригаде командовали Поморский и Карпов, а батареями - Куколь, Зайончковский,....... ..., Алалыкин, Смысловский (Михайло), Рклицкий.
Поморский был отличный серьезный артиллерист, образцовый служака, проникнутый любовью к солдату, заботившийся о его просвещении; пользовался общим уважением. К глубокому сожалению, он был убит во главе своего дивизиона в печальном деле 27 ceнтября 1914 года у Александрии, когда 1 и 2 батареи отходили к мосту; в д. Броновице, когда батареи были на походе совершенно неожиданно атакованы с фланга и тыла немцами, Поморский был убит одним из первых, и тело его осталось у немцев, так как батареи, не имея возможности развернуться в селении, попали в плен полностью.
стр. 7
Карпов был посредственным дивизионером, одним из многих, заурядным офицером, ничем не выделявшимся, скромным, поглощенным своей семьей и узкими служебными интересами.
Куколь был отличным и храбрым батарейным командиром, попавший в плен тогда же, когда погиб Поморский. Он был представлен к Георгиевскому кресту за бой 16 сентября 1914 года у Ольшанского леса, когда покинутый отходящей пехотой остался с батареей на позиции и поражал австрийцев на картечь. По какой причине он креста этого не получил, мне неизвестно, хотя заслужил его безусловно.
Зайочковский - живой, энергичный и храбрый командир, заслуживший Георгиевский крест за бой под Гораем 10 августа 1914 года, но также попал в плен с Куколем.
(Кто командовал 3 батареей - забыл. Прим. автора)
стр. 8
4-й батареей командовал Алалыкин, офицер с детства выросший в бригаде, где отец его был убит закинувшейся лошадью в 80-х годах. Алалыкин был потому предан интересам бригады. Батарея его проявила себя с выдающейся стороны в бою также 16 августа у Строкова, где вела огонь по открытой позиции; батареей тогда, впрочем, командовал Колпаков.
5-й батареей командовал отличный офицер с артиллерийским академическим образованием Михайло Смысловский, отлично помню его по боям под Ченстоховым, когда наблюдательный пункт Смысловского находился на дереве. Пункт этот был
[3]
открыт немцами и обстрелян; Смысловский перешел на другое место, оставив на прежнем свою старую дождевую накидку, по которой немцы выпустили 200 снарядов, доставив тем огромное удовольствие артиллеристам.
Командир 6 батареи Ркуцкий (Ркулицкий?) был еще молодой офицер, ничем, однако не выделявшийся.
В общем, офицерский состав в бригаде, как и в полках дивизии, был прекрасным, что надо отнести к стоянке - Мос-
стр. 9
кве; в части Московского гарнизона выходили из училищ лучшие воспитанники, которым не по средствам было служить в гвардии; традиция в частях была отличная.
2-й Гренадерской дивизией начальствовал Ставрович, Это был человек шатких нравственных правил, дерзок и нагл с подчиненными, подобострастен с начальством, лживый и вспыльчивый; офицеры прозвали его "сумасшедшим муллою" и переделали его фамилию в "Стервовича". В довершение всего он вздумал копировать Мрозовского и, как копия, оказался во многих отношениях, хуже оригинала. Наткнувшись на более наглого человека, чем он сам, Ставрович быстро стушевывался и сдавался. Он сильно надоедал своему начальнику штаба, отличному работнику и дельному офицеру Древину, но побаивался старшего адъютанта Генерального штаба Лукьянова, которого очень слушался. В боях, когда не вмешивался довольно-таки бестолковый Ставрович, дело шло гладко, благодаря работе Древина и Лукьянова, но вряд ли самостоятельное управление Ставровича принесло бы толк. Ког-
стр. 10
да 27 августа Древин был убит, вместо него остался Лукьянов и дело продолжало итти все же, несмотря на Георгиевский крест полученный Ставровичем за бой 27 августа под Тарнавкою, когда австро-германцы были решительно сломлены; карьера Ставровича так к закончилась на должности начальника дивизии, с которой он был отчислен.
Древин, на котором лежала главная тяжесть управления дивизией, был достойным во всех отношениях офицером Генерального штаба. Погиб он случайно, повидимому от своего же снаряда, когда в бою 27 августа, уже при очевидном повороте успеха боя в нашу сторону, вышел из окопов посмотреть по кому, повидимому бесцельно вел огонь пулемет Таврического полка. При перенесении тела его обобрали санитары, сняли шинель, из кармана кителя вынули свыше 3000 рублей казенных денег. Древин оставил большую семью без всяких средств к жизни. Впоследствии удалось выхлопотать для увеличения пенсии посмертное производство его в генералы.
[4]
Лукьянов, несмотря на подозрительный внешний семитский облик, выдавал себя за Кавказского казака, отличался настоящей храб-
стр. 11
ростью и по заслугам получил Георгиевский крест за бой под Новорадомском.
Бригадным командиром был обленившийся и не стремившийся к подвигам офицер Генерального штаба Малинко, человек не без способностей, но боевые тяготы пришлись ему не по вкусу и уже в октябре 1914 года по болезни он убыл в Россию, откуда не возвращался.
Командиром 2-й Гренадерской артиллерийской бригады был Копестынский; получивший академическое артиллерийское образование, знавший свое дело, но ничем не выделявшийся из общей средней массы начальников.
Полковыми командирами были Веревкин, Сурин, фон Зигель и Черемисинов, последние два - офицеры Генерального штаба.
Командир Киевского полка Веревкин, бывший гвардейский стрелок, прибыл в полк с уже сильно расшатанным здоровьем рамолика после паралича. Будучи вполне воспитанным человеком, джентельменом, он был слаб с подчиненными и находился всецело под влиянием старшего штаб-офицера и коренного Киевца Шепелева. По части управления полком в бою Веревкин был
стр. 12
слаб еще более, хотя обладал несомненной, но бестолковой личной храбростью, вылезая в передовую цепь и забывая об управлении полком, что, может быть, было одной из причин неудачных действий полка, поведших Веревкина к отрешению от должности. Таврическим полком командовал составивший себе известность как пулеметчик в Японскую войну, генерал Сурин, получивший за свои пулеметные действия Георгиевский крест. Как командир же полка он был слабым, будучи недалекого ума и неуравновешенного характера; боевое дело он также понимал плохо, но полку в этом отношении помогал бригадир Малинко. После Александрийского боя Сурин по болезни убыл в Россию и также не вернулся.
Командир Самогитского полка фон Зигель был дельным и серьезным командиром, с успехом руководил полком, но очень скоро получил повышение и сдал полк.
Командир Московского полка Черемисинов выделялся необычайным спокойствием, невозмутимостью, дело знал отлично и полком командовал с достоинством, пользуясь всеобщей любовью и уважением офицеров и солдат. Во время ночной паники
[5]
стр. 13
в августе 1914 года, начавшейся в соседнем второочередном полку, Черемисинов был тяжело ранен в живот, но излечился благодаря искусству столичных хирургов. Найденная при этом [пуля?] с круглой головкой, какие были во второочередном полку, вызвала общую радость в полку, что любимый командир был ранен не своею пулей. Офицерский состав и нижние чины во 2 Гренадерской дивизии были тех же прекрасных качеств, как и в I Гренадерской дивизии по тем же причинам, так же прекрасны были и полковые традиции, только почему-то во 2 Гренадерской дивизии офицеры жили более дружной семьей, чем в I Гренадерской дивизии.
Батареями командовали Подвинский, Левачев (Владимир), Тихомиров, Старооскольский,............,............,(забыл фамилии — прим. автора).
Всех их я знал очень мало, потому что до войны бригада стояла вне Москвы, в слободе Павловской, откуда офицеры
стр. 14
приезжали в Москву редко. В первом же бою у Щербинина Подвинский и Тихомиров были ранены, а батарея Старооскольского потеряла половину орудий, попав в засаду. Тихомиров за дело это получил Георгиевский крест.
В состав корпуса входил Гренадерский мортирный дивизион, которым командовал Левачев (Василий) и Гренадерский саперный батальон, которым командовал Томиловский, он же корпусной инженер.
Левачев был живой, энергичный, требовательный и подчас суровый командир, ревниво относившийся к своему дивизиону; заслужив в Японскую воину за выдающиеся подвиги Георгиевский крест, он с честью поддерживал репутацию Георгиевского кавалера, излишне бравируя презрением к опасностям, за что и поплатился в 1915 году, будучи смертельно ранен во время чрезвычайно смелой рекогносцировки. Дивизион его работал превосходно и грозно являл свою мощь.
В бою 27 августа 1914 года под Тарнавкою им была начисто уничтожена германская батарея. Ранняя смерть его вырвала у нас одного из лучших боевых артиллеристов.
Командирами батарей мортирного дивизиона Владиславский, также Георгиевский кавалер за Японскую войну, и ба-
стр. 15
рон фон Штеппель, сын известного Туркестанского героя, защитника Самарканда, были достойными подчиненными Левачева. Штеппелю в октябре 1914 года в Крушинах оторвало правую руку, которую пришлось отнять до плечевую впадину; поправившись от
[6]
этой тяжкой раны, он вновь явился на театр войны в роли командира 14 парковой артиллерийской бригады.
Томиловский, командир Гренадерского саперного батальона, которым командовал его отец, любил этот батальон поэтому как свою родную семью. Будучи отличным знатоком своего дела, одаренный светлым и острым умом, Томиловский был действительно выдающимся командиром, доведя свой батальон, свою вторую семью, до образцового состояния во всех отношениях, так что даже Мрозовский не мог ни к чему придраться. Подобрав выдающийся состав офицеров, Томиловский с первых боевых дней являл пример образцового самоотвержения, работоспособности до самозабвения. Следуя примеру достойного начальника также образцово и с выдающимся мужеством работали все офицеры и в первых же боях несколько человек заслужили Георгиевское оружие. Несмотря на слабое здоровье, Томиловский не жалел
стр. 16
себя, часто перемогался, но продолжал работать, не зная устали. Вскоре гренадеры-саперы заслужили почетную известность в корпусе: подвиг капитана Соколовского на Лежайской переправе, выдающийся подвиг подполковника Мельникова в Александрийском тет-де-поне, заслуживающий увековечения художником, самоотверженная работа сапер на разбитом немецкими снарядами Александрийском мосту через Вислу под огнем и по горло в воде, благодаря чему Гренадерский корпус избежал гибели — все это плоды мирного воспитания Томиловского и его примера в войне.
Не будучи военным инженером, Томиловский был настоящим боевым полевым корпусным инженером, лично руководил всеми инженерными работами корпуса с редким знанием дела.
Инспектором артиллерии корпуса на войну выступил Цыбульский, с академическим артиллерийским образованием, но со странностями нервного происхождения. Нa этой почве вследствие несдержанности Мрозовского позволившего еще во время переезда на войну сказать Цибульскому непозволительные дерзости, с Цибульским произошло полное нервное расстройство и едва доехав до театра войны, он еще до начала военных действий убыл по болезни в Россию, а на его место прибыл Гаитенов, начальник офицерской артиллерийской школы, которую он принял перед войной с должности инспектора артиллерии Гренадерского же корпуса. Гаитенов был старый холостяк, большой хлебосол, любитель прекрасно поесть, знаток своего дела с обширными теоретическими и практическими
[7]
знаниями и боевым за Японскую войну опытом, с академическим артиллерийским образованием. Человек большого ума, с хитрецой, большой дипломат, он, тем не менее, с трудом ладил с Мрозовским. Особою привязанностью Гаитенова пользовалась его собака, простой породы "Каштанка", с которой Гаитенов не расставался даже в походе. С успехом руководя действиями подведомственной ему артиллерии. Гаитенов, будучи выдвинут на пост начальника дивизии, не обнаружил к тому никакой способности, сам вскоре отказался от него и вернулся к артиллерийской деятельности на пост инспектора артиллерии армии. К чести Гаитенова надо сказать, что еще в мирное время он отказывался от кандидатуры на должность начальника дивизии. К подчиненным своим он относился сердечно, многим помогал денежно, пользовался любовью их
стр. 18
и их семейств. Правда, Гаитенов не прочь был иногда поинтриговать и слыл за хитрую лисицу. Со стороны Августейшего инспектора артиллерии он пользовался исключительным доверием и расположением.
Гораздо менее я могу сказать о составе начальников в ХVII корпусе, в котором после Гренадерского корпуса на должности начальника корпусного штаба я провел на войне три месяца, благодаря тому, что командир корпуса не отпускал меня из штаба корпуса в войска, а, следовательно, я и лишен был возможности лично и близко познакомиться с начальническим персоналом.
Дивизиями командовали Булатов и Крылов, первый с академическим артиллерийским образованием, второй - офицер Генерального штаба.
О Булатове я уже высказался в своих заметках о высших начальниках (стр.36-39). Здесь скажу лишь, что, несмотря на незнакомство с пехотным делом, Булатов начальствовал дивизией с большим апломбом и с честью; правда, ему много помогал исполняющий должность его начальника штаба отличный офицер Генерального штаба капитан Борицкий, редкий работник и дельный боевой и полевой офицер.
стр. 19
35-й дивизией начальствовал Крылов. Это был хитрый и ловкий человек, который любил рекламировать себя и позволил себе лично доложить Государю о деле своей дивизии во время нахождения в командировке в VIII корпусе в таком освещении, что получил лично от Государя Георгиевский крест, тогда как командир корпуса за это же дело собирался предать его
[8]
суду. Кроме этого креста, Крылов добивался еще награды за взятие Нового Корчина в декабре 1914 года, хотя всем было известно, что все руководство делом было им же поручено и блестяще проведено командиром 35 артиллерийской бригады Гобято. По назначению начальника штаба Крылова — Батранца — командиром Нежинского полка, к нему попал, совершенно ему под стать, Демидовский, который помогал Крылову по рекламной части, причем попросту врали в донесениях.
Инспектором артиллерии XVII корпуса был уже отставлявшийся от дела и обленившийся Развадовский, прежде всего ставивший на первом плане свои личный покой и удобства, дело же вел младший офицер Сотсков, разумеется по канцелярской части, потому что по счастливой случайности во главе 3 диви-
стр. 20
зии стоял знаток артиллерийского дела Булатов, которого по старой памяти, как бывший начальник Московского полигона, продолжал побаиваться Развадовский, а 35 артиллерийской бригадой временно командовал известный в артиллерии и вообще в военном мире выдающийся артиллерист Гобято. Поэтому Развадовский почивал на мирных лаврах, не забывая выпрашивать себе у Яковлева награды, в которых ему Яковлев все-таки отказывал или отпускал скудно. Развадовский был большой эгоист, прятал и не делился ни с кем своими запасами, кроме того был грязный циник, причем цинизм особенно старался проявить при женщинах, так что те в виду его положения и возраста не знали, как себя держать и отделаться от него. Стариком, впрочем Развадовского, несмотря на годы, нельзя было назвать, он хорошо сохранился и обладал отличным здоровьем. В общем он был совершенно бесполезен как высший начальник, но еще долгое время Яковлев не мог от него отделаться, пока, наконец, не сплавил его в отпуск, откуда Развадовский не вернулся.
3-й артиллерийской бригадой командовал Жаворонков
стр. 21
легкомысленный и малознающий человек, которого Булатов третировал и сделал только слепым исполнителем своих приказов.
35-й артиллерийской бригадой при мне короткое время командовал Мейснер, бесцветная личность, а после него временно принял бригаду славный Порт-Артурский герой, заслуживший там Георгиевский крест, известный артиллерист-академик Гобято. Это был безусловно выдающийся офицер с академическим артиллерийским образованием и вообще широко военно-образованный человек, с огромным боевым опытом, который он так талантли-
[9]
во поделился в своих литературных трудах со всеми, дорожившими военной наукой. К сожалению, здравые идеи, вынесенные им из опыта Японской войны, не нашли сочувствия в артиллерийском мире, что послужило к разрыву с ним Гобято, которому широко открыла двери академия Генерального штаба. Благородный по натуре, отзывчивой, простой в обращении, отличный товарищ, не знавший, предела мужеству и храбрости, Гобято был общим любимцем и всеми уважаем. Несомненно ему предстояла большая военная будущ-
стр. 22
ность, но неприятельский снаряд вырвал его из рядов столь любимой им армии в начале войны.
Другим дивизионом в бригаде сначала командовал, спившийся и неспособный Никитин, а по его отчислении за неспособностью, Георгиевский кавалер Maй, малоопытный офицер, а батареями Матвеев, Тидеман, Сушко, Федоров, Аксенов, Чачиков (Чачилов - ?). Никого из них я хорошо не знал.
Командирами пехотных бригад были в 3 дивизии: Осипов, в в 35-й - Ремезов.
Осипов был бездарный, нерешительный и панический начальник, хотя и имел академическое образование. Его всячески третировал Булатов, но в 1916 году все-таки выдвинул его на пост начальника одной из Заамурских дивизий, что совершенно непонятно и объясняется только особенностью характера Булатова: доставалось от него многим, но зла он никому не сделал; считаю, что в этом случае Булатов сделал зло, наградив будущих под-чиненных Осипова начальником без инициативы и без достоинств, то есть принес вред службе.
Полками командовали - в 3-й дивизии - Карнаухов,...,...,Музеус,...........(не помню - прим. автора).
Карнаухов, офицер Генерального штаба, дельный и храбрый, командовал Староингерманландским полкам с достоинством и
стр. 23
за бои впереди Нового Корчина заслужил Георгиевский крест.
Музеус, Георгиевский кавалер за Японскую войну, был заурядным армейским офицером, для которого высшая карьера должна была закончится батальоном, но благодаря кресту, он оказался во главе полка.
В 35-й дивизии полками командовали Пронин, потом Батранец, Кононович, потом Головинский, Бекаревич и Дорман, потом Сальков; из них Пронин был гвардеец, Батранец и Дорман - офицеры Генерального штаба, а Головинский - с академическим образованием.
[10]
Пронин ко времени моего прибытия в штаб ХVII корпуса лечился от тяжелой раны и находился под следствием за катастрофу с Нежинским полком в августе 1914 года, когда выдвинувшись без мер охранения в составе авангарда, полк на привале подвергся внезапному нападению и понес большие потери. Вследствие тяжелой раны Пронин был освобожден от суда.
стр. 24
Батранец, ленивый по хохлацкой натуре и малоспособный, командовал полком неудачно. Кононовича и Головинского я не имел времени узнать, потому что первый вскоре по моем прибытии yшел, а второй только что принял Болховский полк.
Бекаревич был ловким, но способным командиром, прибывшим в дивизию из соседнего Новоингерманладского полка. Дорман страдал паническими свойствами, склонен был преувеличивать опасность и потому не дал полку своим командованием ничего. Сальков обещал сделаться хорошим командиром.
Командир бригады в 35-й дивизии - Ремезов - в Японскую войну был в корпусе воспитателем, на войне был ранен в руку и ногу и из этих ран создал себе вывеску: носил руку для всех на перевязи и ходил с палкой, в действительности же раненой рукой рукоприкладствовал, а во хмелю забывал про палку. Вообще он был человек без твердых нравственных правил, любил прихвастнуть и призагнуть, особенно, когда нужно было рассказать о своей боевой деятельности, распорядительности и подвигах. На памяти осталась его темная история с драгоценностями в замке Потоцкого "Золотой поток". Во дворце этом, где жил Ремезов, брошенном со всей роскошной обстановкой, дивными карти-
стр. 25
нами и редким вещами, остался несгораемый денежный шкаф, в котором оказалось бриллиантовое колье, принадлежавшее какой-то знакомой Потоцкой. По ходатайству Потоцкой Ремезову было поручено наблюсти за вскрытием шкафа для выемки колье. Несмотря на понуждения начальства, Ремезов медлил под разными отговорками, в конце концов, по получению категорического приказа он выехал из дворца, загоревшегося якобы от попавшего немецкого снаряда, не успев исполнить приказ о вскрытии шкафа. Проверить справедливость донесения не представлялось возможным, потому что корпус должен был вслед за этим отходить к Кельцам. Ремезов же домогался Георгиевского креста за взятие Нового Корчина, где не оказал никакого отличия; втереть, как говорится, очки не удалось, после чего он стал хлопотать о переводе в другой корпус, в чем и успел, но там погиб, обходя окопы, будучи убит шальной, ружейною пулей.
[11]
Мортирным дивизионом в корпусе командовал прекрасный офицер Андреев, знающий, честный и благородный. Батареями командовали сравнительно молодой еще офицер Шахматов, ничем особенно не выделявшийся, и Тейт, известный поразительной рассеянностью, приводившей его к ряду самых невозможных и подчас комичных
стр. 26
положений; Ему ничего не стоило выйти на улицу без фуражки, а зимой не одетым в верхнее платье, рассказать неприятное тому же лицу, про которое это он слышал, принимая его в тоже время, за другое лицо; в молодых чинах, собираясь на царский смотр, он выехал в строй батареи в полной парадной форме забыв надеть рейтузы к общему удовольствию всей батареи.
Командиром 17 саперного батальона и корпусным инженером был выдающийся военный инженер Исаков, получивший все ордена за боевые отличия еще в Японскую войну, один из главных участников в составлении "Наставления для полевого инженерного дела", энергичный, отважный до излишества. Он был действительно начальником и руководителем инженерной деятельности в корпусе, стремясь лично проводить разбивку передовых войсковых укрепленных линий, не щадя себя, дело свое, как полевой инженер, с огромным боевым опытом, он знал в совершенстве и был враг всякой научной рутины и устаревших приемов. К сожалению Исаков был строптив с начальством и вообще имел неуживчивый характер, был вспыльчив и тогда резок. Эти свойства характера препятствовали выдвижению его и довели до катастрофы. Когда в штабе VIII армии открылась вакансия инженера армии, на которую Иса-
стр. 27
ков, как старший, и выдающийся, имел все права, но тем не менее должность предоставили младшему и без боевого опыта Ставицкому; умевшему за то угодить начальству, то Исаков, конечно, обиделся и не стеснялся резко порицать несправедливость начальства. Когда же выяснялось, что Ставицкий вел еще и интриги против Исакова, как своего естественного соперника, то кипучая натура Исакова не выдержала: публично в штабе армии он избил Ставицкого, о чем лично явился доложить Брусилову. Хотя Ставицкий исполнял должность начальника инженера армии и вообще не был начальником Исакова, но в поспешном судном разбирательстве дела подвели случившееся под оскорбление начальника и Исаков был разжалован в солдаты. Весной 1916 года заслуживший уже солдатский Георгиевский крест, Исаков был представлен Государю при приезде в Клевань и Государь возвратил ему чин полковника.
Теперь я перехожу к командному составу дорогой мне 14 пехотной дивизии, с которою я провел 2,5 года.
[12]
Я принял дивизию от старшего офицера Генерального штаба Глинского. В более молодые годы он имел репутацию способного штаб-
стр. 28
ного работника, но на войну явился уже устаревшим, отдававшим большую дань личному комфорту и удобствам. В управлении дивизией личной инициативы проявлял мало и от войск держался далеко, предоставляя распоряжаться начальнику дивизионного штаба, каким у него оказался выдающиеся офицер Генерального штаба Трофимов, обладавший высокой личной храбростью, стремящимся быть при войсках в опаснейших положениях, при чем он и погиб. Трофимова заменил Мейснер, большая умница и с большой инициативой, так что Глинскому можно было и не утруждать себя. Погубило его отсутствие мужества принять на себя самостоятельные решения во время тяжелых боев на р. Солинке, притоке Сана; постоянно обращаясь в таких случаях за указаниям высшего начальства и некоторые неудачи, особенно катастрофа с Минским полком, повели к отрешению Глинского от должности; по прибытию в штаб Одесского округа, благодаря старым связям, Глинский вскоре получил пост начальника запасных войск, в каковом и остался до конца войны.
вставка к стр. 28
Начальником дивизионного штаба я застал Мейснера, уже получившего назначение на должность командующего о Гренадерским Московским полком. Несомненный семит, Мейснер был дельным помощником Глинского, обладал умом, знаниями и самостоятельностью; Мейснер знал себе цену и своего не упускал: получив Георгиевское оружие он впоследствии усиленно домогался получения Георгиевского креста, по показаниям, данным по знакомству и, очевидно, по просьбе и, может быть, под диктовку самого Мейснера, оказались дутыми и в кресте Дума отказала.
Вместо Мейснера для временного исполнения должности начальника штаба был командирован старший адъютант штаба в дивизии капитан Борицкий. Это был отличнейший офицер генерального штаба, серьезный, смелый, работавший по убеждению и долгу. Лучшего начальника штаба я не желал, но, несмотря на мои неоднократные усиленные ходатайства, состоялось назначение Герарди, просидевшего до того времeни в тылу на службе по передвижению войск. Это был совершенно штатский человек, искушенный в службе Генерального штаба и не отдававший ей сердца. Для дивизии он все время был чужим и даже недоброжелательным человеком. С подчиненными у него отношения были сухие, натянутые, вообще характер и манера обращения были неприятны при полном неумении взяться за дело. При таких условиях я работать с ним не мог и
[13]
Герарди догадался уйти в 103 дивизию, а вместо него все-таки удалось провести Борицкого. К сожалению, на этот раз с Борицким явилась его жена, его злой гений, которая настраивала его на несвойственные ему выходки и в конце концов заставила уйти из дивизии, так как ей не удалось устроиться в лечебные заведения дивизии в качестве сестры милосердия.
Вместо Борицкого назначен был командир своего Волынского полка Андрианов, прекрасный офицер Генерального штаба, военный известный писатель, знаток своего дела, храбрый и с полным самообладанием офицер, хорошего характера, доброжелательный и снисходительный. До временного назначения он уже заслужил прекрасную боевую репутацию в полку. Работать с ним было приятно и легко.
Заканчивая перечисление начальников штаба, необходимо, по всей справедливости, упомянуть о старшем адъютанте штаба Вельтищеве, многократно и с полным успехом, иногда весьма продолжительное время, исполнявшего обязанности начальника дивизионного штаба. Еще в чине поручика, в качестве прошедшего 2 курса военной академии Вельтищев обратил на себя внимание, как честный, добросовестный и знающий работник, который трудился не за страх, а за совесть. Пополнив академическое образование неоценимым боевым опытом, Вельтищев к концу войны был вполне подготовлен к должности начальника штаба дивизии, на которую я выдвинул его после Андрианова и только служебная "молодость" помешала этому назначению, которое он вполне заслуживал.
окончание вставки стр. 29
помощниками моими по командованию дивизии были командир пехотной бригады Горелов и артиллерийской бригады Затрапезнов, оба уже старые люди, старые служаки. Горелов был типичный бригадир мирного времени, для которого эта архирейская должность составляла венец службы; несведущий, без инициативы, дряхлевший и ожиревший, он исполнял все, что ему подсказывал или просто делал за него его адъютант, молодой, но с большим самомнением офицер Завалиевский, которого он и увел с собой после одновременной и сомнительной контузии при обстреле с. Югошлак 25 марта 1915 года, а затем более не появлялся занимать вакансию, которая была замещена спустя только полгода. Безполезный в мирное время, Горелов был балластом, мертвым грузом для военного времени.
[14]
Вместо него прибыл Меллер, которого я знал с молодых чинов. Это был человек долга, в высшей степени порядочный и воспитанный, мужественный и исполнительный, но не обладавший большой самостоятельностью, а после контузии на войне в голову, еще и с расшатанным здоровьем; тем не менее, как помощник начальника дивизии, он был безупречен, но вряд ли мог с успехом исполнять эту должность самостоятельно, да еще с подорванным здоровьем. Это сознавал и сам Меллер, что и побудило его в мое отсутствие весной 1917 года на вопрос корпусного командира, соответствуют ли своим должностям командиры частей дивизии, ответил, что все соответствуют, кроме него самого Меллера, который им самим признается никуда не годным, после чего Меллер подал рапорт об отчислении от должности по болезни. В частях дивизии Меллер пользовался большой любовью и уважением и, в свою очередь, очень сердечно к офицерам и солдатам. Вместо Меллера бригадным команди-
стр. 30
ром был назначен Богаевский, георгиевский кавалер, прекрасный офицер, дельный, храбрый, энергичный, в высшей степени добросовестный, очень скромный. К крайнему сожалению он пробыл в дивизии недолго, перейдя накануне 9-11 июля 1917 года в свою коренную дивизию на должность бригадного командира, чем я воспользовался для возвращения Meллера, значительно поправившегося и тяготившегося своей службой в резерве Одесского округа. Возвращение Меллера в дивизию состоялось уже после моего отъезда в 4 Сибирский корпус, но дивизию Меллер так и не получил, потому что после получения Андриановым корпуса дивизию принял командир Замосцского полка, а ранее начальник штаба 15 дивизии Дроздовский. Но после отъезда Дроздовского в отпуск, из которого он не возвратился, дивизией временно остался начальствовать все-таки Меллер - вплоть до расформирования при демобилизации дивизии, которую он в составе 4000 штыков привел со знаменами и даже денежными ящиками на мирные стоянки в Бессарабии, простившись с дивизией и с службой в армии окончательно весной 1918 года.
Оригинальная выходка Меллера - заявление о своей непригодности лично начальству - была уже не новой: еще в июле 1916 года, сильно разболевшись, он подал мне рапорт об отчислении по болезни, настаивая в рапорте, что чувствует себя никуда не годным; я уговорил его тогда переменить
[15]
редакцию рапорта, но через год в мое отсутствие Меллер все-таки устроил себе самосуд.
стр. 30
Командир 14 артиллерийской бригады - старик Затрапезнов - отлично знал свое дело и, позволяя себе сибаритствовать вне боев, во время боев проявлял полную и самоотверженную энергию, совершенно возрождаясь и был действительно надежным командиром. По своей части я по совести аттестовал его достойным для выдвижения на высшую должность инспектора артиллерии, которую он и получил в начале 1916 года и затем совершенно несправдливо был уволен со службы за престарелостью при известной смене начальников штатским министором Гучковым. Проведя большую часть службы на Кавказе, Затрапезнов сохранил и свои прекрасные Кавказские традиции, был честным и скромным служакой, не нажавшим на службе ни одной копейки, прекрасный семьянин. К подчиненным он относился хорошо, но был требователен.
Командирами полков я застал Мустяца, Казачинского, Григоровича и Офросимова. К глубокому сожалению, Мустяц был только временно командиром Волынского полка; это был достойнейший человек, настоящий беззаветный герой, беспредельно храбрый и честный, преданный родине, долгу и своему родному
стр. 31
полку, где он пользовался всеобщей любовью, авторитетом и уважением. Любой солдат мог видеть Мустяца с палкой в руках в самых опасных местах в бою: он и погиб на форту Перемышля, стреляя из винтовки как простой солдат, будучи смертельно ранен ружейной пулей в лоб. В бою у Лупкова в начале мая 1915 года он последний пробился с остатками полка в числе 110 человек и со знаменем из арьергардного окопа. Но несмотря на такие исключительные качества и самые настойчивые мои представления не удалось его провести на должность командира Волынского полка, командиром был назначен фон-Эзеринг. Ужe после смерти Мустяца, мне удалось выхлопотать ему давно и не paз заслуженный Георгиевский крест и чин генерала для увеличения пенсии вдове.
Фон-Эзеринг был типичный латыш, говорящий по-русски с большим акцентом, умный и заслуженный офицер Генерального штаба, держался с большим достоинством и тактом. Боевое дело понимал, обстановку в бою оценивал правильно, не нуждался в указаниях, но не любил собой рисковать. В общем он был достойный командир и на своем месте, за полк стоял горой, чего полк
[16]
вполне и заслуживал, ревниво поддерживая свою старую боевую славу.
стр. 32
С назначением Эзеринга на штабную должность, полк принял офицер Генерального штаба Андрианов, известный талантливый военные писатель, чрезвычайно способный самоотверженный и храбрый, правильно оценивавший боевую обстановку, не терявшийся в самых тяжелых обстоятельствах и 6 июня 1916 года лично остановивший опрокинутый в лесном бою полк у с. Михайловки за что и получил Георгиевский крест. В полку он вскоре заслужил общую любовь, уважение и доверие, которые достойным образом оправдал. Обладая прекрасным даром слова, Андрианов умел говорить с солдатами и был настоящим Волынцем до духу и сердцу. Это был действительно выдающийся начальник, так его оценило и начальство, быстро выдвинув на должность начальника корпусного штаба, а затем начальника дорогой его сердцу 14 пехотной дивизии - вслед за моим назначением командиром корпуса.
От Андрианова полк принял старший штаб-офицер в дивизии Подольского полка Дурасов, которого мне удалось про-
стр. 33
вести, потому что Дурасов временно и о полным успехом перекомандовал всеми полками дивизии и потому был известен с отличной стороны и высшему начальству. Это был скромный, честный и храбрый офицер прошедший всю строевую тяжелую лямку армейского офицера. Спокойный в обычной жизни и в бою он держал себя с большим достоинством и, заслужил также любовь и уважение в полку. На него можно было положиться.
Ко времени моего прибытия 54 Минским полком командовал Казачинский, уже представленный к отчислению за неудачу в полку на р. Солинке, в которой, по моему мнению, был совершенно не виноват. На меня он произвел в впечатление заурядного строевого командира полка, но отнюдь не дурного, и, во всяком случае, лучше многих из командиров, которым посчастливилось избежать отдельных неудач в полку. Вместо него прибыл гвардеец Тришатный, по внешности воспитанный и выдержанный, но лично бивший солдат, очень богомольный, до ханжества, плохо владевший собой в бою и потому требовавший подбадривания и поддержки. В полку его недолюбливали, хотя и не было проявлений недовольства. Тришатный любил побарствовать иногда даже в боевой обстановке, за что ему от меня один раз порядочно досталось при поверке мной позиции полка у Ржички
[17]
в начале 1915 года, на которую он, до моего прихода не потрудился придти посмотреть, несмотря на исключительные условия предстоящего арьергардного боя.
Прокомандовав полком около полутора лет, Тришатный получил повышение и полк принял из глубокого тыла бывший комендант штаба Юго-Западного фронта Тищинский. Это странное назначение не бывшего в боях человека и проведшего долгую службу на штабных должностях конечно надо объяснить личным желанием Главнокомандующего фронтом Иванова, но к чести Тищинского надо сказать, что он приложил все усилия к скорейшему овладению боевым опытом. Будучи человеком умным, способным, видавшим многие виды, Тищинский вскоре сумел поставить себя в полку на должную высоту, а своим особыми заботами о солдатах, заслужить их любовь, как отец-командир. По части боевой, конечно, опыта у Тищинского не было, но он держался в бою с достоинством, был на своем месте, яв-
стр. 35
лял хороший пример подчиненным. Тищинский любил и умел говорить с солдатами, стараясь поддержать в них сознание долга и любви к родине, а также честь и старую славу полка. Но "на всякого мудреца довольно простоты": во время революционного периода Тищинский не сумел разобраться в событиях и в погоне за популярностью перешел в крайность: сближение с солдатами в полку вылилось благодаря этому в панибратство и в ложную игру в равноправие, которую солдаты умеют сердцем отличить от искренней и которая никогда не достигает цели, но, наоборот, роняет только престиж начальства, а с ним и уважение к нему. Без всякой нужды Тищинский стал сниматься со всеми, ротами и командами, комитетами, офицеры стали ходить обнявшись с солдатами, бороться с ними, играть в карты. В результате твердый и прекрасный полк стал расшатываться: две роты отказались итти на поддержание разведчиков, потом весь полк отказался стать бивуаком на новом месте и стал только после моего обращения к баталионам в отдельности.
стр. 36
В Минском же полку на проводы Тищинского, получившего бригаду в 13 дивизии, впервые офицеры пригласили солдатские комитеты, которые, к чести их, держали себя при этом, за малым исключением, корректно, но видимо, чувствовали себя неловко, зато нашлись врач и несколько офицеров, тот и другие недавно прибывшие в полк, которые позволили себя вести в высшей степени бестактно. Тищинский заметил это и
[18]
осознал свою трудноисправимую ошибку и ее пришлось расхлебывать его преемнику бывшему офицеру Волынского полка Журьяри (Георгию); перед июльским наступлением 1917 года ходили слухи, что Минцы не пойдут в атаку, но я побывал в полку, поговорил еще раз с солдатами, поднявшими меня на ура, и был не только уверен в противном, но даже дал полку труднейшую задачу в предстоящем наступлении, с которой полк благополучно справился.
Тищинский сердечно относился к полку, и это в значительной мере искупает его ошибку, о которой он искренне скорбел, расставаясь с полком, который он, впрочем, сдал преемнику, благодаря своим заботма о полке, в отличном состоянии.
Преемник Тищинского - Журьяри был человек умный, хитрый и с более черствым сердцем, достаточно твердый, не блистающий храбростью, но все же был на своем месте.
Ко времени моего прибытия Подольским полком ко-
стр. 37
мандовал Григорович, бывший воспитатель, а потом ротный командир Одесского юнкерского училища. Это был человек самых отрицательных качеств, бессердечный с офицерами, и жестокий с солдатами, эгоистичный, трусливый и лживый, в высшей степени несправедливый, но совершенно непонятным причинам он был выдвинут моим предшественником. Высокомерие его с офицерами и полное безразличие к их интересам выразившееся, между прочим, в совершенном игнорировании поощрения их боевых заслуг, разогнали лучших офицеров, все стремились уехать из полка, чтобы затем уже не возвращаться к Григоровичу. Провинившихся солдат он приказывал быть шомполами. Как только я узнал Григоровича, то дал ему понять, что он не ко двору, а после боя у Сколино, где Григорович выказал себя постыдным трусом, он разыграл контуженного, избавил полк от своего правления, уехал в тыл, куда я ему послал письмо с требованием не возвращаться, что он и исполнил.
После него по моему представлению Подольский полк принял достойнейший офицер Минского полка Зеленицкий, вернувшийся после тяжелого ранения, которое по своему разряду - 3 категории, давало ему право не возвращаться в армию. Храбрый, честный, благородный, с твердой волей и с большим самообладанием, Зеленецкий отдался полку всей душой, и в самом скором времени Подольцы увидели в нем достойного своего представителя и носителя чести полка; весть об этом сообщилась в
[19]
тыл и старые израненые офицеры потянулась в свой полк. Ко времени Луцкой операции съехались почти все кадровые и боевые офицеры, и полк, имея их во главе, покрыл себя новой славой. В боях Зеленицкий не щадил себя, вне боя был требователен, но чрезвычайно заботлив о нуждах полка, знал полковое хозяйство прекрасно. Подольский полк оценил и полюбил своего командира и с именем Зеленицкого соединены лучшие лавры полка в минувшую войну.
Получив через год назначение командиром бригады во вновь формировавшуюся из дивизии бригаду, Зеленицкий сдал полк молодому офицеру Минского же полка Генецкому, Георгиевскому кавалеру.
Генецкий был человеком с такими же большими достоинствами, как его предшественник, но был мягче и менее решителен Зеленицкого. Ему оставалось только поддерживать склад жизни полка, установленный Зеленицким, что при прекрасных качествах Генецкого было сделать нетрудно. Благородный характер и отзывчивость Генецкого, его мужество и такт соз-
стр. 39
дали ему любовь и уважение полка; полку, на командиров, что называется, везло, как бы в награду за выстраданное от Григоровича.
Житомирским полком командовал доблестный и истый отец-командир Офросимов, которого я застал уже произведенным за боевые отличия в генералы. Горячо любя полк, Офросимов в бою всегда был впереди, появляясь в самых опасных и критических местах, совершенно забывая о себе. Как руководитель полка он держал себя с подчиненными с полным достоинством и самостоятельностью. Под его мужественным начальствованием полку не раз пришлось выходить с честью из особо тяжелых положений, благодаря, в значительной мере, личной храбрости и решительности Офросимова; последним также славным делом Офросимова был арьергардный бой полка 4 мая 1915 года у Чичики, когда забытый по вине корпусного командира полк должен был пробиваться к дивизии штыками, будучи окруженным превосходящими силами немцев со всех сторон. Вслед за этим подвигом Офросимову навязали бригаду во второочередной дивизии, несмотря на настойчивые неоднократные мои ходатайства об оставлении его командиром бригады в своей дивизии, где была вакансия. С новой дивизией Офросимов попал в гарни-
стр. 40
зон крепости, а с нею и в плен к немцам.
[20]
Преемником Офросимова был Раздеришин, весьма оригинальный и странный человек, у которого [после] контузий и ранений в Японскую войну, повидимому, не все были дома. Безтолково храбрый, нервный, склонный в своих донесениях к преувеличениям, он не мог разумно руководить полком и не пользовался расположением и уважением офицеров. В полку он, к счастью, пробыл недолго будучи тяжело ранен при обходе позиции у с. Бокуйлы, где вздумал проявить мальчишеский задор, выйдя из окопов и начав ругать австрийцев в самом близком от них расстоянии.
Вместо Раздеришина, опять-таки вопреки моему настойчивому ходатайству, назначили, благодаря протекции начальника корпусного штаба Вирановского, сидевшего в тылу за контузией весьма сомнительного офицера Подольского полка Жолтенко, которого мне удалось отклонить от назначения командиром в Подольский полк, проведя туда Зеленицкого. Для назначения Жолтенко воспользовались моим нахождением в отпуску. Хвастливый, трусливый и лживый Жолтенко был никуда негодным командиром, в бою сидел далеко позади, в безопасном месте, в штабе полка и играл в карты, большей частью в азартные игры, принуждая к ним своих
стр. 41
подчиненных. Боевой частью полка управлял достойный старший офицер долка Мунтян (Владимир), а хозяйственной частью правил Шишкин, сам же Жолтенко тщательно втирал очки начальству, где это было можно. Как нарочно, благодаря прекрасному составу полка, все дела, которые выпадали полку под командованием Жолтенко были блестящие и в моих руках не было фактических данных к отчислению его от полка, но помог сам Жолтенко, у которого загорелась неодолимое желание уехать в отпуск под предлогом последствий контузии, к чему он прибегал уже не раз; в частом пользовании отпуском командовавший корпусом Деникин усмотрел несоответствие Жолтенко условиям службы на позициях и пышащий здоровьем Жолтенко был отчислен из полка по его прибытии в резерв армии; как у Кречинского, у Жолтенко на этот раз сорвалось. Жолтенко, не зная обстоятельств своего отчисления, приписал это моему влиянию, заглазно грозился вызвать меня на дуэль, но, раздумав здраво, удовлетворился должностью начальника Бендерского гарнизона.
После Жолтенко полк принял по моему представлению тяжело раненый офицер своего же полка Якунин, простой, честный офицер, не выделявшийся талантливостью, но храбрый и исполни-
[21]
стр. 42
тельный, в полку он держал себя с достоинством, Скромный и требовательный к себе, он сумел личным примером поддерживать в подчиненных честное исполнение долга.
Переходя к артиллерии я должен, прежде всего, остановиться на официальных преемниках Затрапезнова, на временно командовавшими бригадой командирах дивизионов Батоге и Демиденко.
Старшим из них был Демиденко. Как артиллерист он был дилетант, дела своего не знал, не любил и к службе относился только как к источнику своего существования. Большой эгоист, ожиревший и обленившийся, он был неприменным критиком всяких начальственных распоряжений, а при злом языке, не без дозы остроумия, и вообще при даре слова, легко влиял на офицеров, особенно своих подчиненных, быстро усваивавших его взгляды, в том числе и по отношению к службе, почему его дивизион был как бы слабее дивизиона Батога. Храбрость, по мнению Демиденко, была для артиллериста не нужна, равно как и всякое проявление рвения по службе, но тем не менее он всячески домогался выдвижения окольными путями и своими
Но последние и переполнили отрицательную чашку весов его карьеры после того, как, находясь в отпуску, он позволил себе рассказывать про дивизию порочащие ее боевую репутацию небылицы в фотографиях, что случайно слышал, будучи в смежной комнате, один из бывших начальников дивизии Евреи-
стр. 43
нов, о чем он официально известил меня. Давно уже зная вредные качества Демиденко, я ходатайствовал, чтобы его не назначали командиром бригады в свою дивизию, однако подпольная политика взяла верх и в тоже мое отсутствие в отпуску, когда было проведено назначение командиром Житомирского полка Жолтенко, был допущен к исправлению должности командира 14 артиллерийской бригады и Демиденко. Однако, когда об утверждении Демиденко в должности дошло до Августейшего генерала-инспектора артиллерии, то он резко тому воспротивился, помня полнейший провал Демиденко на смотровой стрельбе Великого Князя перед войной. Командиром бригады был назначен из гвардейской конной артиллерии Виноградский, типичный гвардеец, воспитанный и дипломатичный, петербургской складки, т. е. очень любезный при личном отношении и ничего не делавший обращавшимися к нему, как только расстался с бригадой. Зная свое дело, он только что окончил Академию Генарального штаба и имел военные литературные труды, был незаурядным бригадным коман-
[22]
диром, почему при возрождении румынской армии и был перечислен в число главных артиллерийских руководителей вместе с командиром 2 дивизиона бригады Батогом, не получивши, благодаря этому, командование 14 бригадой, которою он не раз с полным успехом командовал.
Георгиевский кавалер, храбрый, энергичный и знающий Батог с полным знанием дела вел свой дивизион в боях проникнутый убеждением, что артиллерия не должна задумываться перед самопожертвованием для своей пехоты. Батог был примером исполнительности и преданности долгу для своих подчиненных, с которыми в служебных отношениях был требователен и строг, как был строг и к себе. Прямота, честность и сердечность вне службы
стр. 44
были отличительными качествами этого достойного человека. Вследствие его командирования в Румынию 14 бригада получила командира конно-горного дивизиона Колодей.
Колодей был старше Батога, уже был произведен в генералы, также как и Батог, был Георгиевским кавалером и, кроме того, имел академическое артиллерийское образование; дело свое знал прекрасно, обладал личной храбростью, но притом был человек хитрый, дипломатичный, настоящая лиса; с офицерами держался мягко, но чувствовалось, что он лишь мягко стелет и не задумается прибегнуть к самым крутым мерам. Ловкий в отношениях с начальством, он умел свой товар показать лицом и благодаря этому быстро получил следующее повышение - пост инспектора артиллерии в VIII корпусе, с которого уволился в отставку Затрапезнов, его предшественник по 14 бригаде.
Затрапезнов был старый артиллерист, отличный теоретик и практик, знавший службу, долго служивший на Кавказе и усвоивший прекрасные особенности службы Кавказцев. Хотя почтенному старику не чуждо было лицеприятие, и, кроме того, он был упрям и любил посибаритствовать, пил чай в постели, поздно вставал, но только тогда, когда обстановка это допускала. В бою же старик преображался, был на своем месте и не щадил себя, хотя был
стр. 45
сторонником исключительно закрытых позиций и противник приближения артиллерии к пехоте. Эти мелочи во всяком случае искупались боевыми качествами и познаниями Затрапезнова и потому принудительное удаление старика от службы в эру Гучковской чистки высших начальнических должностей являлось по отношению к Затрапезнову несправедливостью.
После Колодея бригаду принял бывший командир 8 мортирного дивизиона Авринский. Георгиевский кавалер, давно извест-
[23]
ный бригаде и дивизии с отличнейшей стороны, выдающийся храбрый офицер, преданный своему делу и отличный знаток его, честный, живой, прямой и энергичный, стремящийся видеть все лично и не знавший устали. В скором времени он овладев симпатиями в бригаде и дивизии и стал своим человеком. С традициями истого кадета Нижегородского корпуса, горячий патриот и убежденный воин, он видел в последней войне борьбу родины с немецким засильем, которое должно окончиться для России победой и ничем иным, какие бы жертвы не потребовались; такие чувства он хотел задать в своей бригаде, в каждом офицере и солдате. Почва для этого была благоприятная, и самоотверженные молодецкие действия артиллерии 14 бригады не раз были оценены их боевыми соратниками, доблестными полками 14 дивизии.
Принявший от Демидова 1-й дивизион Болдескул, по происхождению молдаванин, сохранял свои национальные черты - он не был русским человеком и потому для него война не
стр. 46
представлялась патриотическим долгом. Он делал свое дело, но не влагал в него душу, находясь сверх того под несомненным вредным влиянием воззрений Демидова; когда Демидов отсутствовал, работал отлично. При личной храбрости Болдескул долгое время был приверженцем закрытых позиций. По характеру упрямый и хитрый, он не обладал бойким умом и потому вряд ли мог быть полезен на должности выше командира бригады. В начале 1917 года он получил формирующийся тяжелый тракторный дивизион, а вместо него был назначен Георгиевский кавалер и артиллерист-академик, инспектор румынской артиллерии Соколовский, но он в бригаду не прибыл, а 1-й дивизион получил коренной офицер 14 бригады Осмоловский, живой и энергичный, несмотря на свою излишнюю полноту, уже раненый и контуженный в течение войны. Дело свое он знал и дивизионом командовал достойно.
Второй дивизион после Батога получил свой же офицер - Черницкий, доблестный командир 6 батареи. Это был скромный, честный и храбрый труженик, пользовавшийся отличной боевой репутацией у пехоты наравне с соседом до батарее - командиром 5 батареи Лалевичем. Когда с полками шли эти батареи, то солдаты были особенно довольны. Такою же особенною репутацией пользовалась в дивизионе 3 батарея.
Батарейными командирами в бригаде были настолько выдающиеся командиры, что необходимо оказать о некоторых из них несколько слов.
[24]
стр. 47
На первом месте стоит Леонтьев, впоследствии начальник партизанов в известном всей русской армии невельском набеге, по исполнении которого Леонтьев погиб будучи смертельно ранен пулей в область живота.
Прибыв в бригаду из Сибирского горного дивизиона уже Георгиевским кавалером за геройское дело под Праснышем Леонтьев произвел сразу впечатление человека выдающегося, энергичного, храброго и преданного долгу, в тоже время в высшей степени скромного и необыкновенно симпатичного. Ему в тяжелом демонстративном бою 11 сентября 1915 года под с. Хорупань обязана 14 дивизия своим спасением, когда к концу дня подошедшие австрийские резервы грозили отрезать дивизию от переправы по 9 мостикам через болотистую долину р. Иквы. Вынесшись со своей батареей по совершенно открытому Ровнинскому шоссе к с. Млынову, Леонтьев под своей, личной, командой снял свою 3 батарею на открытую позицию в расстоянии картечного выстрела от австрийских колонн. Леонтьев обдал их таким бешеным и губительным огнем, что целая бригада австрийцев не выдержала и повернула назад, тем дав возможность остаткам 14 дивизии гуськом перейти по мостикам долину Иквы. Этот выезд без всякой артиллерийской раз-
стр. 48
ведки, которую не допускала произвести обстановка, вызвал против Леонтьева гонение со стороны его командира Демидова, следствием чего и был уход Леонтьева в партизаны. Леонтьев был редкий и истинный герой. Окончив академию Генерального штаба, он отказался от перевода в Генеральный штаб, чтобы быть ближе к бою. Как выяснилось потом он был нежным сыном и кормильцем старушки-матери.
Старший офицер 3 батареи Зеленицкий, брат командира Подольского полка, по своей храбрости и преданности долгу, был достойным преемником Леонтьева.
Командир 5 батареи Лалевич был в полном смысле слова выдающийся блестящий командир: храбрый, самоотверженный, всегда серьезный, отлично знающий свое дело, он был любимец пехоты, "це Лалевич стреляет" - с довольной улыбкой говорили наши солдаты-модаване, когда меткий огонь артиллерии рассеивал неприятеля или уничтожал его заграждения.
Командир 4 батареи Малюшицкий, прибыл в бригаду из одного дивизиона с Леонтьевым уже тяжело контуженный, выказал себя исключительно храбрым и в 14 бригаде, когда в лесном бою у д. Михайловки в начале июня 1916 года австрийцы прорвали фронт Волынского полка, окружив его батарею, лично
[25]
бросился к ней со своего наблюдательного пункта и собрав кучку Волынцев в рукопашном бою отбил батарею. Со своей батареей он всегда становился ближе к своей пехоте, почему батарея несла большие потери. Малюшицкий был старый холостяк, всецело отдавался службе, но был неуживчив с начальством, которое его мало знало; знающие же его ближе ценили его высокие боевые и служебные качества и прощали ему его воркотню.
стр. 49
1-й батареей командовал (Писаревский - ?), в мае 1915 года получивший мортирный дивизион; это был хороший, но заурядный офицер, ничем не выделявшийся. После него батарею принял отличный офицер Блиндже, назначенный вместе с Леонтьевым и Малюшицким из Сибирского горного дивизиона; весной 1917 года он вернулся в свой дивизион.
2-й батареей после Болдескула командовал Хвощенко, офицер своей бригады, очень хороший, но не выделявшийся из общего уровня.
После Черницкого 6 батарею принял выдающийся храбрый офицер своей же бригады Пожога. Начав службу в нижнем звании еще в Японскую войну, он был тогда за боевые отличия произведен в офицеры и за боевые отличия в следующие чины, явившись в бригаду из запаса поручиком. Пройдя, таким образом, всю школу артиллерии в боях, Пожога был отличным и отважным разведчиком, способным на самый смелый подвиг, вроде, например, выдвижения с орудиями в передовую цепь, как то было решено в бою 17 мая 1915 года у Кальникова; он же был первым пионером в качестве передового наблюдателя в передовых пехотных окопах и при наступлении пехотных цепей.
В заключение перечня батарейных командиров остается упомянуть о печальной памяти предшественнике Малюшицкого по 4 батарее Демчевского. В начале войны этот офицер выказал себя храбрым и распорядительным командиром, но после тяжелого арьергардного дела у Чичика 3 мая 1915 года потерял батарею исключительно благодаря своей растерянности. В бою этом 4 батарея и 3 Сибирская горная батарея Туркан-Суриновича находились при Житомирском полку, который по забывчивости корпусного командира Яковлева был задержан на арьергардной позиции и получил разрешение на отход в то время, когда в тылу уже были немцы. Начальник арьергарда Офросимов приказал батарее Демчевского со взводом горной батареи начать отход первым эшелоном под прикры-
[26]
тием двух рот резерва, но Демчевский повел орудия галопом, что лишило резерв возможности сопровождения артиллерии, затем Демчевский, не рискнув итти указанной ему открытой дорогой под ружейным обстрелом, повел батарею лесной дорогой, севернее ему нaзначенной, по которой пошло отставшее прикрытие. Следуя лесом по узкой дороге, головной дозор батареи наткнулся на пересекавший ему путь дозор немцев, которые, повидимому, не видели артиллерийский дозор, но дозорные, примчавшись к батарее, принесли с собой панику, прежде всего сообщившуюся самому Демчевскому, который,
стр. 51
не проверив обстановки и не попытавшись повернуть батарею на присоединение к Житомирцам, приказал рубить постромки и спасаться; бросив орудия, передки и ящики. Между тем, шедшей в хвосте горный взвод уже повернул свои орудия, но под влиянием приказания Демчевского также их бросил. Личный состав батареи благополучно пробрался лесом, но материальная часть осталась на дороге; немцы не нападали, из чего можно заключить, что дозор их батарейный дозор даже не видел. Демчевский был предан суду, но в виде исключительных обстоятельств боя и прежней своей прекрасной боевой репутации, понес небольшое наказание и впоследствии вновь получил батарею в другой бригаде.
Таков был личный командный состав дивизии. Но не одному ему, а в высшей мере и прекрасному подбору офицерского состава обязана дивизия своей репутацией и своим образцовым выполнением долга - за всю войну ни разу дивизия не была побеждена врагом и под натиском превосходнейшего в силах неприятеля уступала ему небольшое пространство, чтобы затем, уцепившись на первой новой позиции уже не сдвинутся далее с места; дорого стоили врагам эти земельные приобретения, и 14 дивизия стала на особом почетном учете не только у высшего начальства, но и у на-
стр. 52
ших противников. В Фокшанских изданиях русских газет "Серет" и "Неделя" 14 дивизия, наравне с 5 и 4 стрелковыми дивизиям, называли черносотенною за нежелание брататься с немцами, а по малому числу дезертиров после революционного переворота стала первой в нашей армии. Уже в эпоху полного разложения армии, именно весной 1918 года, дивизия имела около 1000 штыков в каждом полку, пришла в свои мирные стоянки, принеся с собой знамена и сдав денежный ящик.
Прекрасные полковые традиции мирного времени, несмотря на огромную убыль офицеров, части дивизии хранили до последнего времени, поддерживались неизменно уцелевшими в полках немногими кадровыми офицерами, большей частью израненными, убежденными носителями духа, чести и славы своих частей. Благодаря им дух этот
[27]
усваивался призванными из запаса офицерами, не говоря уже о произведенных из своих же фельдфебелей и подпрапорщиков; получившие боевое крещение в рядах частей быстро воспринимали облик кадровых офицеров и, в свою очередь, являлись ужа носителями традиций принявших их в свою среду частей.
С своею артиллерией, саперами и казаками полки дивизии жили до братски, были "свои" батареи, "свои" саперы; также относились к полкам, в свою очередь, все эти вспомогательные роды
стр. 53
оружия. Саперные офицеры, работавшие в одном и том же полку, говорили про полк - "в нашем" полку. Войсковые торжества и пирушки не обходились без артиллеристов и сапер. Также тепло относились части дивизии и к "своему" бессарабскому хирургическому отряду.
В дивизии было много офицеров украшенных Георгиевским крестом, Георгиевским оружием, а между солдатами - кавалеров Георгиевского креста и Георгиевской медали. После Луцкого прорыва в рядах полков не было ни одного солдата без Георгиевской ленточки и около 200 пожалованных крестов и медалей пришлось возвратить за неимением, кому их можно было бы дать, считая в числе награжденных и раненых.
Невольно поэтому с глубокой благодарностью вспоминаю кавалеров ордена святого Георгия и Георгиевского оружия офицеров полков дивизии: Мустяца (убит), Шеппе (тяжело раненым попал в плен), Холодкова, Половко, Сучака, Матрунецкого, Хаджи-Коли,
Архангельского, Караманова, Мартина, Журьяри; Минского: Бакрадзе (Георгий 3 и 4 степени), Савчука, Булатовича, Ханкевича; Подольского: Фабрикова (убит), Неверова, Хоменчука, Томфопольского; Житомирского: Найденова, Житкова, Румновского, Рафальского (убит), Владимира Мунтяна (убит), Кутателадзе, Семенова, Гайдукевича, сапера Кожина и казака Клочкова. Но и все остальные офицеры не ме-
стр. 54
нее доблестны перечисленных кавалеров, одинаково с ними выполняли свой долг, заплатив его своей кровью, а многие - жизнью.
вставка на отдельн. листе
Ко времени моего перехода в VIII корпус соседней 15 дивизией начальствовал Белькович, но почти одновременно с моим назначением в 14 дивизию он получил корпус, а дивизией временно остался командовать бригадный командир Лавдовский, офицер Генерального штаба и Георгиевский кавалер; кроме военного специально образования Лавдовский окончил еще курс в университете, но это не мешало ему очень легкомысленно и радужно относится к жизни. Лaвдовский любил кутнуть, поиграть в карты и похвастаться. Впоследствии, после Вирановокого он короткое время
[28]
был начальником штаба VIII корпуса, а потом получил дивизию. В должности начальника корпусного штаба он был также легкомысленен, как и бригадного.
После Бельковича, оставившем о себе в дивизии хорошую память, 15 дивизию получил Ломновский, бывший начальник штаба в VIII армии у Брусилова, с которым отношения стали обостряться. Ломновский оказался таким же прекрасным работником и тружеником, каким он был помощником у Брусилова. Скромный в своей частной жизни, Ломновский был чернорабочим и в дивизии, всюду бывая сам и вникая во все; ему 15 дивизия обязана многими своими лаврами. От Ломновского дивизию принял бригадный командир 13 дивизии, а ранее того всю службу проведший в гвардии, в Семеновском полку Тимрот. Это был ничем не выделявшийся из среднего уровня офицер, не обладавший стратегическими способностями, но как большинство гвардейцев, исполнительный, добросовестный и благовоспитанный начальник, которому оставалось только поддерживать прекрасный дух своей славной дивизии, где чувство долга и взаимной выручки было также крепко, как и в 14 дивизии.
оконч. вставки
В огромном большинстве не только в VIII корпусе, но и во всей русской армии этот долг сознавался офицерами кадрового состава и произведенными за боевые отличия из кадровых нижних чинов; этим объясняется огромная убыль офицеров в минувшую войну: офицерство шло впереди низших чинов и не щадило себя.
Нижним же чинам, в огромном большинстве случаев, это чувство незнакомо, как оно вообще мало знакомо нам, русским. Чувство долга не принадлежит к природным, а воспитывается с детства, в семье или школе, но в редких семьях детям говорили о родине, любви к ней, а в школах только в военных, и то не во всех, прививалось чувство долга и рыцарских понятий, свойственных воину и офицеру; там, где это было, было хорошее товарищество, хорошие традиции, оттуда выходили хорошие офицеры. В этом отношении наши противники - немцы имели сравнительно с наш огромное преимущество; наблюдая во время войны жизнь в немецких семьях и школах, я убедился, что чувство долга к любви к родине прививается при всех случаях жизни ребенку как только он начинает сознавать, проникает затем в кровь и плоть немца, неразлучно с ним во всех положениях и возрастах. Недаром у немцев на гербах касок написано то, что давно запечатлено под каскою в их мозгу - "Deutchland uber alles".
[29]
В детских хрестоматиях, прописях, учебниках, в детских книгах у немцев красной нитью проведена необходимость для немца этой любви к фатерланду, в которую они верят так, как мусульманин в загробную жизнь. На войне я имел случаи не раз убедиться в том. Когда в октябре 1914 года после переправы через Вислу был снят нашей засадой немецкий разъезд, причем двое дозорных попались в плен, то на вопрос рядовому дозора, зачем покончил с собой их начальник, спрошенный ответил: "Разве он мог поступить иначе? Ведь он был унтер-офицер". Взятый в плен близ Боровко в том же месяце ротный командир - немец, идя на опрос, сказал мне, что будет отвечать на какие угодно вопросы, кроме касающихся их армии, "что вы, как офицер, конечно, поймете". На позиции гор. Путны, в Румынии, в 1917 году я был очевидцем наиболее яркого проявления немецкого долга, при том, можно сказать, заклазно: был подбит противоаэропланным взводом нашей 4 батареи немецкий аэроплан, который, падая, повидимому, направлялся в наши окопы, из которых по аэроплану поднялась неистовая ружейная трескотня. Однако, летчик, пройдя почти над головами наших стрелков, выпрямил аппарат, перелетел разделявшую наши позиции от немецких позиций р. Путну, как то миновал на том берегу телеграфную линию и деревья и, круто повернув, приземлился на шоссе, впереди своих проволочных заграждений. Так как это было по близости часовни - нашего артиллерийского ориентира, то две наши батареи немедленно открыли по аэроплану самый беглый и меткий огонь. Из аэроплана выскочили двое немцев, из которых один, очевидно, был ранен, сильно прихрамывал, и скрылись в ближайшем строении. По аппарату стали попадать снаряды, потому что полетели осколки, крылья, но в это время вновь появился здоровый наблюдатель, подбежал к аппарату, вынул оттуда какой-то саквояжик, мешок или сумку и, несмотря на продолжающийся наш обстрел, благополучно убежал к строению. Несомненно в сумке были какие-либо ценные вещи или может быть им же сделанные снимки; несомненно, что совершенное немцем - подвиг, зримый только нам, потому что в немецких окопах днем обычно не было видно никакой жизни. Подвиг этот - проявление долга в высшей мере.
Если на подобное, или вообще на проявление долга способны были наши офицеры, то для солдат оно могло быть лишь в виде исключения; молодчество, бесшабашность, желание заработать Георгиевский крест или медаль, но отнюдь не сознательное отношение к долгу толкало их на личный подвиг. Для общей же массы, как это не грустно, главным побуждением итти на врага было
[30]
было чувство страха, особенно после огромной убыли с самого начала войны дисциплинированных кадровых солдат, когда на пополнение стали прибывать слабо и даже совсем необученные маршевые команды. Надо признать, что иногда единственным средством поднять залегшие в цепи солдат и заставить их итти в атаку — была палка в руках офицера, но затем поднявшиеся солдаты геройски бросались в атаку и потом не выражали претензий на своих офицеров.
С переходом к позиционной воине, когда солдатам подолту приходилось сидеть в одних и тех же окопах, еще труднее становилось двинуть их в атаку, на вылазку, разведку, еще тяжелее стало офицерам, на которых держалось все. Это отлично учли немцы и потому в конце 1917 года, убедившись, что, несмотря на революционный переворот наша армия продолжает держаться, решили выбить ее последний упор - офицеров внеся в армию выборное начало. Этот последний удар достиг цели: офицерство хлынуло под всяким предлогом из армии, чтобы избежать ужасов унижения, издевательств, оскорблений, а армия стала разлагаться с поразительной быстротой. К весне 1918 года армии не существовало и торжествующим врагам нашим никто уже не препятствовал
стр. 58
вторгнуться в беззащитные пределы России. Но это не означает победы над нашей армией, потому что и армии уже не было; армия осталась непобежденной, но она перестала существовать.
Совершенно другое являет нам до сих пор германская армия, где наряду с суровой дисциплиной продолжает существовать во многих солдатах привитое с детства чувство долга, что и составляет преимущество немецкой армии перед всеми армиями.
Это чувство дало победить французов в 1870 году и совершенно справедливо было ходячим тогда изречение, что победил немецкий учитель, то есть школа, воспитавшая также чувство относя к ней не только школу в тесном смысле слова, но и самую первоначальную школу - семью.
У нас, в России, воспитанию вообще уделялось мало внимания, оттого у нас редка хорошая семья, редки люди долга, идеи, идеалисты. Воин же должен быть идеалистом, чтобы убежденно итти на увечья и смерть. Военные школы, как и училища, к глубокому сожалению, воспитанием детей и юношества в этом направлении почти не занимались, а воспитательную роль в отношении молодых офицеров выполняли войсковые традиции, которые во многих частях были крепкие. Традиции эти поддерживались
[31]
преемственно старыми офицерами, со стороны же начальства не только не принималось никаких мер к их поддержанию, но были нередки случаи борьбы к искоренению этих традиций. Между ними были уродливые, но никогда бесчестные и потому не следовало посягать даже на них. "Духа не угашайте", говаривал часто покойный Драгомиров, великий наш военный мыслитель и ярый проповедник первейшего значения воспитания в службе солдата. Между тем, незадолго до войны нам памятна газетная шумиха и гонение на так называемый "цук" в кавалерийских училищах, заключающийся в традиционном воздействии юнкеров старших классов над новичками училищной военной жизни юнкеров младших классов с целью скорейшего сообщения им военного духа и традиций училища. Этот цук подчас выливавшийся, повторяю, в уродливые, но безвредные, формы, в результате в самом скором времени выламывал "штатских" новичков в заправских, молодцеватых, дисциплинированных и воспитанных юнкеров, проникнувшихся любовью к военной службе. Ни от одного из кавалерийских офицеров впоследствии я не слышал нареканий на этот способ воспитания самими же юнкерами старшими - младших и могу только утверждать, что кавалерийские офицеры всегда в нашей армий являлись особо дисциплинированными, что отражалось и на кавалерийских солдатах, также отличавшихся своей дисциплиной и выправкой от солдат других родов оружия. Тем удивительней, что к искоренению цука особенно ревниво относилось высшее начальство военных учебных заведений. Во время войны мне пришлось наблюдать как упорно старался побороть гвардейские традиции Каледин, в армию которого осенью 1916 года временно вошла гвардия: он желал втиснуть в гвардию выпущенных из школ прапорщиков вопреки узаконенному праву гвардии принимать в свою
стр. 60
среду только выбранных офицеров. Нам известно как высоко ценятся немцами их военные традиции. Итак, что у наших противников - немцев составляло непреложную истину - воспитание, долг, традиции - у нас проявлялось лишь по частной инициативе, не понималось и даже не одобрялось начальством. В чем немцы видели свою силу, мы - видели ненужную пустоту и даже вред.
Откуда же долг и любовь к родине могли явиться при таких условиях у простолюдина, обращенного в солдат нашей армии? Как понять ему цель всякой войны, когда, по народному выражению, его "гонят" на войну, которая по мнению массы нужна только господам представителями которых являлись и всегда будут являться офицеры; стало быть, они главные виновники
[32]
продолжения войны, и потому на этой почве так легко создавалась ненависть к офицерам, вылившаяся в издевательство при принятии выборного начала. До этого последнего удара офицерство напрягало неимоверные усилия, перенося невероятные нравственные страдания, сдерживало низменные инстинкты массы и поддерживало хотя какой-либо воинский порядок, и армия наша продолжала еще "держать фронт", привлекая на себя 138 дивизий австро-германцев. Немцы поняли, что им не повалить русскую армию силой и решили покончить с нею, нанеся через посредство русской революции смертельный удар русскому офицер-
стр. 61
ству. Гениальный план этот удался блестяще и дал сверх ожидания, результат — офицерство потеряло всякий престиж в армии, а новые выборные начальники из своей солдатский среды не могли иметь авторитета, знаний и опыта; не сдерживаемые ничем, ни долгом, ни дисциплиной, солдаты стали расходиться по домам и к весне 1918 года в армии остались одни ее жалкие остатки, каких не знали войсковые части после самых тяжелых боев. Успехами над этими остатками немцы гордится не могут, а тем более считать их победою: старая армия умерла, а мертвые сраму не имут.
До этого же времени армия честно исполняла свой долг какие бы обвинения не возводили на нее союзники, которые не должны забывать, что с начала войны и до лета 1916 года вся тяжесть войны лежала на русской армии, которая без патронов, снарядов, артиллерии, обливаясь кровью, несла почти одна на себе главный удар австро-германцев, пока союзники собирались с духом, снаряжением, заводились артиллерией и снарядами. История скажет об этом, без сомненья, свое справедливое слово.
В. СОКОЛОВ
[33]













Пользовательского поиска
 
Архив проекта -> Соколов В.И. Характеристика командного низшего состава в войне 1914-1917 гг.
Designed by Alexey Likhotvorik 21.07.2012 02:44:46
copyright (c) 2003 Alexey Likhotvorik