В 3 ч был разбужен канонадой; похоже было, что над Тысменицей летает цеппелин и сбрасывает бомбы. Пошел в телефонную, там пробыл у телефонов до затишья.

Ориентировал корп[усного] командира. Оказалась цеппелин[ная] рекогносцировка по новому шаблону, которая стоила австрийцам около 4000 снарядов, 5 пленных и немало убитых и раненых. У нас убит ком[андир] 2-й роты подп[олковник] Творогов и скончался от ран мл[адший] офицер 4-й роты Сидорченко, ниж[них] чин[ов]: 20 убитых, 73 ран[еных], 12 отравленных и 17 без вести пропавших. В 11 ч, как только прибыл комкор, я выпросился и отправился в окопы, где происходила атака. Сверху дождь, снизу слякоть, в окопах вода выше колена. Испачкался, падал несколько раз и мок и к 18 ч 30 мин дошел до штаба 19-й дивизии. Картину, кажется, выяснил полную. Приехал домой, застал комкора с Носовичем, переодел валенки и стал докладывать. Комкор завтра едет в армию [в штаб] и поделится моими впечатлениями. Потом говорил с Носовичем, который, по обыкновению, жив и творит… Спал как убитый.

В Петрограде 25-27.02 были беспорядки по поводу дороговизны, назначен Иванов с подчинением ему всех министров. По этому поводу Щербачев написал много и жалобно, не по-военному, но решился говорить прямо, вчистую, что хорошо. Германцы на русском языке пустили такую радиотелеграмму: "Всем. По сообщению петербургского телеграфа в Петербурге революция, к которой присоединились 12 членов Думы. Все министры соединились с революционерами". Вероятно, по этому случаю сегодня около 19 ч на фронте 74-го и 73-го полков австрийцы пели и кричали "ура!". Спасибо петроградцам, порадовали они немцев. Несчастные тыловые, которые не могут обойтись без удобств.

Моя белая страница… Между тем, что написал вчера, и тем, что пишу сейчас, лежит целая пропасть, а ты, все белая и спокойная, воспринимаешь так же равнодушно сегодняшнее, как восприняла вчера рождение рыженького жеребенка. Вчера и позавчера были телеграммы Щербачева и немецкая радиотелеграмма, вчера же вечером приехал Гершельман и передал: в Петрограде войска отказались стрелять, даже гвардейск[ая] кавалерия, кроме финляндск. драгун; [создано] ответств[енное] министерство: Родзянко, Милюков и т.д. Общее, видимо, удовлетворение и покой.

Вечером прибыл комкор [и сообщил]: хозяин отказывается; главн[окомандующий] - Ник[олай] Ник[олаевич] уже в Ставке; войска не стреляли, а гвардейск[ий] экипаж привел сам Кирилл Владимирович. [Командир корпуса, по его словам], ждет условной телеграммы: "печатают" (Манифест об отречении) или "не печатают". И наконец ночью от Брусилова [поступил] приказ: 1) об Ник[олае] Ник[олаевиче], 2) об ответственном министерстве… Меня разбудили в 1 ч 20 мин [в связи с этой] телеграммой, [к которой] следовала добавка: "Ура, ура, ура, ура, ура! Поздравляю с[о] свободой русской вел[икой] нашей родине. Да пошлет Бог в добрый час новую

[51]

жизнь на благо всего русского народа. Ура, ура, ура!". Что это - доброе ли пророчество или карканье вороны?

Во всяком случае, совершилось. Говорят, много убитых, а судя по герм[анской] газете (послана радиотелеграфом), в Петрограде была форменная революция с бомбами и баррикадами… Потом узнали все.

Сегодня вечером к 10 ч комкор вызывает начдивов и окончательно все будет ясно относит[ельно] государя. Говорят, Временное правительство его просит [остаться], но с условием, чтобы он отослал жену.

Комкор рассказывает случай с Треповым, когда государь согласился, чтобы тот выбирал министров. Но приехала государыня в Ставку, и государь всех [оставил], кроме Протопопова. Все расстроилось, Трепов ушел.

Две мысли стоят в голове: когда-либо [старый порядок] минует, и человечество будет строить [жизнь] на иных основаниях; в тылу, за спиной трудящейся армии, ею прикрытые и несведущие люди делают свои дела: Милюковы и Гучковы добиваются портфелей, гешефтники и дельцы делаются миллионерами, лабазники мародерствуют. Свободная профессия (3-е сословие) вырывает власть у бюрократии и дворянства.

Разница между тылом и фронтом: тыляка укусит блоха, и тот чувствует себя несчастным, жалуется; окопника ранят серьезно, а он говорит "ничего" и возвращается в строй.

События протекают крупные, и люди подгибаются под их тяжестью. Я и мне подобные, три года ходившие перед ликом смерти, не склонны бояться людей и их деяний, а только Бога и его суда. Наша задача - победить, и мы победим, а что делается в тылу, чего ищут тылов[ые] люди, этим мы заниматься не будем, некогда. Если они правы, мы первые порадуемся, так как, умирая за Родину, мы ей не враги, любим ее не менее других.

Возникает множество вопросов: как молиться, что говорить татарчуку Крымского эскадрона на вопрос: "Кто царь?". Другие его не интересуют. Кое-как выходим [из положения] до поры до времени.

Вчера были в 466-м Малм[ыжском] полку и смотрели прием Носовича по преодолению проволоки. В 11 мин весь полк перешел два ряда проволок (по 6 рядов каждая).

Парламентарии все такие же, какими были раньше: веселы, преданны, исполнительны, оживлены… Неужто и они по чьему-то приказу сразу могут заговорить иным языком?

В газете "Киев" от 3.3 [сообщение]: арестованы министры, чуть не разорван Сухомлинов (кто из толпы хоть немного знает, что тот сделал?) - сила "натирания печати и голосов". В[еликий] к[нязь] Кирилл Владимирович явился к Родзянко и предложил [свои] услуги. Думаю, что Мих[аилу] Владимир[овичу], [бывшему] кавалергарду, было не по себе от этих великокняжеских услуг.

Мысль, подавленная неожиданностью, желает вырваться из гнета, создает логику и ищет блага. В ней говорят два начала: логическое и нравственное, даже последнее я скорее бы назвал началом благожелательным.

Планы [на будущее]: 1) вскроются преступления и гадости; 2) создастся осведомленность и 3) может быть, улучшится подбор людей. Но минусов много: а) земледельческая Россия - больше 80 проц. - сидит в окопах и борется; помогает же [революционному] делу фабрично-промышленная Россия, т.е. кусковая, [отчего] нет гарантий по количеству и преимуществу основного труда; б) "войска" - отброс, убежавший от окопов, и уже по тому одному омерзительный, [революционному делу] он помог, но эта помощь худшего (как и Кирилла Владим[ировича]) [свойства]. Отсюда нравственного оправдания для [вновь] построенного не будет и его придется искать… может быть, после войны; как и какой ценой - кто знает?

Многочисленные аресты - первое, что подает повод к [осудительным] толкованиям. Кому помешали [только] вчера назначенные министры? Они в технику-то не успели войти! И в результате может получиться вывод о мародерстве власти, а это было бы печально! Нельзя было [это делать]; дальше будет анархия, допустим, но кто ее вызвал? Теперь мы напрасно бы ждали ответа. Ответит история и воздаст каждому по делам его.

Что-то там поделывает женушка с цыплятами, как-то она все пережила и что теперь чувствует?

Газеты несут одну новость за другой, вскрывая странные и неожиданные вещи. Все, очевидно, нервничают и трусят, особенно это заметно по руководящим статьям газет. Слова "надо трудиться", "защищать Родину" и т.п. нового ничего не несут: когда же не нужно было трудиться? Корнилов вызывается в Петроград [для назначения] главнокомандующим. Что это за шаг? Он может оказаться и ошибочным, но в нем чувствуется идея: взять в свой круг военные имена и тем закрепить себя.

Государя уже запросто называют Николаем Романовым; срывают все императ[орские] эмблемы, Сухомлинова проводят между рядов преображенцев.

Зачем это? Это говорит о страстях, мстительности: его ведь еще не судили.

Получен приказ военного министра от 4 марта 1917 г[ода] № 1: "Сего числа я вступил в управление Военным министерством" и т.д. Пять пунктов. Подписал в[оенный] министр А. Гучков. Формулы, когда-то священные и, казалось бы, незыблемые, отброшены и заменены простыми. Но ведь только привычка к формам и смешение их с содержанием тревожат в этих случаях наше воображение.

В Москве выдуманы какие-то в[оенные] комиссии, где появляются рядом представитель от офицерства и солдат. Кто эту глупость мог выдумать? Какое может быть панибратство между офицером и солдатом? Последний начнет после "судить" и приказы, и боевые решения. Таковые часто с его солдатского горизонта могут быть грешными, да и вообще критиковать можно все - был бы язык. То же может дать и фланирование Сухомлинова: сегодня идет генерал-изменник, а за ним - вообще генерал. Этим можно расшатать дисциплину очень быстро. Теперь [, по всей видимости,] будут бороться две идеи: в тылу - личной свободы и широких прав, на фронте - строгого единоначалия и железной дисциплины.

Чувствуется сдвиг с монархии конституционной на демократ[ическую] республику, вторжение в дела армии и т.п. Или обалдели, или взяты во власть рабочими депутатами. Все на нас ляжет: мы это должны все перемолоть. Они распорядились, блеснули, показали либерализм и "равенство", а мы все же должны победить при этой разрухе. В мысль, что со свободами к нам [придет] и победа, [можно] только верить. Мы, по крайней мере, мыслим иначе: строгая дисципли-

[52]

на и чинная власть - главное, и они должны проявляться всюду, на всех шагах. Только таким путем человека можно послать на смерть и [с ним] победить. Подъем - дело короткое, не на три года и не в окопах…

[Рассказывают, что] в Киеве 6 марта на шее Столыпина [появился] красный бант, вечером [памятник и вовсе] хотели стаскивать. Было посягательство и на памятник Александру II. Какой-то пьяный тип матерно ругал двух милиционеров, а когда они хотели его арестовать, то набил им морду и ушел. 6 пьяных солдат ссаживают 5 милиционеров с лошадей, бьют их, отбирают оружие и уезжают. После клича "Бей жидов!" [в Киеве] тех стало меньше. Настроение умеренной интеллигенции удручающее, на улицах подростки, рвань. Команд[ир] запасного батал[ьона] (№ 200) в отчаянии: едет на фронт, [а не с кем] - хоть пулю в лоб. [Оказывается], он затребовал 8000 чел[овек], а они все разошлись: часть по деревням, а часть по Киеву. В Черткове арестовано 2 ниж[них] чина, [и от солдат] требование их освободить; то же в телеграфн[ой] роте.

Если это правда, то [действительно] начинается "демократическая республика".

В Петрограде - страх: Родзянко получил коллегиальное заявление: если [развал] не кончится, то армия выберет Ник[олая] Ник[олаевича] и даст ему [соответствующие] полномочия. Будет ли это хорошо? Во всяком случае, настало время действенности мысли при полном развращении.

Еще говорят о бунте в Черткове Зап[адной] обл[асти], требовании выпуска двух арестованных, и о бунте там же телеграфной роты. Описание это черно и односторонне. Конечно, не надо ни снимать гербов, ни стаскивать Столыпина: это пристрастие, и говорит [оно] о недостатке достоинства. Это теперь, может быть, прошлое, но к своему прошлому всякая страна должна относиться с уважением, иначе у нее не будет будущего.

Теперь все заняты раскрепощением личности, но, увы, это подрывает государственную идею. Во Франции, с тех пор как она стала республикой, нет ни памятников, ни общественных великолепных построек, женщина не хочет рожать, все замкнулись, живут личной жизнью и копят деньги… Свобода полная, а о государстве искренне никто не думает. Чему тут завидовать?

Сегодня пришел текст присяги: он хорош, написан достойно (хотя и с повторениями) и не назойливо. Сегодня был молебен в Касперовском лазарете, и священник все повыбросил: как легко выбрасываются слова, отражающие те мысли, которые создавались столетиями. Слов нет, правда, но разве и мысли так же скоро исчезли?

Вводим нов[шества], вытекающие из нового титулования. Сегодня (утро 10.03) меня приветствовал нестроевой: "Здр[авия] желаю, г[осподи]н генерал". По этому поводу Игнат говорит: "Все одно наломаться можно так и иначе, как прикажут". Конечно, все в отражении на простодушном зеркале солдата, лишь бы [он] не принял это [новшество] как разнузданность.

По всему видно, что армии там [в тылу, в правительстве] боятся; Милюков прямо говорит, что если бы Гучков не задержал повода, их бы никого не осталось. И царская эпоха отлетит, как будто бы ее и не было; мои дети к новому порядку тоже скоро привыкнут, как к телефону, и только как легенду будут воспринимать рассказ истории о том, что когда-то были цари, как они жили и как правили землею… "Давно это было", - скажут и задумаются, как после выслушанной сказки.

Наблюдаются сотни случаев, которые можно констатировать, но нельзя [из них] делать выводы. Полковн[ика] Швамберга, начавшего [свое обращение] к вестовому на "вы", [тот прервал]: "Если вы будете на "вы", то вы, значит, мне чужой", а на глазах - слезы. Сап[ер-]солдат руки в штаны и во рту папироса. Офицер [ему]: "Как ты смеешь?" Ответ: "Теперь - свободы". Командиру Крымского эскадрона денщик: "Ваше благородие", солдат-броневик делает офицеру замечание: "Теперь так не полагается". [Ротмистр] Ник[олай] Мих[айлович] Крыжановский, поклонник немецк[ой] дисциплины, сильно восстает против ее подрыва и говорит: "Им бы теперь послать такого, чтобы Пугачев по сравнению [с ним] показался доброй пепиньеркой". В пехоте быстро [приспособились] к новому и на вопрос, как приняли солдаты [новшества], один и тот же ответ: "Нам всэ одно, лыш бы гудувалы* так добрэ, як тэпэр". "Словно ждали [перемен]", - заключает командир Рогатинского полка. Начальник собирает команду и говорит [солдатам]: "Вас приказано называть на "вы"; по морде бить запрещают. Так знайте: если кто что сделает, буду отдавать под суд". [Выдвинувшие требования] парламентарии пошли, повесив носы. Но все это - отдельные эпизоды.

Сколько страданий и нервов несет некоторым переживаемая суета. Гулдари (пор[учик]) говорит ген[ералу] Невадовскому, что он не может больше переживать [происходящее в бездействии], он должен [вернуться] в строй, где все ясно теперь и просто; с ним происходят истерики. Поручик Станюкович - атлет, отчаянный летчик, идет к комкору, чтобы поговорить и успокоиться, он почти плачет. Узнав сегодня о назначении в Сенат Грузенберга и Винавера, я почувствовал, что меня ударили по щеке и со всего размаха. Ген[ерал] Невадовский не спит по ночам, кричит и нервничает; он стар и ему [воспринимать новшества] совершенно трудно. Многие пришиблены и не понимают, что это делается. Савчинский и Крыжановский ругаются, наедине говорят по три часа.

Вчера пришла присяга, форма ее хороша и проста. Эпизоды: писарь говорит полк[овнику] Швамбергу: "Зачем нам это "вы", лучше бы нам дали воспитание и образование". Солдаты, приведшие лошадей в части корпуса, так объясняли прапорщику своему смысл новых реформ: "Раньше жали солдата, а офицера гладили по головке, а теперь будет наоборот: будут дуть офицеров, пока они не разозлятся и не скажут: "Довольно воевать".

В газетах начинаются курьезы. В[еликий] к[нязь] Ник[олай] Михайлович выбрасывает всю семейную грязь наружу (хамство форменное). Ген[ерал]-ад[ъютант] Рузский тоже лягает копытом павшего монарха заодно с жидами. "Киевская мысль" на основании крика идущей бригады "Да здравствует демократическая республика!" говорит в передовице, что к таковой и нужно идти, [поскольку] 4000 серых шинелей проорали два непонятных слова. Врем[енное] правительство, видимо, нервничает, попав под "охрану" 60 тыс. взбунтовавшихся солдатиков, и надеется спастись длинными воззваниями. Очевидно, оно в таком же положении, как еще недавно был государь. Пути

[53]

революции те же, пока не появляется Наполеон или Галифе.

Сегодня написал А.И. Гучкову следующее письмо за № 17.

Вчера был с комкором в 454-м Рогатинск[ом] полку. Церем[ониальный] марш прошел обычно, хотя подъем заметен лишь у некоторых унтер-офицеров. Музыка играла полковой марш много слабее, вялее и бледнее, чем это было раньше. Вероятно, боевой пафос, разжиженный теперь суммой новых идей и не фиксированный на определенном лице, исчезнет навеки. Все имеет свои законы и свою благоприятную обстановку. С опытами электричества в сырости не разойдешься.

Чувствовалась необходимость согреть, успокоить, возвратить вырванную из-под ног скамейку. Я попросил разрешения и сказал:

Речь произвела впечатление, у многих были слезы на глазах, меня долго качали. Потом все согрелось, оживилось, пока я одевался, молодые офицеры окружили комкора и умоляли [его] не отпускать их [из корпуса]. [Когда] мы тронулись [в обратный путь], Крыжановский сказал: "Нет, мы еще [повоюем], в пороховницах есть еще порох".

Вечером ко мне заехал гр[аф] Каменский с двумя капит[анами] Ген[ерального] штаба и с женой одного из них. Рассказали о пререкании подполковника с унтер-офицером, которые хотели друг друга арестовать, но у первого оказалось больше народу, и он сделал свое дело. Разговор одинаков, так как все мыслят одинаково, находит, что арест государя [Временным правительством] мог иметь известный [смысл]. Может быть, кто знает, но чувство-то говорит иное: это прошлое, но прошлое государственного порядка, а к такому прошлому надо относиться с уважением. Граф по-старому разговорчив, но, боюсь, только разговорчив.

Заходил полк[овник] Карцев, ныне командующий 3-й Финл[яндской] артиллер[ийской] бригадой. У них ниж[ние] чины не хотят [служить] по-новому, и [их] приходится [к этому принуждать].

Дни можно назвать в некотором отношении днями хамства и предательства. В[еликий] к[нязь] Ник[олай] Михайлович позирует перед корреспондентами и выворачивает семейную наготу Романовых, пороча, как может, главу. Ген[ерал]-адъют[ант] Рузский (первый предложил государю отречься) тоже старается лягнуть поваленного событиями недавнего вершителя судеб нашей родины. Эверт, Щербачев и т.д. чуть ли не заделались "товарищами". Ген[ерал-]адъютант Протопопов спасается выдаванием секретов. Спешат, упали, о достоинстве забыли. Можно признать и неизбежность, и даже величие переворота, но все обязаны сделать это с достоинством.

А вот - венец. Керенский подал Воейкову газету "Киевск[ая] Мысль" от 10.3, в которой сказано, что он советовал Николаю II открыть минский фронт, чтобы немцы "проучили русскую сволочь". И верный слуга царя заявил, что приписываемые ему [Воейкову] корреспонденцией слова принадлежат Николаю II, что, произнося эти слова, тот находился в состоянии сильного возбуждения, почему им не следует придавать значения. Совсем красив! Но и, вообще, они ли только пали? Эти пали слишком резко и грубо - оно и бросается в глаза. Вообще, после революции оподление будет сильное, и только после годов начнется оздоровление.

[Великий князь] Кирилл Владимирович [откровенничал] ("Киевская Мысль", 10.3): "Мой дворник и я - мы одинаково видели, что со старым правительством Россия потеряет все и в тылу, и на фронте. Не видела этого только царствовавшая семья".

Новые формы создают новые факты. Сегодня получил сведения, что Ник[олай] Николаевич ушел и на его место [придут] или Алексеев, или Рузский. Брусилов [угодничает] во всю: то через жену, то сам; "товарищ" да и только. Жена говорит, что он всегда был "социал-демократом". Но Рузский оказался просто талант: [все] перемыслил и [всех] предупредил.

Но все же есть признаки начинающегося успокоения или отрезвления: 1) о государе тон более приличный; 2) офицеры Ген[ерального] штаба поехали в Каменец, чтобы телеграфировать Гучкову коллективное заявление о недопустимости некоторых (элементарно ясных) вещей; 3) в Киеве собрание "солдат, в[оенных] чинов и офицеров" сделало постановленние, что на службе солдаты не должны носить красных придатков; 4) начинают вспоминать обывателя, который ждет чего-либо более реального, чем фразы, хотя бы и красивые.

Вчера прибыл ген[ерального] шт[аба] полк[овник] Меньшов (команд[ир] бывш[его] 4-го Финляндского полка, Орест Владимирович), который обвиняет наше высокое начальство [в том, что оно] сбрендило, закраснело и не сделало Врем[енному] правит[ельст]ву заявления о недопустимости таких

[54]

явлений. Будут поправлять офицеры Ген[ерального] штаба.

От женки вчера получил славное письмо от 7.3. - бодрое и прочное. Мои мальчишки ведут себя с достоинством: старший не хочет ни за что надевать красный бант, младший негодует, что вынесли портрет государя. Словом, ведут себя благороднее и строже, чем Рузский, Брусилов, Воейков и большинство великих князей. Женушка смеется над "бабами", которые собираются на митинги, жалеет в[еликого] к[нязя] Михаила Александровича и [воодушевляет меня]: "Твоя всеми помыслами и душой, молитвами и мыслями всегда с тобой".

Московские купцы Морозов, Дербенев, Журавлев, Мельников, Некрасов (сибиряк) сидят в ложе на скачках (у каждого - больше 10 млн.) Европейски образованны. Говорят [великому князю] (Ник[ола]ю Мих[айловичу]): "Вы не спешите кончать войну, дайте нам еще нажиться". Много [и других] интересных эпизодов.

Брусилов - форменный Трусилов. Молодежь Ген[ерального] штаба советовала ему переехать в Киев и объявить этот город в сфере войны. Вечером: "Да, да, это пожалуй", а на другой день гордый вид и [возмущение]: "Какая-то группа [указывает]. Мне?"; Молодежь Ген[ерального] штаба во фронте ослабла и не поддержала армейскую молодежь. Общий закон невроза усиливается от периферии к центру [как во время передышки], так и во время боев. В 7-й армии есть провокаторы, [которые подбивают солдат] не слушать офицеров. Один прапорщик бил в грудь за социал-демократические идеи, но был избит ген[ерального] штаба кап[итаном]. В Монастыржеске полурота ходила с красными бантами и надписью: "Долой самодержавие!". В Петрограде в обществе солдат и рабочих поднимается вопрос о 8-часовом дне. Солдатики из окопов: "Это справедливо. Вот и нам позвольте 8 часов подставлять лоб под пули, а затем бросать окопы". Московский комитет рабочих посылает телеграмму Петроградскому: "Вы что, против войны? Мы во всем поддержим Времен[ное] правительство: не пойдете - уединим Петроград и не пропустим ни одного вагона".

Вчера были в 655-м Драгомирчанском полку. Я говорил: "Перед нами дилемма - гражданин или воин. Стоим, как витязь на перекрестке трех дорог: направо - сохранишь воина, но погубишь гражданина, налево - наоборот, посредине - и того, и другого. Иначе вместо России будут русск[ие], фин[ские], тат[арские], польск[ие], малорос[сийские], жидовск[ие] республики".

Кап[итан] Тимофеев (одна нога до колена искусственная) говорит мне со слезами на глазах: "Я отказался присягать Времен[ному] правительству; оно слабое, оно слушается какой-то шайки рабочих и солдат. Я примирился с уходом [прежнего правительства] только потому, что [оно] было слабое, но какой смысл одно слабое заменять другим слабым?". Кажется, [я его] уговорил.

У [ротмистра] Крыжановского новые идеи: Англия и Франция, использовав нас, пустили [нашу силу] по ветру и сквозь пальцы смотрят, как мы катимся в пучину небытия. Они уцелеют и свое возьмут, а мы - как угодно. Он [Крыжановский] не удивится, если через 2-3 недели Госуд[арственная] дума заговорит о мире, [поскольку] биржа до сих пор не открывалась, а за границей с нашими бумагами слабо.

Прав ли он или нет, но два серьезных и сильных фактора:

1. [Если] биржу все не открывают, значит финансовый фактор слаб.

2. Армия за истекшие три недели не дала ни намека на успех, значит, "Народная Армия Свободной России" подъема не обнаруживает и драться не охоча.

Крыжановский говорит интересное о выводах Энгельгардта: 1) обслуживают одного окопного солдата: во Франции 1,6 тылового, в Германии - 1,8, в Англии - 2, в Австрии - больше 2, в России - 3,5; 2) у нас осталось 1,7 млн., [потери] - 5,5 млн. пленных, убитых и калек. Оказывается 900 тыс. беглых, но на них корм идет, т.е. воруют до 0,5 млн. в день; 3) французская и английская армии - дрянь, но организация в первой - совершенство; 4) мы подходим к людскому краху и с этой стороны - неожиданной - не могли бы вести войну [дальше].

Сегодня было заседание по вопросу о комитетах. Я настаивал на двух идеях: 1) директива - прежде всего; мы воины и [нам нужна] победа и 2) конечная практическая цель [комитетов] - сведение [их] к хозяйственным функциям. Иначе все расшатается, а тогда какой смысл воевать?

[О Николае II можно слышать]: 1) ему (царю) оставалось только год до "Белого царя", а он ушел; значит, скоро конец войне; 2) а за то, что он (царь) с царей-то ушел, ему ничего не будет?; 3) теперь уж верно землю прибавят, а все-таки как же без царя?

Все бы знали, [что там дальше будет]?

[55]