[В вагоне] еду с полковником-инженером Алимовым.

Это хороший, прекрасно настроенный человек, который добровольно пошел на войну и теперь недоволен тем, что много получает денег (например, на две лошади, которых у него нет), что получил уже, оставаясь в тылу, четыре награды и, наконец, что вынужден быть далеко от огня. Он сильно против Сухомлинова, не верит англичанам и боится, что они нас в конце концов надуют, ненавидит [гешефтников]. По поводу [последних] привел интересный случай. Ехал он с одним присяж[ным] поверенным, и тот, узнав о его смоленском имении, рекомендовал таковое продать по мотивам: 1) получит миллион, 2) все равно крестьяне его ограбят. [На что Алимов ответил:] "Видите, в ваших расчетах и выкладках много правды, но вы забыли одно: мое имение - это мое родовое гнездо, в котором я буду умирать, а с продажей его мне умирать негде". [Гешефтник] не понял и в душе посмеялся, вероятно, над наивностью патриота.

Мы говорим с Алимовым непрерывно, я стараюсь успокоить его тревоги по поводу внутренних недочетов. Он [по его словам] в Москву "ни за что больше не поедет", так как она слишком кисла и революционна. У Алимова есть приемная дочь, которую он был вынужден взять из Смоленской гимназии, поскольку гимназисты окончательно развратили гимназисток и последних спасает от беременности какой-то врач, делая выкидыши. Репетиторша его дочки - старшая гимназистка - навязывалась ему, 65-летнему старику, и он вынужден был читать ей резкую отповедь... Я ему рассказываю образцы подвигов офицеров, денщиков и героизм матерей, он плачет и закрывает в купе дверь. Затем конфузливо объясняет: "Нервы на войне разошлись совсем". Мы трогательно расстаемся с ним в 11 ч, по прибытии в Каменец.

Узнаю, что дивизия до меня не дошла, хотя Брусилов очень обо мне хорошего мнения и хотел дать дивизию... При общении со знакомыми много говорим и много ругаемся. Они все "затылели" окончательно, полны тревог, кислы и клюют на всякую сплетню и гадость. Моя позиция в спорах такова: когда [спор идет] относительно внутренних дел, говорю: мол, я - военный и [всего, что здесь, в тылу, творится] не знаю, и начинаю их настраивать на благой тон; когда [же] они пускают гадость или сплетню относительно армии, я становлюсь на дыбы и бью их нещадно как специалист, как наблюдатель, обладающий бесконечным числом иных фактов.

Утром иду к Раттелю и хочу просить о предоставлении мне [должности начальника] штаба 12-го корпуса.

Узнаю, что пошло из Ставки для отдания выс[очайшим] приказом моего назначения на должность. Скоро [решается], когда попадаешь в точку.

Так как приказа о моем назначении и о [новом] назначении [моего предшественника] Константина] Федоровича [Щедрина] еще нет, то я должности не принимаю; постепенно присматриваюсь к делу и кое-что предрешаю. Боюсь говорить определенно, но, по-видимому, кое-что придется направить по-своему. Главное: 1) больше обставить себя в смысле [топографических] карт и ориентировок (нет данных о нашем общем фронте на западе, о союзных корпусах); 2) люди, кажется, достаточно забыты: что едят, что пьют, как одеты, какой распорядок; 3) больше аккуратности и подтянутости в самом штабе; 4) слишком всюду грязно... Это все оседает под первым и быстрым осмотром, может быть, я не все осмотрел и не разобрался.

Сделал визиты нач[альни]кам дивизий и начальникам их штабов.

Ко мне часто заходит ген[ерал]-лейт[енант] Нечволодов, у которого имеется ко мне просьба - направить его представление к Георгию 3-й ст[епени]. Представление написано хорошо, особенно 2-я часть, но не видно самопожертвования и органического влияния на ход событий. Чуткая и духовно строгая Дума может отказать.

Нечволодов говорит много интересного, но насколько правильно? Интересно прочитать [написанную им] "Историю". Я предрасположен против нее по двум причинам: 1) автор слишком экспансивен, жив и впечатлителен; историческая объективность будет для него очень трудна; 2) откуда он возьмет нужную эрудицию, начитанность?.. Боже! Сколько для солидного труда надо прочитать! А он занимался другими вещами, одна профессия офицера Генер[ального] штаба чего стоит. Не применимы ли будут вещие слова Крылова: "Беда, коль пироги..."?

Читаю "Сборник руководящих боевых приказов и приказаний командующего 7-й армией" с 19 ноября 1915 по 30 ноября 1916 г[ода].

Каковы мои отдельные впечатления, лучше всего видно из моих же пометок. Стр. 2: "Прежде всего, обороняемся мы или атакуем?". Стр. 3: "Ничего не понимаю". Стр. 5: "Это уже пережитая тактика. Теперь не в этом дело и не в этом интерес"; "Общие места". Стр. 7: "Думаю, что трудно внести что-либо ясное и определенное из столь общих, устарелых и неясных положений". Стр. 9: "И нескладно, и не выпукло, и часто несущественно"; "Пустяки". Стр. 10: "Пустяки; можно все разбросать"; "Верно";

[18]

"Идиллия". Стр. 11: "Нехорошо: не дает прочных и ясных отправных данных. Много мелочи, много того, что не бывает и что не надо предполагать. Откуда собран материал для этих "истин"?". Стр. 15: "Вообще слабо, а частности хороши. Много технических советов, которые лучше предоставить исполнителям". Стр. 19: "Много интересного, но немало и ошибок. А главное - как поздно тянутся за событиями обобщения и выводы, которые в идеале должны предусматривать события".

И т.д. в том же духе. Начиная с 16 января положения более современны, менее шокируют, но отсталость все же чувствуется, особенно оторванность от строя и бездушие. Учета по душе человеческой (одинокой или массовой) совсем нет.

Вообще, у нас в моде писание разных инструкций в армиях, на фронте, в Ставке, т.е. в тех инстанциях, которые менее всего осведомлены в огневых операциях и судят о них по слуху, а не по пережитому. Это похоже на то, если бы происходящее на театральной сцене обсуждали и делали выводы не господа, сидящие в креслах и ложах, а лакеи, держащие в коридорах их шубы и набирающиеся впечатлений сквозь случайно открывшуюся дверь, от выходящих, по подслушанным разговорам и т.п. Что они могут сказать дельного и впопад? Сколько они могут сотворить глупостей и случайностей? Наши инструкции из рук вон как слабы: они всегда запоздалы, болтаются в мелочах, фиксируются на увлечениях, совсем лишены нравственного расчета. Например, [определили] две версты от окопов для артиллерии, вырытие наступательных окопов и т.п. Об этом повторяют, как кукушки: дошло до их "гнезда", и они выпирают наверх фактор, равный по силе, может быть, десяти другим. Иногда они шутят опасными вещами, вроде отступления несколько назад в период артиллерийской подготовки. Если бы Щербачев5 мог вообразить, сколько он сгубил душ православных своим советом, он ушел бы в пустыню и прожил бы отшельником остаток своих дней... Еще больше убеждаюсь в необходимости обособления отдела "Огневая тактика".

Вечером приехал командующий (генерал Невадовский) и заявил, что 12-й корпус должен будет к 30.01 сменить 41-й на позиции в районе Станиславова и что завтра я должен выехать в штаб 41-го корпуса, чтобы оговорить порядок и детали смен. Он же сообщил как большой секрет, что к маю месяцу в Германии будут закончены какие-то большие переформирования и что Англия с Францией хотят предупредить этот срок, перейдя в феврале месяце в общее наступление на своем фронте (так или иначе, но война по этим предположениям в 17-м году будет закончена). Мы же короткими, но энергичными ударами должны задержать или помешать переброске резервов на запад. Предполагается в 9-й и 8-й армиях пассивное состояние, у нас - частые попытки (севернее, 7-й Сибирский корпус) и более сильный удар в 11-й армии (6-й корпус на Львовском направлении).

Что [из этого] выйдет - [неизвестно], во всяком случае кое-что, как фонарь, есть.

В 8 ч выезжаю с Карпинским (начальник] связи) в штаб 41-го (Палахиче), где подробно оговариваем смены корпусов. Вырабатывается сложная манера, вызываемая очень суровым временем (нельзя войскам стать открыто) и забитостью войсками прилегающих деревень.

Командир 41-го корпуса (генерал Белькович) производит прекрасное впечатление простотою (несколько грубою), непосредственностью, отсутствием формализма и разумностью в суждениях, но как будто некоторым ущербом в волевой части и способностью больше и дольше, чем следовало, сомневаться.

Из Палахиче еду в Станиславов, где получаю схему из 3-й Заамурской дивизии и где нахожу некоторых знакомых. Говорим о старых днях, которые оживают, как будто не было прослойки времени. Из Станиславова (чистого и милого городка) еду в фольварк Городыще, где присматриваю будущее помещение для штаба: уютно и красиво, но тесно. Приезжаю и все докладываю командующему, который и разрешает заготовить приказ в духе выработанного.

Сегодня отдан приказ о моем вступлении в должность начальника штаба корпуса, и я приступаю к работе по своему обычаю - тихо, незаметливо и постепенно.

С утра вступаю в работу, и колесо вертится своим обычным энергичным ходом.

Я думаю над тем, сколько опытов, инструкций и нововведений дала война и как во многих вопросах мы шагнули вперед. Вместе с тем мы ни одного шагу не сделали в принципах и приемах подбора и формирования начальнического персонала. Готовимся к 3-му [военному] году, много введено, вводится, а сказано хоть что-либо новое в смысле подбора [кадров], кроме преходящих фраз? Выдвинуты ли отмеченные даром и духом люди? Уловлены ли шансы и способы выделения? Вообще, духовная сторона дела не затронута, мы с ней играемся, не более. И в этом сказываются недочет отсутствия "Огневой тактики" и невыпуклость некоторых ее основных положений.

Автомобиль, заказанный к 9 ч, "может" прибыть только к 11 ч, а затем не прибывает совсем. В результате я в дурацком положении. Приказал произвести расследование. Этак не должно быть.

Работа идет своим ходом и выливается в такой тип:утром я прочитываю телеграммы, затем докладываю командующему корпусом, а затем выслушиваю доклады [других]. До обеда эта работа и кончается; после обеда или случайные доклады, или моя персональная организация дела. После обеда умудряюсь соснуть час-полтора, так как три ночи подряд спал не более пяти часов...

Перед темнотою гуляю. Морозно и совершенно тихо. На западе тухнет багровая заря, предвестница завтрашнего мороза. На моем пути вижу мальчика лет 8-9, который упорно играет с каким-то обрубком от колеса, хотя ему холодно и он закрывает обеими руками уши. Дети должны играть, бегать и скакать, хотя бы это делалось на страшном фоне войны; природа физической жизни говорит в них сильнее, чем природа восприятий, и восприятий обобщенных. Это хорошо, поскольку война идет мимо них, мимо их нервов и, к счастью, бессильна над растущим поколением. Я стою и долго смотрю на ребенка, который продолжает ногами толкать обрубок, не замечая меня: он занят своим делом, а я - своими мыслями, которые целым роем клубятся в моих мозгах... Дети, дети! Они везде одинаковы - вне времени и национальностей, они только вступают в мир, и никто не скажет, что они дадут: деятеля или злодея, великое или малое, какие взгляды, какую "национальность", на каком языке заговорят окончательно?

[Позже знакомлюсь с вражеской] радиотелеграммой, упоминающей, что немцы сожгли три аэростата, а у них все[аппараты] целы. Конечно, из приведенных немцами цифр надежна только одна, другая же вполне гадательна, [За

[19]

ней стоят] желание видеть погубленным чужой аэроплан. Настроенное на этот лад воображение, искание заслуг пилотам (дабы, кстати, увеличить число сбитых аппаратов). Эти данные вольно или невольно, но всегда раздувают цифру потерь.

Вчера лег в 9 ч 30 мин, выдрыхался вволю и уже в 8 ч [был] за работой. Вчера написал письмо женушке и боюсь, не задел ли ее, а между тем [это сделать] необходимо: пробуждающееся в ней кислое недовольство порядками сего мира (наследие папы) может вырасти в нечто постоянное, в худшем случае в фарисейство, и лишить ее элементарных основ жизнерадостности.

Сегодня сделал доклад командующему корпусом и, приняв [его указания], выехал в Коршув во 2-й лин[ейный.] полк. Тот для моей встречи был представлен в конном строю; я поздоровался, выразил радость видеть всех живыми и здоровыми и поблагодарил за молодецкий вид.

[По пути беседую с] кучером Певнева (Александра Леонтьевича), и мы болтаем с ним неумолчно... [По его мнению,] казаки хотят более боевой обстановки, рвутся в окопы, он и сам много подавал докладных, но не пущают. Бежать [же на передовую] не осмеливается.

Читаю "Русский инвалид" начиная с 1 января и в № 6 натыкаюсь на статью "Конные заметки" (труд Б.А. Панаева). В предисловии говорится, что после [смерти] ротмистра Ахтырского гусар[ского] полка Бориса Аркадьевича Панаева осталась [его] рукопись, датированная 27 июня 1911 г[ода], [которая] по настоянию друзей с разрешения семьи и печатается.

Вначале мой покойный друг проводит очень рискованную параллель между главнокомандующим и начальником разъезда, а потом [излагает] следующие вещие слова:

[Примечательно другое] размышление:

Эти мысли я прочитал с волнением. Сколько раз я думал в этом духе, говорил или писал [о том], и вот теперь от моего друга из потустороннего мира я слышу авторитетную поддержку. Я еще живой, может быть, и не имею права решительно говорить о таких великих и "необсудимых" вещах, потому что в решительные минуты могу ослабеть духом и не воплотить того, во что верую; но он, положивший душу за други своя, сказать это мог и сумел сказать голосом властным и решительным.

И я думаю сейчас: говорят ли у нас таким языком - честным, прямым и решительным, дерзают ли говорить, глядя спокойно в глаза подчиненным, готовы ли постоять за сказанное? Боюсь, что нет. А отсюда: воспитывают ли части искренне и глубоко, затрагивают ли святая святых нашего дела, говорят ли, что все начинается и кончается силою духа и готовностью самопожертвования? А это так ясно, об этом так просто и убежденно говорит Борис Панаев.

Приняв под свое покровительство "Всероссийское общество памяти воинов русской армии", государь император указал: "Увековечение доблести павших воинов является священной обязанностью великого народа, умеющего чтить своих героев". Лучше сказать нельзя. У нас нечасто это сознается; если бы эта мысль имела широкое распространение, умиралось бы в бою много легче.

В № 7 "Русского инвалида" (8 января) во второй и последней половине статьи Бор[иса] Панаева встречаются следующие интересные мысли, [записанные им в Маньчжурии 27 июня 1911 года]:

[20]

В области технических соображений я еще бы поспорил со своим другом, но в сфере духа ему дано было, как великому духом человеку, мыслить безошибочно.

[В беседах с генералами и офицерами часто слышу] суждение, которым порой торгуют и на котором делают карьеру, что у нас [дескать] грубость и наглость отождествляют с большим характером. Вместе с тем они же согласны со мной, что грубияны чаще всего трусы, а дерзость служит им ресурсом, заменяющим отсутствующее нравственное влияние.

Потом ко мне зашел батюшка запас[ного] полка, который томится здесь и хочет в боевой полк. Ему 32-й год, он перед войной потерял жену и пошел на фронт добровольцем; участвовал в боях, пробовал находиться в цепях [атакующих], да запретили: был черно одет. "Стараешься наставлять паству, - говорит он, - да верят ли? Другое дело, если сам можешь в первом деле показать примером, что верен сам-то своим словам". Хочет в бой, что я и обещал ему устроить. Идея-то самоотвержения скользит всюду, кто не лицемерит пред самим собою.

В своей статье "Конные заметки" Б. Панаев мельком говорит, что ошибочно думать о разъезде как о достоянии младшего офицера; разъезд может повести эскадр[онный] командир, может повести даже командир полка или бригадный. Он говорит мельком и не чувствует, как на него насядут техники и материалисты... Как - с разъездом командир полка? Такая сила для такого малого дела?

Борис [Панаев] сказал то, что выстрадал в своей ясной душе, провел идею самоотвержения, а так как он много занимался разъездами, то эта идея и вылилась у него на разъезды. Это случайная иллюстрация той общей мысли, которую он выше характеризовал словами: "Победа даруется тем, кто искренне готов купить ее ценою своей жизни".

Сегодня ушел вперед весь штаб, завтра отправятся командующий корпусом, я и оперативная часть.

Характерно: как только 16-й корпус стал на позицию, В. Драгомиров обошел его весь, [а затем] на многих листах пространно и красноречиво доказал, что: 1) направление самое важное; 2) корпус сидит слишком широко; 3) может быть прорыв, за который он не ручается. [Между тем] пошли слухи даже между жителями, что австрийцы что-то замышляют, [что они] взяли уже Мопляву и т.п. [Командование] армии поддалось [доводам корпусного командира], растянуло более скромный корпус, а Драгомиров успокоился. Та же школа, из которой вышел Стрелок7. [И тот, и другой] люди, [лишь] себя обеспечивающие, а общее дело для них - фикция; они воюют для себя, для личных успехов, для избежания личного риска; соседи они скверные и ненадежные, исполнители лишь дела, сулящего успех, где [его] нет, там будут кричать, нервничать, поручать, врать и отталкиваться [от неудач], сваливая [их] на чужие плечи.

На автомобилях переезжаем на новое место. Очень холодно. Здесь еще ничего не готово; при мне вносят диван, койку, ковры. Сначала моя огромная комната прямо меня пугает, но когда внесли вещи и побелили печку, я вижу, что она принимает приличный вид. Огромность ее теперь - большой плюс, особенно в солнечные дни, когда в четыре ее окна, смотрящие на юг, льются снопы света.

После обеда я еду в Станиславов, где посещаю обе дивизии, ориентирую их, ориентируюсь сам. Артиллерийская стрельба близко; кажется, что некоторые снаряды разрываются в городе, но я дошел до такого состояния, что меня все это нисколько не трогает: сердце совершенно каменное и боевым нажимам совершенно недоступное. Наши шоферы как будто несколько волновались. Город Станиславов очень мил, сохранившийся, по улицам много народу; его, по-видимому, щадят или же надеются отобрать обратно; [гешефтников], во всяком случае, очень много, что, конечно, показательно.

Домой возвращаемся в темноте, и меня ждет кипа бумаг, а позднее ряд докладов.

Сегодня среди докладов были две интересных: один - начальнике радиотелеграфной станции, второй - начальника бронебойных отделений. Последний мне доложил свой план обороны и наступления. Все это было для меня значительно и ново, и я слушал с большим интересом.

В 9 ч я смотрел Крымский эскадрон, сделал выводку лошадям и опросил людей о претензиях. Все - татарчуки, народ прочный и простой; они смотрят внимательно v бодро, "все получили, претензий не имеют". Ком[андир] эскадрона рассказывает случай: к ним пришли совратители; результат был неожиданный - их связали, наколотили всласть, а потом представили начальству. "Люди верные и прочные и царя любят", - говорит эскадр[онный] командир.

После обеда солнце светит ко мне полным махом; я открываю три окна и принимаю озон. Такова сила солнца: оно освещает и, как ладан бесов, гонит из души все мрачные мысли.

Работы много, и приходится заниматься с 8 до 22 ч. Бумаги плывут непрерывным потоком, а если [что-то] пропустить, то они накапливаются свыше предела.

Вчера вместе с корреспондентом "Вестника Армии" Швец-Шевченко (Иван Данилович, псевдоним - Днепровский) в 7 ч я выехал на позицию 117-й дивизии. Доехали на автомобиле до Мыкетницы (к востоку от Станиславова) и повернули на Храплин до Чернеюва. [Дальше] автомобиль не мог пробиться по снегу; пришлось его отпустить и идти пешком. Навстречу выехал экипаж. Пересаживаемся в санки и айда в Лысец. Холодно, крутит снег. Ведем беседу со Швецом [о том], нужно ли быть фаталистом и верить в лучшее.

Я говорю ему о своих беседах с новыми прапорщиками и увлекаюсь величием их ратного подвига. "Пехота, - утверждаю, - несравнима [с другими] по величию своей работы, по многотерпению и степени риска. Худо, если это забудут и на первое место поставят других: артиллеристов, летчиков и т.п. 2 недели - средний век прапорщика. Сущая правда". "Да, вероятность страшная, - согласен он, - сидеть непрерывно под шестью огнями. Артиллерия, пулемет, бомбомет, миномет, газ, минная галерея. Сколько нужно счастья и удачи, чтобы выскочить. Слово "окоп" я произношу с благоговением". [Размышляю о том, что] тыловой господин вне себя, когда два часа не доспит или когда назначат минист-

[21]

ром Петрова, а не Иванова; у ротного же командира предел благополучия только тогда, когда он не спит всю ночь и никогда не раздевается. И все же он ровен, весел, свеж; он поднят своим великим делом и боевой нервозностью. Швец говорит, что привык угадывать (что-то в губах, в выражении общего облика), кто когда умрет. Смотрит на роту и заранее делает вычитание. Ему всегда жутко думать об этом. Берег по такому предчувствию одного унтер-офицера и не уберег.

Лысец совершенно разрушен, и я не узнаю в нем красивого места, каким он был в начале августа прошлого года. Я ориентируюсь в штабе, нахожу, что сведения о противнике почти отсутствуют, и сажусь с сап[ерным] офицером на лошадей; едем по шоссе, а потом к Стебнику идем пешком. Тихо, тепло, слегка тает. Швец признается, что он потому уехал на войну, что разорвал с женщиной, и его миросозерцание на переломе. Я отвечаю, что из-за юбки не переменю и кальсонов, не то что миросозерцание. В ожидании в Стебнике батальонного командира беседую с командиром 1-й роты Хрумекиным - нижегородцем, который удивляет своим говором, деловитостью суждений и меткостью определений. В Стебнике уцелели жители; мимо нас едут бабы - здоровые и веселые: они давно покончили с некоторыми из сомнений и пустили в оборот свой капитал; это дает им пищу и удовлетворение. Из Стебника иду в окопы и здесь начинаю свой обход, выворачивая весь свой обширный арсенал окопных знаний. Меня встречает полк[овник] Носович, мой ученик (вертун и спортсмен). Он идет без шапки (у него, де, такой обычай) и говорит без умолку, он все знает и все может, он здоров, жив и тренирован. Я у него обедаю, а от него на его лошадях еду в Мыкетимце, а оттуда на автомобиле к себе.

Окопы - моя сфера, и я чувствую себя удовлетворенным.

Сегодня в 7 ч с корпусн[ым] командиром и Щвецом снова отправился в окопы. Посетил 75-й Севастопольский полк и 2-й батал[ьон] 74-го Ставропольского полка].

На мою [поздравительную] телеграмму давнему сослуживцу-окопнику сегодня получил ответ: "12-й армейск[ий] корпус. Генералу Снесареву. Тронут до слез Вашим вниманием. Примите мой поклон земной, наш далекий, но бесконечно близкий родной герой. Лихачев".

Да, нет более близкой связи, как связь людей, страдавших и боровшихся в бою бок о бок.

Из доклада воен[ного] цензора при 12-м арм[ейском] корпусе за период с 4 января по 3 февраля значится: 1) два письма наиболее характерны своим тоном и мыслью, что война будет доведена до победного конца; 2) попадаются жалобы на плохую пищу (даже хлеб); 3) сообщаются по-старому вещи преступного и антидисциплинарного характера (переход частей, переформирование и т.п.); 4) среди воинских чинов, по-видимому, продолжает процветать крайне азартная игра в карты.

[22]