Сегодня три месяца, как я откомандовал дивизией... Путь длинный, и обернуться есть на что.

Вчера во время вечернего доклада узнал, что рядовой Книга, имеющий Георгия 3-й и 4-й степени, до сих пор значился в разряде штрафованных. Оказывается, он был даже за фельдфебеля, руководил ротой в бою и т.п. Волнуюсь по этому поводу до сих пор. Приказал заготовить рапорт по поводу законодательного упущения, ибо полагаю, что "украшенный великим крестом ни одной секунды не может быть штрафованным и вообще порочным... все снято белым крестом, вся прошлая духовная грязь". Сегодня приказал Книге явиться ко мне, извинился перед ним, что был невольным виновником его лишнего пребывания в разряде штрафников, поцеловал, объявил прощение и поздравил его [с] млад[шим] унтер-офицером, минуя ефрейтора.

Вчера за ужином много было интересных разговоров о типах. Ком[андир] 45-го полка (Белевич), запинаясь, подсчитал офицеров, нашел в тылу 8 капитанов. Один из таковых "за ранением" занимался в школе прапорщиков, хотя ни разу не был в бою. Исследованиями установлено, что он сел в санитарный поезд и на Кавказ уже прибыл "контуженным", а с Кавказа до города - уже "раненым". [Так происходит] постепенность нравственного падения. В бою был случай, когда один офицер уходил из боя под предлогом контузии, но встретил товарища, который ему сказал: "Опомнись, что ты делаешь?". И ["контуженный"] повернул - уцелела гордость. Досаднее всего, что среди тыловых, несомненно, есть люди храбрые, но тыловые же ужасы, басни, влияние юбок - все это удерживает людей в тылу, вызывает их "отыление".

Сегодня ждем приезда великого князя Георгия Михайловича. Утром я занят текущими делами. К 11 ч прибываем на парад, где сделаны из елок арки. Великий князь приезжает почти как указал - в 11 ч 30 мин. Я ему рапортую о бое[вом] расположении дивизии. Потом церемония раздачи крестов.

Заезжаю домой, переодеваюсь, даю последние указания [по дивизии, которую покидаю].

В штабе армии познакомился со своими сочленами по Думе [Георгиевского оружия): 125-го Курского полка полковником Шпаковским, 145-го Новочеркасского полковником Кривицким, 45-го Азовского подполковником Петровским, 325-го Царевского подполковником Антипиным, 7-го драг[унского] Кинбургского подполковником Самохваловым, 32-й артиллерийской] бригады подполковником Еацуцким.

Получил потери 43-й дивизии.

Итак, за пять дней, когда ровно ничего не было сделано, потеряно 82 офицера и 5972 нижних чина, т.е. по офицерскому составу - на 2 полка, а по составу людей - на 3.

Вчера вечером провел время с Эрдели [ему сдал дивизию], характеризовал полки и командиров их. Эрдели схватывает быстро, но каких-либо запасов, отправных данных не видно.

[32]

Сегодня у меня был Петровский (Арсений Петрович) и пространно мне рассказал всю свою историю, [a также о] взятии форта № 7. В последнем эпизоде характерна попытка начальника штаба Западного сектора полковника] Гавриилова вернуть обратно бежавших свирцев. [Он им]: "Ну, с Богом, в атаку и вперед". "Что же, пойдем, пойдем", - отвечают. Когда же обернулся - ни одного нет, сам же - ранен. [В этом заключается] нарушение законов "огневой тактики": за случайным человеком люди не пойдут; они должны знать командира и быть связаны с ним чувством подчиненности, привычкой, наслойкой чувств к нему и т.п. Свирцы напились, повесили [неугодного] и бросили форт. Когда Петровский их возвращал, то избил о них всю палку, бил по морде офицеров и т.п. Чтобы воодушевить людей и прочувствовать всю свою линию наступления, двум ротным приказал петь "Спаси, Господи", а другим двум "Боже, царя храни"... и плотной стеной пошел на противника.

Из 22 дел [представленных к Георгиевскому оружию] рассмотрели 19 и из них двух удостоили - Лихачева и Зибера. Командира 7-го Туркестанского стр[елкового] полка Габбина отклонили по п[унктам] 1, 2 и 3 ст[атьи] 112, но подвели под п[ункт] 2 ст[атьи]8; а остальным 16 отказали (в том числе и Невадовскому, чем я внутренне доволен) - артиллеристам (около 5) за отсутствием ружейного огня и явной опасности, кавалеристам и другим - за натяжки, выдумку и выторговывание Георгиевского оружия после проваленного Георгия.

Сегодня разбирали дела летчиков и даже не спорили: шантрапа и врали. Самохвалов говорит, что идут туда никудышные, чтобы получить хорошее содержание и катать на автомобилях сестер [милосердия]. Брусилова они извели, и он приказал им из Ровно лететь в Колывань. [Летчики] пировали в это время с дамами, и все готовы были с ними лететь, но вдруг они "не замогли" и продолжали кутить. Один (скромный, не пьющий, не принимаемый ими в компанию) сел, полетел и возвратился. Из школы прапорщиков тоже уходят наиболее слабые - вольнее, больше денег и фактически безопаснее.

В Думе Георгиевского оружия очень хорошее, свободное и гордое настроение. Люди решают вопросы серьезные, и решают их по совести, тщательно выискивая трусость, мошенничество, словоговорение и т.п.

Вчера в 9 часов был у Куроки на японском обеде. Хозяин говорил про свои [наградные] аттестации, и оказывается, что у них подробно прописывают отца, мать, деда, бабку: какие [они], что имеют, отчего умерли. Затем идет подробная характеристика самого [награждаемого] лица, даже с упоминанием [о том], храбр ли [он] или труслив, хотя в мирное время [, по словам Куроки,) "это очень трудно установить"... Наш Георгий [соответствует японскому ордену] Кин-Си (Кин - золотой, Си - сокол) или ордену Золотого Сокола, [который имеет] 7 степеней: с 5-й по 1-ю - офицерам, 7-я и 6-я - солдатам. За них выдается пенсия: 7-я - 100 иен, 6-я - 200, 5-я - 300 и т.д. Убитые всегда получают Кин-Си, как и проделавшие хорошо всю кампанию (просто могли не иметь случая оказать подвиг). [Думаю, что это] правильно и человечно.

В Думе говорят про гешефтников, и все в единодушном недоумении по поводу громкой кампании в их защиту. Самохвалов говорит, что, когда к нему попадал кто-нибудь из них, он давал ему 5 рублей и говорил:"Беги, чтобы я тебя больше не видел. Не стащи только винтовку и обмундирование". Обыкновенно тот проваливался как в воду. Попался один (на много десятков), который не согласился: лошадей чистил, от поручений не отказывался, рубился молодцом. Теперь представлен к Георгию. Просится в отпуск в Одессу. Самохвалов [его сдерживает]: "Погоди, поедешь с Георгием". Все приходим к заключению, что за них [столь шумно] хлопочут, потому что у них деньги и печать.

Самохвалов спрашивает: почему я не служу в кавалерии; там для меня был бы большой простор, там нужны [именно] такие сердца; Брусилов, вероятно, меня знает и назначил бы. Я говорю, что считал нужным серьезно изучать пехоту, как дно современного боя; сердце же мое пригодится и для пехоты.

Утром встал в 7 ч 30 мин, за час уложился и был готов [к отъезду]. Подали [автомобиль], и я покатил в 8 ч 40 мин. Погода свежая. Идем хорошим ходом. Когда ветер дует в лицо - не закутаешься. Мои шоферы одеты слабо, и мне их жаль; говорят, что более теплого ничего не дают. За 10 верст пред Селатином спускается левая задняя шина, но через 15 мин мы катим дальше.

В штабе корпуса обедаю и делюсь своими впечатлениями. Корпусной [начальник] очень не хочет меня отпускать; он послал просьбу командующему [армией] сделать меня начальником 43-й дивизии, но ответа не получил. [Даже после этого настроен] против моей попытки уехать.

Затем я уезжаю в Брязу. Здесь обгоняю [своего преемника] Эрдели (Иван Егорович), который производил смотр командам. [В Брязе] подписываю наградные листы (много аккерманцев), пишу прощальную телефонограмму, говорю по телефону с командирами полков. За ужином говорим про Драгомирова, про новую академию (ископаемые профессора, хорошо бы мне прочесть там что-либо свеженькое и т.п.). Иван Егорович говорлив и уступчив. [Никак] не уловить во что он верит и чего желает. Командир 79-й артиллерийской] бригады Сытин (мой товарищ по академии) [,по словам Эрдели,] "мерзавец и жулик", которого в мирное время "опасно пустить за порог гостиной", но "умный" и в военное время "что-то может придумать"... Вот и поймите! Мерзавец может в военное время пригодиться! Его [.Сытина,] во всяком случае, Иван Егорович назначил начальником артиллерии, а Николая Дмитриевича [Невадовского] - помощником [начарта]. Что выйдет [из этого]?

Утром готовлюсь к отъезду.

[33]

Со всеми распростился, и все при этом выражают общее волнение: повара, конюхи, телефонщики, офицеры штаба. Ник[олай] Дмитриевич выходит провожать меня из своей квартиры (там подсообразил, что его темный тон может не понравиться новому владыке). Прощается тепло и приподнято (впрочем, он актер неплохой), благодарит меня за все, как "боевого наставника", (у которого он все же выпросил вместо отказанного ему Георг[иевского] оружия монаршее благоволение).

На моем пути выстроились 3-й и 4-й батальоны 3-го полка; оркестр играет и люди кричат "Ура!". Я слезаю, говорю несколько фраз (сжимает горло), Иду вдоль фронта, отдавая честь. Крик "Ура!" стоит страшный; шапки летят в воздух или колышутся в руках, или же надеты на штыки. Чувства много: они меня любят, эти серые представители любимого мною полка.

А там... пролетели дома Брязы, и все осталось в прошлом. И былой труд, и бои, и пережитый риск, полный пафоса, и любовь людской массы, и думы, и боевые мечты. Все мимо, все туда, в ту пропасть, что зовется прошлым, где все будет засосано и покрыто волнами забвения. Нет, это не все равно, не грустно - это крепкий закон природы и человеческого бытия. Да и извилины мозга сохранят в себе память об этом былом еще долго, до удивления долго, а в нужный момент все оживет вновь. И сердце вновь стучит, в ушах вновь звенят боевые звуки, а глазах встают и кровавые, и великие картины боя...

Игнат развлекает меня рассказами о новом начальнике дивизии. Он сближает его со Стрелком и говорит: "[Эрдели] начал так, как будто выше и лучше всех, как будто он один". Игнат очень впечатлителен и умеет наблюдать, хотя имеет недостаток: слишком любит меня, и все принижает, что со мною пересекается в пути.

Завтракал в [штабе] армии. [Со мной] за столом оказались Г.Л. Гаврилов - нач[альник] 79-й пех[отной] дивизии и инсп[ектор] артиллерии 23-го корпуса ген[ерал]-лейтенант князь Кантакузин. Оба старика толковали о делах, обнаруживая полную далекость от текущей боевой жизни.

Разговаривая с людьми, проверяя свои мысли и натыкаясь на новые факты, все более и более убеждаюсь, что "Огневая тактика" являет обьем идей и правил и отчетливый предмет исследования. Как часть общей тактики она отличается от других ясными, резкими гранями. Образование особого отдела (или даже науки) "Огневая тактика" является результатом общего закона дифференцирования, который выдержали все другие науки с расширением их объема и с углублением их содержания.

Прочитав "Иностранные наставления для боя" (изд[ание] управл[ения] ген[ерал]-квартирм[ейстера] при Верховном главнокомандующем - выпуск 1), я неожиданно для себя нахожу [в них] много идей из моей "Огневой тактики". Французы пришли к ней с самого начала, так как их живая сила давно уже слаба; я натыкаюсь на мои идеи в 3-й год войны, когда по разным причинам ослабла наша живая сила. Одинаковые причины вызывают одинаковый ход мыслей, приводящий к одинаковым выводам.

У [французского генерала] Жоффра в 1 выпуске я нахожу следующие интересные мысли:

1) войска будут всегда таковыми, какими их сделает начальник;

2) войска должны быть дисциплинированы и обучены (мало, моя формула: войска должны быть победоносно настроены, дисциплинированы, одеты, накормлены и обучены);

3) главными начальниками оттенено: начальник дивизии и батальонные командиры, а командиры бригад и полков названы просто передаточными ступенями (в этой правде для современной тактики большой смысл);

4) в рекогносцировки предбоевые входит "пробуждение настроения" (в смысле бесед, внушений, обругать, высмеять и т.п.), причем большую роль в этом должен играть начальник дивизии;

5) начальник дивизии производит сложную и обстоятельную рекогносцировку, причем, что ясно указано, не только по карте и с наблюдательных пунктов, но и из передовых окопов...

Все это очень интересные наброски, и их только тогда можно понять и совместить, когда нападешь на идею "Огневой тактики".

Сегодня я излагал графу Гейдену свои идеи:

1) духовный элемент (с частью надо сродниться, иначе я не поведу роты в атаку - не пойдут);

2) тщательное изучение огневых полей, иначе нельзя предвидеть течения боя;

3) начальник должен посещать окопы: а) родниться с людьми и б) тщательно изучать местность... Теперь "Огневая тактика" при ужасной силе огня (всяческого) и при уйме препятствий получает сугубое значение, да и человек не тот, как раньше: не только тщательнее надо подготовлять для него боевое поле, но и самого его надо тренировать шире и систематичнее; иной боец не сможет выдержать современных тактических задач.

Из "Иностранного наставления для боя" (выпуск I):

Вчера вечером я получил отпуск. В 8 ч сели на автомобиль и покатили. Мы едем в неприветливую, дождливую погоду. В Каменец приезжаем в 13 ч, пробираемся по грязи на вокзал. Оттуда - в техническое [управление] за билетом. Усаживаюсь, целуюсь [на прощание] с Игнатом и качу до Киева, любуясь из окна зимним пейзажем. [Перед этим] выручаю даму с мальчиком, которых усадил [на вокзале] штабной [чин], обманув и предоставив судьбе. А там - сон и боевые видения: что-то у меня неудачно выходит с батальными [эпизодами].

Прибываем в Киев в 13 ч. До 24 ч томительно жду поезда. [Везде натыкаюсь] на

[34]

сплошные страдания. Коридор забит людьми, всюду на полу видны ноги спящих офицеров или сестер милосердия. Возле меня, прислонившись к ногам моим, дремлет на чемодане девочка-полька, а возле нее на краешке скамьи спит сидя ее мать-старуха, качая седой головой. Один полковник, имея "и билет, и плацкарту", спит на полу; возле меня на противоположной скамье лежат валетом две сестры милосердия... Война на все наложила свою железную руку и свела к нулю людские удобства и людскую нужду, надо всеми посмеявшись и заставив всех служить себе и [думать] только о себе.

Еду в обществе полковника, трех сестер милосердия, ученика коммерческого училища в Харбине (Виктор Ильич Байда) и старухи Владыкиной (вдова военного врача). Она очень образованна, при этом, родив 12 детей, вырастила 8. Мы с ней болтали без конца. Она большая поклонница материнства и считает его источником и силы, и героизма. Она стоит за предоставление прав женщинам, потому что они осветят женскую половину и явятся выразительницами детского мира; в других отношениях старуха консервативна. Она резко осуждает Францию и ее вымирание, ее слабую живую силу, объясняет это ослаблением материнства: нет людей, нет источника героизма. Много говорит о воспитании и в этом обнаруживает много практических навыков. С нею во многом приходится согласиться. О женщине, как якобы только термостате, говорит с нескрываемым презрением. Старуха описывает де Витта, Гернгросса и еще одного офицера Генер[ального] штаба и дивится, найдя во мне что-то новое.

Ночуем с теми условностями, которые наложила война. Утром умываемся часа 4-5, так как стоит длинная очередь.

Утро в том же духе, как и раньше. Все утомились, извелись. Поезд опаздывает на 6 часов [с приходом в Петроград], что всех изводит окончательно. Подъезжаем, [а там] - новые испытания: нет носильщиков. Многие ждут, я беру все свои тяжести и с трудом волоку их. Меня встречает какой-то человек и начинает мне помогать. Дотаскиваем, но нет извозчиков. После беготни моего знакомого удается за 4 рубля найти [одного], и я прибываю домой. Звоню с баловством, и на мне виснут все четверо. А там спускаются папа с мамой.

Обычные [в таких случаях] разговоры. [Мне же вспомнился рассказ] Яши Ратмирова о том, как Вячик не мог убить немца, случайно оказавшегося на прицеле. Жаль стало бить зазевавшегося человека. Я [тогда заметил], что сделано это по недостатку военного кругозора. Цель войны - убить дух сначала отдельного бойца, потом - массы их, а затем - всей нации; и для этой единственной и довлеющей цели нельзя ничего забывать, нельзя давать перерывов или уступок; нужно жать непрерывно и всюду. Отсюда смешны писательства корреспондентов, описывающих братания врагов в дни праздников; этот кислый сентиментализм показывает только одно - непонимание сути военного дела. Отсюда возражения против цеппелинов (якобы поражающих только мирное население), против жестокости и т.п.; во всем одна идея: угнетать дух, и если это достигается, значит война ведется, а не намечается только. Свои войска мы всячески покоим: кормим, поим, бьем малодушные сплетни, даем спать; противника жмем все время: слухами, огнем, рекогносцировкой, ядовитыми газами и т.п.

Кружимся, ходим по делам и людям. Петроград интересен как тыловой центр в дни тяжкой и великой войны. Он нервен, полон пересудов и сплетен, лишен нормальной, уравновешенной перспективы. Конечно, война - дело большое и трудное, она несет с собою различные лишения, но всю эту трудную и сложную картину надо понимать, надо уложить в ясные рамки, чтобы создавать верные выводы. Путаница причин с последствиями, спешное расширение размеров тех и других, создание новых причин, смешных и карикатурных по своему содержанию - это всюду, на каждом шагу. Например, взять одного Распутина. Сколько легенд с ним связано, сколько силы (и политической, и половой, и какой угодно) ему приписывается. Может быть, он в действительности является марионеткой какой-то скрытой, но определенной и большой силы? Теперь ои убит; по естеству вещей ему должна найтись замена. Арсений Петрович правильно определяет его явление: "Это нездоровый продукт современного неверия и гнилого политиканствующего Петрограда". Примеров достаточно, чтобы представить нервную и нравственную физиономию столицы: откуда что идет, кто, чем и для чего дирижирует, какие основы для слагания всяких слухов и сплетен, кто на это может дать определенный ответ? [Вот] одна из версий изобретательного града относительно [Владимира] Драгомирова. В дни отхода 3-й армии, когда Радко-Дмитриев просил фронт о поддержке, Владимир якобы отвечал, что Св. Дмитрий (или какой-либо другой святой) ему в этом отношении еще не дал указаний (или не советовал). И эта чушь (о мнимом умопомешательстве) разносится серьезными людьми, вроде моего кузена, а когда ему смеешься в лицо, он отвечает, что не бывает дыма без огня.

Что касается политического настроения, то оно однообразно левое: все повторяют упорную мысль, что правительство не хочет работать с обществом, что оно не считается с общественным мнением, что мы стоим на краю пропасти и т.п. И, конечно, в эти грозные слова каждый всовывает свое содержание... Говорят-то как будто одними словами, но под ними лежит масса разнородного, несказанно перепутанного духовного материала.

Время летит незаметно. Новый год встречаем с женкой на службе в соседнем монастыре; батюшка, к сожалению, произносит очень глупую речь. С женкой живем не без шероховатостей, возникающих спорадически почти без повода. Приходят в голову несколько причин: 1) условность и "неестественность" брака как социального явления, отсюда неизбежность шероховатостей и нажимов для скрепления; 2) ценность брака и привычка к нему, а отсюда боязнь его потерять или разрушить; 3) бессознательное выравнивание прав и т.п. В сценах были и комизмы: 1) мое якобы желание уехать раньше; 2) мысль, что мною правит женка; (по этому поводу [иные] даже говорили: "У Евгении Васильевны только Андрюша и трое детей... и ничего более), а я, [дескать], "даже рад этому". Дети вызывают некоторые думы своей нервозностью и упорством, но если это и тревожно, то как возмездие за удобства - заслуженно. Два раза Генюша вывел меня из себя, и в первый раз я его сильно тряс и даже ударил: чувствую стыд и сейчас, хотя мать это делает и часто. Но она - мать. Ровнее

[35]

всех Кирилл - мальчик спокойный и прочный.

На досуге обдумал программу по "Огневой тактике". Думаю, что в первой сырой стадии это будут отдельные темы, связанные между собой лишь отдаленно.

A) Предмет "Огневой тактики": дифференциация наук, необходимость особого учета действий под сильным огнем, момент, с которого начинается власть, и законы "Огневой тактики".

Б) Начальник: его первая данная - способность в нужную минуту во имя дела стать перед лицом смерти, а затем - знания, энергия, свежесть духовная и физическая, темперамент и т.п.

B) Нижний чин: каков он должен быть, что от него нужно, каким мы его получаем и в каком направлении мы должны работать.

Г) Военное воспитание: понятие, что такое, в частности, настроение; те пробелы, которые видим повсюду: карьеризм (сначала личная удача, а затем общая), вранье, отсутствие чувства взаимной выручки (даже злорадство по поводу неудач), гражданское малодушие.

Д) Отдельные темы:

1) огненные площади (три стадии);

2) поднятие роты в штыки (впереди, сзади, слова, действия);

3) накапливание и сохранение настроения (общее, предбоевое накапливание, сохранение в период артиллерийского] обстрела, борьба с паникой как провалом настроения и т.п.).

В 1 ч дня ем у мамы блины, которых давно или никогда не ел. Генюша хочет со мной ехать, Кирилл, когда узнал, что [его] не возьмут, от волнения взялся за голову, но что-то пробурчал в объяснение ("голова закружилась"), а Ейка примирилась сразу. Когда я стал уговаривать Геню, он выскочил из-за стола и заплакал, но мать его успокоила, и он возвратился с красными глазами, держа себя в руках. Заезжаем к Соллогубам, где знакомлюсь с мамой Сергея Ивановича и княгиней Вяземской, а оттуда - на вокзал. В купе с Сергеем Ивановичем мы едем удобно. Жуем старое, о чем не договорили в Петрограде: [гражданские инстанции] на купле играли, как хотели, боевые - спорили с Главным штабом и, боясь разозлить гусей, махнули [на все] рукой; всякие организации, включая городские и земские, - сплошные грабители, которых мало вешать.

Приезжаем утром. После завтрака устраиваем через коменданта жилье в вагоне, а затем я [знакомлюсь] с кандидатским списком, где я стою по Юго-Западному фронту 52-м сверху и 7-м снизу. Моя кандидатура на дивизию очень сомнительна ввиду слишком низкого стояния в кандидатском списке. Но кандидатом на штаб корпуса я значусь пятым или даже третьим, почему и должен получить таковой еще в январе. Это последнее мне объясняет Кияшенко, очень обязательный подп[олковник] Генер[ального] штаба. Был я еще у полковника Генер[ального] штаба Моторного, который объяснил мне технику новых формирований: 1) на Северный фронт - 10 див[изий], на Западн[ый] - 14 и на Юго-3ападн[ый] - 21; 2) от каждого полка берут батальон и 2 роты, т.е. полтора бат[альона], что дает 12 батальонов в двух дивизиях или с полками 3 батал[ьонного] состава в одной; старые полки также переходят на такой же состав. Это даст 45 новых дивизий, а с Румынским фронтом - до 60. Что за цель, как справятся с материальной частью, где возьмут артиллерию? - на все эти вопросы главное колесо реорганизации не дало мне никакого ответа.

В Ставке вижу Скалона. Он все еще полковник; постарел, опустился, слегка будирует (полковником 11 лет!). Мы с ним грустно вспоминаем былые дни. Гл[авный] управляющий] Генерального] штаба Базаров тоже еще полковник, но он после войны уходит. По его совету все же являюсь к Лукомскому, у которого расписываюсь. Потом захожу с визитом к гр[афу] Ромеи, которого жду, беседуя с его секретарем. Тот нам показывает свои фронты, что отнято итальянцами, и много говорит об итальянских боевых наградах. [Говорит] о характерных примерах, намекающих на слабую боевую ценность итальянской армии и на царящее (может быть) в ней наивное вранье. Затем приходит граф Ромеи, и мы переходим на воспоминания: он еще теперь полон когда-то пережитым и говорит о нем с волнением. Много говорит про Ставку, про ее манеру жить, про женщин, которые все здесь заполняют, и все это он находит по многим и сложным отношениям глубоко неправильным. Это создает сплетни, пересуды, интриги, глубоко мирный тон, принижает боевое настроение и кладет целую пропасть между Ставкой и более низкими боевыми инстанциями. "Здесь нет войны, здесь далеки от нее и духом, и телом", - повторяет Ромеи [одну и ту же фразу], как основной припев. По его словам, итальянская ставка каждый день в окопах (генерал, по версии его секретаря, за это получил золотую медаль); весь их штаб ограничивается оперативной частью. Граф Ромеи полагает, что дежурная часть и многое другое могли спокойно пребывать в Петрограде. Я над этим не думал, но полагаю, что в этом есть смысл, особенно с боевой и нравственной точек зрения.

Мы с графом при расставании желаем друг другу всяческих успехов; мы разного воздуха и разной страны люди, но нас соединили минуты "опасности" и совпадение боевых взглядов.

Еще вчера я два раза видел ген[ерал]-ад[ъютанта] Иванова, который гулял по улице, ведущей с вокзала в город. Он шел по тротуару, дал одному нищему денег, а при проезде моем обернулся и долго смотрел мне вслед. Узнав, что он живет в вагоне, я решил его сегодня навестить до отхода моего поезда. Я пришел, он отослал подполковника и встретил меня словами: "Я вас не узнал. Вы как будто стали выше... Что скажете?". Ген[ерал] Иванов почти не изменился, глаза только несколько впали да в бороду прибавились 1-2 лишних седых волоса. Вопрос его намекал на допущение какой-то с моей стороны просьбы; очевидно, визитеры Иванова - по большей части просители и, как позднее я убедился из разговора, часто жалобщики. Нормального интереса и вопросов военно-научного порядка, очевидно, ген[ерал-]адъют[ант] Иванов ни в ком не вызывает... кроме меня. Я ответил: "К вашему высокопревосходительству у меня никакой просьбы нет, но я решил посетить своего старого начальника, чтобы приветствовать его и справиться о здоровье". "И что же? - подхватил Иванов. - Вы ждали согбенного, пришибленного болезненного старца?". "И потому-то мне странно, - отвечал я, - почему ваше высокопревосходительство не удел?".

Иванов сделал насмешливо-недоумевающее лицо, а затем начал выяснять причины. "Я и сам не знаю, за что. [Возможно], тыл у меня страшно плохо работал. Иногда фронт недополучал 65 процентов ему полагавшегося. Об этом я посылал систематические телеграммы то министру земледелия, то внутренних дел, а копии - ген[ералу] Алексееву. Конечно, это не было приятно, но что же

[36]

было делать. Когда я прибыл на совещание перед мартовскими операциями, то Алексееву сказал: "Я, Михаил Васильевич, вынужден был надоедать вам телеграммами, что и впредь буду делать". На это он с неожиданной для меня резкостью заметил: "А я на каждую телеграмму буду отвечать контртелеграммой"... Мне бросилась в глаза эта страшная нервозность. На заседаниях перед мартовскими событиями мы работали до завтрака, причем Эверт и Куропаткин (последний, как обычно говорят, все жаждал переэкзаменовки) все хотели драться. Алексеев, который все мечтал овладеть Берлином, поддерживал скорее их сторону. Я был в одиночестве и мне не давали слова сказать. [И все же] мне удалось высказать свои возражения против намеченной операции: 1) несвоевременность по климатическим условиям, 2) неподготовленность людского персонала, 3) слабость и недостаточная подготовка низшего командного персонала и 4) трудность организации тыла и питания... Когда операция сорвалась и Эверт с Куропаткиным приводили свои причины, то они точь в точь повторили первые три моих; четвертая - не была упомянута лишь только потому, что не вышло никакого наступления. Мое злое пророчество, к сожалению, блестяще оправдавшееся, вероятно, и стало вторым поводом для моего удаления".

Но самая худшая часть беседы с Ивановым - это то, где он всячески вылавливает самое худшее в нашей армии и в ее действиях и со злорадством распространяет[это худшее] перед каждым, его посетившим.

1) Например, по поводу наших больших потерь [иронизирует]: "В деревнях уже начинают поговаривать". С этим, как нашей тактической несуразностью, я охотно соглашаюсь, [хотя коробит] подсчет Иванова, [который он] делает с видимым злорадством, подкапываясь под успех Брусилова.

Сильно подчеркивает ослабление войск, неподготовленность и сомнительность прапорщиков. Тут уж я критикую [его] и защищаю [окопников]. "Правду говорят, [- спрашивает он меня, - что] в атаку идут 2-3 человека?" "Врут, [- отвечаю. - ] Врут. За 1/3 всегда можно ручаться". "Ну, хорошо... Я думал о половине... Ну, слава Богу". - "А вот пищи горячей не получают, теплой одежды нет, а в городах запасы гниют". Я горячусь: "Это, ваше высокопревосходительство, форменное вранье. Кто вам это говорил?". - "Да вот человек, сидевший на этом самом месте". - "Кто он такой?" - "Командир полка, теперь отставленный от командования". - "Но ведь это люди врущие, больные или обиженные. Мы никогда не верим раненым и держим их подальше". Я описываю, как в течение 10 дней я получил на 64-ю дивизию полуторный комплект теплой одежды, снабжал ею других, а относительно горячей пищи передавал мою систему... Эта правда, по-видимому, не нравилась Иванову, он хотел бы более мрачных красок. На прощанье он пожелал мне успехов; я на любезность отвечал тем же.

Ген[ерал-]адъют[ант] Иванов производит самое безотрадное впечатление. В этом человеке, будирующем, интригующем, болтающем направо и налево с целью злословия и все великое топчащем под пятою личного благополучия, я узнаю мою некультурную, грязную и узкую часть родины, ее изнанку, ее сердцевину. Как могли эти люди достичь высот? Как могли они править людьми? Как могли они решать исторические вопросы?

Я вышел с подавленным сердцем и с помутненным разумом, пред моею совестью стояло что-то уродливо-грязное, кошмарный нарыв на прекрасном теле России. И только встреча с Эрастом Эрастовичем Шляхтиным и воспоминание о прошлом прогнали наваждение. Так крик петуха или близость ребенка, по народным поверьям, прогоняет бесов, сатанинское наваждение и делает душу вновь свободной, светлой, способной к надеждам и радостям.

В вагоне часть пути проехал с артиллер[ийским] генералом (нем[ецкая] фамилия), 56-й (кажется) дивизии. Мы с ним много говорим на разные темы; у него много знакомых, и среди них есть люди, очень сильно поднявшиеся.

Много говорит о Булатове, ныне командире 2-го корпуса, говорит с негодованием, как об артиллер[ийском] выродке.

По его словам, это человек умный и жизненный, но страшно грубый, безжалостно жестокий и трусливый. Все его знают и бранят, но [начальство] от него без ума; импонирует ему, как это часто встречается, "строгостью" и "настойчивостью". Про Эверта говорит, что это человек, ухода которого давно все ждут и желают; одна операция была совершенно готова, и на вопрос, удастся ли, ген[ерал] Леш ответил: "Несомненно - на всяком другом фронте, но не на Западном". Про Корнилова говорит с восторгом: "Такого обаятельного начальника не видел в жизни". Три раза у него срывалась операция (дали очень много дивизий и страшную артиллерию), в четвертый созвал начальников и в присутствии Гурко советовал командирам полков стать во главе дивизий и вести их в атаку.

Много говорим на тему о назначении ген[ерал]-майоров Генерального] шт[аба] на штабы дивизий. Находит идею никуда не годной. Кроме доводов Каледина, приводит тот, что нач[альни]ки штабов обезличиваются, излениваются и делаются к моменту получения дивизий очень слабыми. Нач[альни]ки дивизий стесняются с ними, держат их в черном теле и без дела. Как правило, старш[ие] адъютанты заменяют своих начальников, что ставит этих молодых офицеров в фальшивое положение и развращает. В смысле экономики боевого труда - большая потеря.

[37]