Сегодня празднуем праздник Св. Георгия. Я получаю поздравления от полков и сам поздравляю по телефону, а командиру корпуса шлю телеграмму.

Настроение славное, чувствуешь, что принадлежишь к семье храбрых, к специальной аристократии духа. Идея - историческая: деды поработали и сделали почти все, что положено их роду, дети отдыхают, но пользуются благами; нас потом затрут другие аристократии, когда минует военная гроза, но ведь мы работали не для толпы и печати; мы делали свое дело по внутреннему голосу и с миновением войны мы скромно станем в сторону, создав для других жизнь, которой некогда мы умели рисковать.

Утром занят тем, что кончаю жене письмо. Потом я еду к перекопцам. [Там встречаю английского представителя] профессора Пирса. [По его словам], они не знали России, но теперь [ее] поняли. Она их спасла наступлением в Восточную Пруссию и на Карпаты. Они в долгу, так как они дают металл и технические средства, а Россия самое дорогое - сынов. Они только теперь поняли величие и самопожертвование нашей великой страны, и они преклоняются перед гением ее народа и ее культурой, земно кланяются ее несравненной армии.

Нач[альник] штаба докладывает, что на меня опять хотят взвалить операцию, и я даю ему материал для ответа.

При моем уходе мне играют марш, и офицеры качают меня на руках, а потом на руках же выносят и сажают в экипаж (это второй случай качания).

Мы уезжаем, и Пирс говорит мне, что у нас очень сердечно и тепло и на всем печать сильной любви ко мне, а это залог успеха.

Выезжаю с [Инютиным] Матв[еем] Васильевичем] в штаб корпуса (Селетин). Армия 8-го дала директиву операции на Кирлибаба с целью волновать противника и вызывать [его] изнуряющие контратаки. Я приготовил соображения, выбрав урочище Францеа для удара и прося полк пехоты. Против общей же идеи представлю возражения:

1) Дивизия загрязнела, обмалокровела и завшивела; [я] имел в виду ее подправить, полечить, согреть и обучить. Это нужно в программном смысле, а не просто по дилетантскому смыслу "отдохнуть". Планомерный и программный отдых лучше и победоноснее случайных, беспрограммных боев. Воевать надо на даль.

2) Обстановка не для боев: раньше 15 проц. убитых, 15 тяжко раненых, 60-70 раненые, идущие потом назад. Теперь холодно (до 15'), раненые замерзают и гангренируют; все будут гибнуть, полки же - не временно слабнуть, а вымирать. Организовать помощь нет сил. А затем: земля мерзлая, лопатка не берет, окопаться трудно; погибнут от огня и мороза и победители.

3) Кирлибаба тактически взята: нет жителей, ночью проскочит по шоссе случайный, поезда не подходят. Взять для того, чтобы [о том] напечатать [в газетах]? Слишком много политики.

4) Контратаки мы вызываем и теперь теми средствами, которые мы применяем.

Посему: если указ стратегии не слишком повелителен, операцию лучше отклонить.

Прибыл в штаб корпуса около 10 ч с лишним. Скоро заговорил с командиром] кор[пуса]. Он меня выслушал и согласился, но просит меня поехать в армию и все изложить. Он говорит, что у него опускаются руки и он себя чувствует так же, как в Добрудже. Кал[еди]на считает упрямым и глупым ("может быть, влияет то, что он кавалерист?"). [По его словам], нет ника-

[35]

кой организации или объединения, тыл не оборудован, ничего нет. Все висит на воздухе, "Если так, [- жалуется он, -] то донесу, что я не а силах командовать...".

Что здесь правда, что интрига, что оскорбленное самолюбие, как сказать?

Рассказал [командир корпуса] историю с Драгомировым, [который], изложив невозможность одной операции для 8-го и 1-го гвардейских корпусов, направил [свои соображения] в армию, а копию - соседу. За это его упрекнул Каледин в недисциплинированности и бестактности; [Драгомиров] себя не счел виноватым. Тогда его - в резерв, а Брусилову [в докладе] - "в резерв по болезни".

[Здесь я узнал], что Эрдели поворачивает хвост и уже [на словах] хлопочет, чтобы 64-я дивизия осталась за мною, но, по-видимому, сам целит на 64-ю. Неразбериха какая-то.

Нет ничего причудливее и уродливее русского штаба. Я уже говорил о типах. А вот что рассказывает Инютин о 8-й кав[алерийской] дивизии, [где] команд[ир] ген[ерал]-майор Киселев: 1) штаб работает до 3 ч ночи, затем ложится спать. Генерал ложится рано, встает в 5 [и всех] будит: "Черт вас знает, все спите, а еще офицеры Ген[ерального] штаба!"; 2) поест как-то наспех, а затем говорит штабу: "Когда же вы нажретесь? А еще офицеры Генерального штаба!" Ген[ерал] Крассовский, бригадный [командир], замещая начальника дивизии, [поступает не лучшим образом]. Спрашивает в полночь старшего адъютанта (Инютина): "А что, у пограничников есть хлеб?" "Вероятно, есть, [- отвечает тот, -] иначе говорили бы. Спросите у див[изионного] интенд[анта]". Ген[ерал]: "Пошлите узнать. Вы офицер Генер[ального] штаба, вы все должны знать". [Через некоторое время снова допрашивает]: "Разослали ли приказы?" -"Да". - "Получены? [подтверждения]". - "Да, вот расписки адъютантов". - "Почему адъютантов? Пошлите, чтобы расписались командиры полков". Сбился с дороги с начальником штаба (полк[овник] Прохоров) на автомобиле, а потом пилил того без конца: "А еще офицер Генерального штаба!" Писали с нач[альником] штаба приказ и ругались без конца; наконец, начальник штаба подал рапорт по болезни, его замещал Инютин... до завтра. Завтра то же самое. Чему тут больше удивляться: грубости ли, невежеству или еще чему-то? Люди получили власть, но по знаниям и нравственности до нее еще далеко не дошли.

Вчера вечером вновь прибыл Куроки (Никанор Александрович) в сопровождении поручика князя Ухтомского. Встретились как старые знакомые.

Сегодня утром собирался посетить позиции вместе с проф[ессором] Пирсом и кап[итаном] Куроки, но узнал, что ком[андир] корп[уса] желает в 13 ч поговорить с командирами полков. Все отставляем и готовимся к встрече.

В 10 ч 30 мин встречаю беспорядочно идущих по 1,2,4,7 чел[овек] анапцев. Спрашиваю: каких рот? Получаю [ответ]: 1,2, 4,7, 8,12,14, 15, 16-й, т.е. почти всех. Полк вчера пришел в 23 ч и расположился здесь, а это все - отставшие. Значит, нет порядка, дисциплины, приемов и навыков. Хочу сказать об этом командиру полка через двух офицеров, но они сами внушают подозрение. Бат[альонный] командир вчера приехал вперед и расположился в халупе. Что можно ждать от такого полка, от такой дивизии? На переходе нет трети людей, а перед атакой? Не будет половины и погибнет лучшая часть. Военному тяжело смотреть на это.

Сегодня решил посетить выдвинутые роты 4-го полка. Вчера узнал, что ген[ерал] Эрдели [все-таки] назначен начальником 64-й дивизии, [но мне здесь] работать надо до последних минут. Выехали с Матвеем Васильевичем в 8 ч 30 мин, в штабе 4-го полка переодеваюсь (на сапоги надеваю "горные подковы") и иду до 2-го батальона. Здесь подполковник] Петров, у которого все подлизано: чисто, уютно, елочки, выстроены люди. Петр Миронович - тип интересный: умный, знающий, энергичный, с поэтической жилкой, даже с готовностью умереть (более теоретической, по завещанию), но [у него] нет боевого пафоса, боевого самозабвения. [Виноват], может быть, излишний запас робости, которой не может победить гордость, или у Петрова недостаточно [крепка] боевая нервная система. [Словом] до боя это сильный начальник, с момента боя - средний, пожалуй, даже ниже среднего. От 2-го батальона через мой наблюдательный пункт (15ч 11 мин) идем на "язык"*, где нас встречает пор[учик] Петренко, командующий 1-м бат[альоном], и ходом сообщения идем до конца "языка", где сначала я прохожу по окопам 8-й роты, а затем слабо закрытыми лесом местами - во 2-ю и из нее на передний выступ. Всюду экзаменую или беседую с ротными командирами и офицерами. Ком[андир] полка до конца не доходит - устал, а Мат[вей] Васильевич] после отдыха меня нагоняет.

Назад путь трудный, и от меня отстает и Мат[вей] Васильевич]. На пути перед высотою 1527 встречаю англичанина [Пирса] и японца [Куроки]. Они заметно враждуют друг с другом. Куроки говорит, что англичане - хитрые, а японцы - простые и храбрые. Пирс возражает: "Куроки, вероятно, не был в Европе, поэтому немножко наивный". Сыны двух стран-контрастов, похожих только тем, что обе расположены на островах, но одна - упадающая и базирующаяся на мозгах и хитрости, а другая - восходящая, могущая базироваться на сердце.

Снова идем к Петрову, а оттуда в штаб полка. Я иду нижней дорогой, остальные верхней. Англичанин думает следовать за мной, но я "нажимаю" и на пространстве, проходимом мною в 35-40 мин, он отстает. Говорят, что он упал, что пришел - "конченный". [Видимо, Пирс из тех] "спортсменов", которые не умеют драться, но очень любят соревноваться [в любом деле].

Назад мы трогаемся в 17 ч 10 мин и идем уже темной ночью: тихо, прохладно и звездно; звезды дают настолько много света, что горы видны достаточно, и весь горный ландшафт, покрытый ночным флером, встает перед нами в каких-то причудливых, волшебных тонах. На горизонте горят редкие ракеты. На душе ровно и спокойно, как это бывает всегда, когда только что ходил в опасных местах, а теперь, исполнивши свое дело, можно и безопасно возвращаться домой. В 21 ч 15 мин валюсь как сноп, а в 7 ч 15 мин утра просыпаюсь чуть ли не на том же боку, [на котором уснул].

Сегодня нас покинул англичанин - Бернард Иванович Пирс. Кто он такой? Профессор русской литературы (офицер), или корреспондент, или шпион,или контролер, или связник ("будить союзническое настроение")? Не догадаешься, да и не нужно пробовать. Англия - страна умная и практичная, она имеет свои вековые приемы. Начать с Вильсона, бывшего при Кутузове. Пирс - хороший наблюдатель, болтун, занимательный рассказчик, хотя масштаба узкого, более технического. Сегодня мы с ним много говорили, и он мне рассказал много любопытного.

По плану Германии Австрия с началом войны передала всю свою тяжелую артиллерию на западный фронт, и потому-то мы так живо и победоносно прошли всю Галицию. В начале 1915 года Тосса был в Берлине и грозил заключить сепаратный мир, если в Галицию не передадут весь тяжелый арсенал с прибавкой своего, что и было выполнено. После этого нас и поперли из Галиции. У нас ничего не было, и против металла мы могли противопоставить только грудь человеческую вместе с жизнью.

Пирс думает, что Англия нам должна дать пулеметы, бомбометы и тяжелую артиллерию, так как этого у нас мало. Я добавил бы еще рельсы и вообще весь состав узкоколейки. Он наводил справки и узнал, что

[36]

до января 1916 года мы потеряли 3 800 000 человек. Когда эту цифру он назвал Китченеру, тот бросил все свои расчеты и ответил: "Теперь начнемте думать сначала". Пирс хорошо знаком с Ллойд-Джорджем. Англичане слабо ориентированы, и наш посол в Англии старательно скрывал цифру потерь: "Ничего, не так плохо".

Основная мысль Пирса такая: у союзников должен быть общий тыл, что в этом смысле весь материал должен направляться туда, где требует обстановка, где надо победить.

У них [в Англии] в вопросе о министерстве было три фазы: 1) [министерство] либеральное; 2) составное, из представителей всех партий, чтобы не было спору; 3) деловое, талантливое. Теперь не до политики, она будет позже, когда кончится война; теперь надо искать и ставить людей, которые сумеют сделать дело.

После обеда Пирс попрощался и уехал в 9-ю армию, оттуда он поедет в Яссы, а оттуда в 26-й корпус. С удовольствием [по его словам] возвратится ко мне.

Пирс и Куроки - антиподы; первый - парламентарий и хитроумный Одиссей, второй - монархист и верный. Когда Куроки стоит перед трудным вопросом, то он говорит: "Император прикажет...". И - шабаш; значит, нет труда, нет невозможного. Пирс называет Куроки каменным человеком, на что тот отвечает: "Хорошо, так и надо". Пирс: "Но ведь харакири - это старый, дикий обычай". Куроки: "Хорошо, пока могут; повлияют американцы - тогда харакири людям трудно будет [совершать], тогда хитростью надо". Пирс: "Но одолеет сила, и придется уступить, отдать, например, Токио". Куроки: "Нельзя отдать Токио. Тогда - харакири". Пирс: "Ну, если все-таки возьмут?" Куроки: "Возьмут, значит там никого нет". И так без конца. И не могут они договориться, и чует англичанин, что ему японца не сдвинуть с места, чует, что его страна уже пережила такое время и стоит на других устоях: политика, деньги, хитрость.

Чтобы не забыть: нынешний начальник штаба фронта Сухомлин обычно говорил: "Какой я стратэг, я ничего в этом не понимаю. Мне бы по администрации: это я знаю и люблю...". И такой "стратэг" решает теперь крупные стратегические вопросы.

Когда поднимался вопрос о направлении войск в Добруджу, Брусилов говорил: "Там какие-то болгары... Пошлю им Зайончковского. Пусть он там им втирает очки".

[Слышал разговоры], повторяющие мои мысли с иллюстрацией примеров. В доказательство того, что боевой человек тоже жалостливый и не сухой, приводился затем такой случай. Был бой, и он [военный человек] ходит затем среди поля, покрытого трупами и ранеными; сердце его остается спокойным, полным покоя нужды и необходимости. Но вдруг он находит лань, которая была подстрелена, лежала и смотрела на него грустными глазами, со слезой, застывшей в одном из них. И ему становится до боли жалко и грустно, и целый день он не может найти себе места...

В Москве на случай бунта готовы пулеметы, пулеметчиками при них - молодые купчики, уклоняющиеся от германских пулеметов... Я узнаю тебя, либеральная передовая Москва! Говорят, нач[альник] штаба Оболетов нажил с этих либералов много сотен тысяч... Либеральных криков не оберешься.

Кадровых офицеров в полках 64-й дивизии к 1 декабря 1916 года оставалось: в 253-м Перекопском полку - 5; 254-м Николаевском - 7; 255-м Аккерманском - 6; 256-м Елисаветградском - 8. Всего же - 26 офицеров в дивизии, было - 160 (в полку - 40), то есть нынче в 6 раз меньше, чем раньше.

25 или 26.11. 78-я дивизия взяла высоту 1343 и [захватила] 10 [вражеских] офицеров, 260 нижних чинов и 5 пулеметов. Потери 65-й дивизии с 15.11 по 30.11: офицеров убито 16, ранено и контужено - 75; нижних чинов: 481 убит, ранено и контужено - 3589, на поле сражения осталось 249 человек (15-16.11 было больше 200 пленных, 6 пулеметов, 1 орудие). 3.11 78-я наступала на высоту 1225 и взяла ее. Значит, за 15 дней 65-я потеряла: 91 офицера и 4269 нижних чинов, т.е. два (или больше) полка.

Сегодня проводили Инютина и Куроки; последний, видимо, привык и уехал с грустью. Мое дело таково: ком[андир] корп[уса] просил Каледина, чтобы я был назначен временно начальником] штаба 37-й дивизии, с тем чтобы потом принять ее. Каледин отказал, [поскольку, по его соображениям], я ближайший кандидат на нач[альника] шт[аба] корпуса, и нет смысла перемещать меня как нач[альника] штаба дивизии... Ком[андир] корп[уса] говорит об одном, командующий] армией о другом; причина: скрытая вражда и политика. Этак можно дойти до пределов и до несчастий.

В настоящий период, при [недостаточном] составе нижних чинов и младших офицеров, успех будет тогда, когда сила, власть, опыт полк[овых] командиров и особенно начальников дивизий будут использовать полностью; они обязаны дать труда и помощи общему делу на 100 проц.; если же они дадут по своему месту только 20-30 проц. (Гнида, Козлов, Ваденшерна...) или еще меньше, то общая машина не даст той работы, которая нужна. Отсюда начальники, которые недостаточно продуктивны, для переживаемого момента вредны. Очень опасный симптом - ослабление активной упругости и слабое (почти нулевое) достижение поставленных задач, между тем потери - громадные. Это говорит о том, что директива дана крепкая и настойчивая, но проводится она до корпуса включительно, в исполнении же заметны слабость, неумение, недостаток настроения и т.п. Например: 1) вся 9-я армия не может сдвинуться с места, между тем как это для спасения положения сугубо необходимо; 2) 43-я дивизия за операцию 15-18 ноября потеряла 8-9 тыс. человек (11 рот пленными с батар[еями] и ротными командирами) и отброшена в исходное положение; 3) 65-я дивизия за бои 15-30.11 потеряла 91 офицера и 4269 нижних чинов и почти отброшена в прежнее положение... Ведь это очень серьезно, над этим надо думать и лечить раны. Ведь при таких потерях мы погубим все мужское население, а наш гениальный стратег - русская баба не сможет народить новых людей для заполнения пустующих рядов.

Теперь в тылу всяк политиканствует и на страданиях страны хочет построить новый порядок и свое благополучие. Для них война не война, а благоприятный момент: общее неудовольствие, войска нет, впечатлительность огромная; настраивай - как хочешь. Армию, эту жертвующую собой, умирающую, лучшую часть России, не слушают, ее мнения знать не хотят. Ее похваливают, как некогда хвалили гладиаторов в цирке, и думают, что этого и довольно. Армия скажет им свое слово: умаление прав своего верховного вождя, с нею страдающего, губительное политиканство и преследование [преступных] целей она им не простит.

Сегодня на автомобиле Красного Креста ездил в штаб корпуса. Там говорили о многих вопросах: питании, укреплении позиции, надзоре за тылами, о работе на период обороны, о занятии с офицерами и т.п. Все начиналось и кончалось Дмитр[ием] Иванович[ем] Гнидой, дивизию которого и тыл нач[альника] дивизии [корпусной] хочет лечить. Относительно меня ему не удалось, но он не оставляет надежды добиться своего и удержать меня в XVIII корпусе.

Команд[ир] корп[уса] думал меня представить или к Георгию 3-й степени, или к чину генерал-лейтенанта; сказал, что второе никогда не пройдет, и он остановился на первом.

Мне [в преддверии моего уже решенного ухода] подарена Георгиевская шашка с надписью: "На-

[37]

шему доблестному, бесстрашному орлу-командиру с ангельским сердцем генерал-майору Снесареву в память славных боев 64-й пех. дивизии в Лесистых Карпатах в 1916 г. В.К. Криштопенко, Н.Д. Невадовский, М.А. Стугин, Н.Н. Полтанов, В.Т. Шепель, В.В. Лихачев, С.И. Соллогуб".

Люди привыкли и горюют, как в семье по уезжающему родственнику.

Готовимся к штабному празднику: все убрано елками, гостей будет до 60 человек.

Только что прочитал докладную записку генер[ала] Зайончковского под заглавием "Добруджа. Август (18)-октябрь (14) 1916г.". Краткое содержание [записки]. В начале июня было решено создать корпус и направить его в Добруджу. Состав: 61-я пех[отная] и 3-я кавалер[ийская] дивизии и сербская дивизия из австрийских пленных. После того как из неизвестных лиц быстро сформировался штаб, было приказано плыть в Черноводы (Черновицы), а оттуда до Мангалии, в полное подчинение румынской армии.

В личных докладах 11 июля и 7 августа Зайончковский предупреждал М.В. Алексеева от того риска для чести русского имени, который вызывался неосторожным характером организации русского корпуса для Добруджи. Основания докладов:

1. Немцы будут мстить Гогенцоллерну и тем более там, где еще есть шансы на успех.

2. Из двух театров - Трансильванского и Добруджского - противник выберет Добруджу: а) легче и б) для Болгарии важнее, а ее интересы для Германии выше австрийских.

3. Для всей Болгарии первостепенное нравственное значение - разбить русский корпус[, и болгары для этого] предпримут все меры.

4. Придача сербской дивизии или обессилит, если в ней сохранились австрийские традиции, или подорвет престиж русской поддержки.

5. Подчинять румынскому генералу русский корпус рискованно, [поскольку это] может поставить [последний] в критическое положение из-за эгоистического стремления и неумения румынского главного командования.

6. Выкидывать русский корпус на 180 верст вперед с водяной базой на флангах - риск, близкий к катастрофе.

Не затрагивая целей посылки корпуса, [Зайончковский] высказал следующие пожелания:

1. Не вводить в состав корпуса сербскую дивизию: а) величина "X" [неизвестная] и б) дикари.

2. [Достаточно] двух русских дивизий.

3. [Если] нельзя послать хотя бы одну, первоочередную [дивизию], то дать любую из 30-го корпуса.

4. Организовать тыл между линией Констанца-Черноводы и Измаил-Рени.

5. Предоставить в тылу известную территориальную власть. Зайончковский предсказывал, что иначе выйдет [неразбериха).

М.В. Алексеев 7 августа ни с чем не согласился в оценке изложенного, с точностью осуществившегося [впоследствии].

Из Одессы Зайончковский 10 августа написал длинное письмо. В нем после извинений [он изложил следующее):

"Мне кажется, что 47-й корпус и генер[ал] Зайончковский есть та кость, которую бросили Румынии для того, чтобы она выступила на стороне Согласия... На этой кости поставлен крест, а выйдет [если учтут и помогут] неожиданный для России приход... Не помогут, приму такие меры: 1) буду свято исполнять обязанности; 2) после обеспечения всем нужным для избежания катастрофы [буду стоять на своем]; 3) буду бороться с [вредными] задачами; 4) оборудую при помощи Веселкина тыл...; 5) призову на помощь дипломатический способ...

Но не веря, что поставлен крест, доношу о мерах, которые могли бы помочь: 1) [если] Румыния вступает [в споры], можно с нею не считаться; 2) желательно русский отряд сделать ровным, чтобы я больше [исполнял] самостоятельные] директивы, а не [чужие] приказы; 3) [установить] штат [русского] корпуса и 4) территориальные права... Мне грустно расходиться на свою задачу, как на наказание. [При таком положении] смените [меня], а пока буду работать. Сербская дивизия подозрительна".

Вся 2-месячная операция, по словам Зайончковского, протекала в неблагоприятной обстановке при разногласиях с Алексеевым. [Зайончковский же ] старался ориентировать [и в этой обстановке, отправив] более 30 личных докладов.

[Перескажу в общих чертах их содержание].

I. Состояние румынских войск и их начальников

1 сентября познакомился с двумя дивизиями и многими генералами. Впечатление отвратительное: полное непонимание ведения современной войны, страшная леность в действиях, ужасная система угрожающего и всегда лживого характера. Артиллерия старинного образца. Пленные болгары справедливо говорили: "Вы будете только спасать и поднимать румын. Нам нужны русские учителя".

2 сентября. Просят учителей и, кроме того, - послать инженера для командования дивизией. У артиллерии нет телефонов. [Зайончковский увидел] румынскую армию в периоде большого разложения. Ни одна часть, бывшая под огнем, не желала драться после нескольких выстрелов. Были полки, которые нельзя собрать в течение суток. Паничность [в войсках] ужасающая, среди штаб[ных] офицеров - еще большая, чем среди войск. Заняв позицию [в] 20 верст[ах] южнее линии Черноводы-Констанца, [Зайончковский был] убежден, что румыны при первом болгарском выстреле разбегутся.

Характеристики [румынских военачальников]: генер[ал] Ильеско - выскочка, не знающий основ военного дела, смотрящий на военную операцию как на орудие политической борьбы, пользуется общим презрением почти всей армии. Ген[ерал] Авереско - человек высокого благородства, но человек предвзятой идеи и одностороннего взгляда; надобен строгий надзор. Высшие военные начальники Румынии не умеют ставить определенных целей, составить определенный план, ежеминутно меняют отдаваемые распоряжения; отсюда - путаница. Русским корпусам ставят невыполнимые, нелепые задачи, ведущие к катастрофе; [однако] от паники быстро переходят к оптимизму и обратно. Зайончковского надували, [от него] скрывали [многие] факты. Начальники дивизий непозволительно уходили с полей сражения, и, как венец, - доклад румынского начальника дивизии, что его дивизия находится в состоянии полного разложения.

II. О мерах, [предложенных Зайончковским], как сделать румынскую армию боеспособной: посылка [в румынские войска] наших офицеров; на каждом направлении иметь больше русских войск; в Добр[уджской] армии [нужно иметь] больше офицеров для принятия ответственных постов; приучить румын к точному и действительному исполнению своих обязанностей. [Русские] офицеры при румынских дивизиях - для науки и контроля.

[Из доклада Зайончковского]: "29 сентября. Ген[ералу] Алексееву... На Балканах наша сила нужна, но хорошо бы ею заменить румын, а последних [отослать] на наши пассивные участки. [Русский] кор[пус] [можно] оставить, но [нужно сменить] нач[альника] штаба при нем - [он хотя и] русский, [но впечатление такое, что] послали мертвую голову. Французы нацеливаются [на свое влияние] и [, похоже,] все захватят".

III. О рискованности положения русского корпуса при большом превосходстве на том же театре войск румынских

Тактика болгар во всех боях была [такая]: определить, где русских [заменили] румыны, давить на этих, но русских [тоже держать] под огнем. Результаты: после ору-

[38]

дийного огня румыны сначала отскакивали на большой переход, а после [совсем] выходили из сферы огня. [Так вели себя командиры] румын[ских] дивизий, напр[имер], 12-й и 19-й, а также генералы Рашко, Сочек и Скаришерано. Русским оставалось или переходить в контратаку, с риском окружения, или пассивно оттягиваться назад. При такой обстановке всякая операция для русских полна сюрпризов и всегда могла повести к катастрофе.

IV. О необходимости устройства тыла

Самый жгучий вопрос: [удаление на] 180 верст, питание, возимое с флангов, нет территориальной власти.

[Вот что отмечал Зайончковский] 15 сентября: "Скученность в селениях, антисанитария, нет начальника санитарной части".

[Он] посылал о тыле сотни телеграмм, [разоблачил] тыловое безобразие. Примеры: 1) [для того] чтобы запретить частным лицам включаться в телефоны нач[альника] штаба, угрожал револьвером начальнику телеграфов; 2) чтобы двинуть войска по железным дорогам, пришлось сменить инспектора жел[езных] дорог и поставить [на его место] корп[усного] инженера; 3) данное [ему] слово, что к Гирсову проведены телеграфы и шоссирован спуск к мосту, оказалось ложным...

Сегодня писал женушке большое письмо, а про представление меня к Георгию III степени пока умолчал: выйдет - хорошо, а не выйдет - не говорил зря.

Продолжаю выписку из докладной записки Зайончковского:

V. Оперативные доклады

[Он] доносил подробно об операциях, чтобы фактами подкрепить правильность [своих] предположений.

[В записке от] 16 сент[ября] [под] № 343 [естьтакие строки]: "Операция в Добрудже имеет важное влияние на весь ход войны; [ее] надо закончить в начале зимы".

26 сент[ября] № 382: "В случае наступления в Трансильвании новые войска лучше всего сосредоточить в районе Галац-Фокшаны-Бузео-Браилов (Фокшанская группа)... Если в Трансильвании наступления не будет, то Фокшанская группа поможет [второй группе] быстро развить наступ[ательную] операцию в Добрудже... Во главе двух групп [должен стоять] русский генерал..."

28 сент[ября] Алексеев приказал Зайончковскому выяснить, сколько он может выделить [войск] для помощи в Трансильвании. [Тот] отвечал ([докладная записка] № 386): "С большим риском мог бы направить 1 пехотную и 1 кав[алерийскую] дивизии, если бы к моменту [получения Вашей] телеграммы [располагал силами], которые были раньше. Но румыны приказали снять 12 бат[альонов] и приготовить еще к снятию 22 батал[ьона]. При такой обстановке на 70 верст останется 51 тыс. штыков против 84-97 батал[ьонов] болгар, не считая ожидавшихся 3 новых дивизий. Зацепиться негде. Надо уговорить румын не брать ничего. Если нет, то обучу и, может быть, смогу отдать 2 дивиз[ии], [в крайнем случае еще] и 3-ю стрел[ковую]. Иначе Констанца [окажется] на воздухе, [т.е. незащищенной]. В результате румыны взяли 12-ю и 19-ю дивизии (34 батал[ьона]), да 2 окт[ября] взяли у меня русские одну пехотную и одну кавалерийскую дивизии... Остался на позиции, вытянутой в тонкую линию, и без резервов".

VI. О зловредности для России поведения нашего военного представителя в Румынии полк[овника] Татаринова, [который] неправильно обрисовывал румынскую армию.

8 сент[ября] [в докладной записке] № 332 [Зайончковский сообщал]: "Два раза румыны вводили его [Татаринова] в авантюру, и Татаринов [против своих] упрямился больше других - он слишком обрумынился. [С ним] нельзя поговорить с глазу на глаз".

20 сентября] (№ 360): "Он [Татаринов] - зловредный тип военного агента, вдавшегося в высшую политику вместо своего прямого дела, а для этого он не имеет ни ума, ни достаточных военных и исторических познаний, почему и является игрушкой в руках Ильеско. Он по своей недалекости не может даже для вида играть роль представителя русских, а не румынских интересов".

Резюме: [все доводы Зайончковского игнорировали и их появление] приписывали [его] дурному характеру, грозили [ему] судом за оставление Констанцы (тел[еграмма] Алексеева за № 4810). [Вместе с тем Зайончковского] оставляли с двумя русскими дивизиями там, где [была] нужна целая армия.

"Я играл роль русского призрака там, [- сетовал он, -] где должен был быть показанным русский кулак во всем величии своего возмездия. И если после двух месяцев борьбы с призраком немцы распознали этот призрак, то так и должно было случиться, и призрак здесь не виноват".

Краткая Фактическая сторона операции

18.8 [Зайончковский] прибыл в Меджидие, где собрался 47-й корпус. Обстановка: от Туртукая до Черного моря [растянута] 19-я румын[ская] дивизия, только что сформированная (18 батал[ьонов]), и бригада Каларамей. Ген[ерал] Аслан замучил маршами и контрмаршами, отдал Базарджик, но отвел дивизии к северу, потеряв за всю операцию два чел[овека] ранеными. Подчин[или] Зайончковскому 19-ю [румынскую] дивизию, [вместе с тем] вдвое ослабили русскую 6-ю армию. Зайончковский с 61-й, 3-й кав[алерийской] и 19-й [румынской] [дивизиями смог] взять Базарджик для опоры на левом фланге. Но прежде чем это сделать, ему довелось выдержать борьбу против Татаринова и рум[ынской] главной квартиры, [требовавших] посылки разрозненных частей к Туртукаю. 24.8 русск[ая] и 19-я румын[ская] [дивизии] оттеснили болгар на их главную позицию. Зайончковский хотел продолжать [наступление] на другой день, но Туртукай [уже] взят, Силистрия очищена Асланом, и [поэтому отдал] приказ ("единственно разумный") отступить на позицию в 20 верст южнее Меджидие. 25.8 в Меджидие прибыли Татаринов, английский] и франц[узский] военные агенты, [атакже] румынский офицер генерального] штаба с приказом короля двинуться к Туртукаю. [Против этого Зайончковский] спорил 4 часа ([предсказывая] гибель), упрямился [также] Татаринов, но [своих] слов не подписал. 25.8 [в ходе] боя 19-я румынская [дивизия] отпрянула на 30 верст назад, обнажив левый фланг и тыл русских, но... мы победили, хотя преследовать [противника] не могли. Зайончковский занял центр[альную] позицию [между] Базарджиком и Силистрией уступом на север.

25.8 Зайончковскому подчинены все войска в Добрудже: второе ослабление русского корпуса.

26.8 король Румынии назначил Зайончковского команд[ующим] Добруджской армией, подчинив [ему] и русский корпус. Об этом русский генерал писал так: "Это окончательно погубило меня и русскую дивизию, которой безвинно приходилось нести на своих плечах все то нехорошее, что нам дали румынский союз и румынская армия". Румынский король по своей [инициативе] не назначил [себе] в помощь главных лиц управления румынской армией; до конца сентября, имея армию до 120 батал[ьонов] и 400 орудий, командовал при посредстве слабого штаба и имел непосредственное сношение с девятью начальниками дивизий, двумя командующими эскадронами, двумя комендантами и [с силами] на всем нижнем Дунае во главе с адм[иралом] Веселкиным. Армия была сосредоточена после оставления Силистрии на фронте Маналия-Караомер-Дунай, имея на флангах румынские дивизии и в центре русско-сербские. Основа всех действий Зайончковского была: сильный центр, несколько поданный вперед, из русских войск и более слабые фланги

[39]

из румынских. При наступлении сильный центр тянул за собой морально слабые фланги, а в случае атаки болгар на [наступающий] центр переходил сильной контратакой им во фланг. Румын просил только держаться. Так все время, кроме октября, когда Зайончковский был слаб и о контратаках не было и речи.

31.8 [произошел] сильный натиск болгар на правый придунайский фланг, на 9-ю румынскую дивизию, и 1.9 Зайончковский решил ударить им во фланг. В 6 ч болгары открыли артиллерийский огонь, а в 7 ч 9-я [румынская дивизия] бежала, обнажая фланг сербов; начальник] дивизии донес о бегстве в 10 ч, когда беглецы отошли на 15 километров. Сильно тянуло назад и 19-ю румынскую. [И все же] удар [болгар] был [отражен], а Черноводы спасены. [Основной натиск противника] притянули на себя [русские дивизии]. [При этом они] были окружены, но спокойно отошли, нанеся болгарам тяжелый урон. Особенно отличилась и сербская дивизия.

Отошли на Копадинскую позицию, которую раньше указывал ген[ерал] Аслан. Румыны усил[или] Зайончковского 28 бат[альонами] и артиллерией. 4 сент[ября] с утра болгары, получив подкрепления, перешли в решительную] атаку, но ошиблись и главный удар направили не против румын, а против сербов. Зайончковский, заменив русских румынами, перешел в контратаку. Самый ожесточенный бой продолжался 3 дня ("пленных мы не брали"), и к утру 7 сентября болгары отошли на 10-15 верст. После боя подошла 115-я див[изия] - единственный резерв из России.

После боев 1-7 сент[ября] король объединил действия 3-й и Добруджской армий в руках командующего 3-й [армией] ген[ерала] Авереско. Тот решил переправиться через Дунай между Рущуком и Туртукаем и двинуться в тыл. Готовились две недели с шумом, известным всему свету. 18, 19 и 20-го Зайончковский атакует, 21, 22 и 23-го еще [больше усиливает натиск], [при этом] берет 13 орудий и отбрасывает болгар на 10-15 километров. Авереско же так и не переправился, [отговариваясь] то "дурной погодой", то тем, что "напутал". В этом бою серб[ская] дивизия круто изменилась к худшему. [У нее, по словам Зайончковского, наступило] "начало нравственного разложения, как естественное [следствие] нежизненной организации". Нач[альник] сербской дивизии полк[овник] Хаджич [жаловался]: дивизия выдохлась; [солдаты] боятся быть повешенными, а офицеры покидают стрелковые цепи, некоторые кончают самоубийством.

В конце сентября на несколько дней прибыла 3-я стрелков[ая] дивизия (вскоре по прибытии она взята в Трансильванию). [Французский] ген[ерал] Жоффр отказался от 4 бригад русской пехоты в пользу Зайончковского; [к тому] пришли две бригады стрелков и 8-я кав[алерийская] дивизия, вошедшие потом в Дунайскую армию.

Конец сентября отмечен демонстративным натиском немцев в Трансильвании. Румыны отошли за перевалы, а туда [за ними] из Добруджи в первых числах октября потянули и все [остальные]: 20 лучших румынских батальонов, 12 лучш[их] русск[их] батальонов (3-я стрел[ковая дивизия]) и 24 эскадрона русской кавалерии (35 тыс.). Зайончковский [против отступления] боролся, Алексеев [на этом отходе войск] настаивал, упрекая Зайончковского в эгоизме и прося [у него] "щадить самолюбие потерявших равновесие союзников".

Такова обстановка перед началом последнего сражения в Добрудже. 80 верст делились на три части: оба коротких фланга, прикрывавших Констанцу и Черноводы, и длинный центр. Фланги [были] укреплены, [укрепить] центр Зайончковский не успел. [Имевшиеся у него] 93 батальона числом 50 тыс. человек располагались так; налево - 44 бат[альона], для длинного центра - 20 батал[ьонов], для Черновод (плюс Дунайская флотилия) - 17; в резерве [ближе к левому флангу] - 12 бат[альонов] и 24 эскадрона. Алексеев же упрекал в слабом обеспечении Констанцы.

[Зайончковский писал]: "Бой начался 6 окт[ября], [противник] наступал на оба фланга, нащупывал, где румыны. 6 и 7.10 [он] не вводил резервов, но, видя, что моей контратаки нет, с 8.10 напряг все силы против [моего] лев[ого] фланга. 6-8.10 [мы] удерживали позиции, но в [нашей] Ставке все думали, что [наступление противника - это] демонстрация. Начальник] штаба [Ставки] убедил [Верховного] [в необходимости проведения активных действий, для чего] направить с Карпат 3 дивизии. [Те] подходили по 2-8 бат[альонов] в сутки; [между тем] румыны и сербы окончательно сдали, не желая драться, [хотя] их прикрывала наша кавалерия".

10.10 румыны не только очистили Констанцу, но так отошли, что Зайончковский, удерживавший линию Меджидие-Черноводы, мог быть отрезан от моста у Исаки. [Несмотря на опасность], он держал Черноводы еще сутки, рискуя потерять 2-ю рум[ынскую] армию ген[ерала] Рашко.

В ночи с 11-го на 12-е и с 12-го на 13-е Зайончковский приказал отойти на два перехода от болгар, что и было исполнено. Войска оставались на этой позиции до передачи [командования] ген[ералу] Сахарову.

Так окончилась Добруджская операция под начальством Зайончковского. Врагов (Макензена и наследн[ого] [принца] болгарского престола, [а это, по образному выражению Зайончковского,] "130 батальонов плюс все", [сдерживал] с нашей [стороны] "простой русский корпусный командир", которому были даны разнохарактерные войска, без органов управления и связи, без тыла и штаба и у которого, когда враг усиливался, постепенно сняли с фронта три пехотные и одну кавалерийскую дивизии. И все же, [как утверждал Зайончковский,] "горсть боролась два месяца, обратила внимание врага и отошла на позицию при той обстановке, при которой другая положила бы оружие". "И я, - [писал "простой корпусный командир"], - протестую всем моим сердцем против вступительной фразы ген[ерала] Сахарова... и не заслужено было слышать обвинение... в спорте отступательного бега".

[Опускаю] отдельные эпизоды: сплошное бегство румын, народа и сутолока в Браилове.

События последних дней вызвали со стороны ген[ерала] Алексеева [судя по сообщениям Зайончковского] ряд замечаний (телеграммы № 5605, 5603, 6626, 5551, 5491), в которых первый обвинял второго: 1) в отсутствии управления и руководства войсками, 2) в отсутствии связи с подчиненными, [например,] около двух суток с Павловым; 3) в беспорядках в тылу и единичном случае грабежа Гирсова.

Зайончковский защищался: 1) все, что намечалось, все и делалось... не управлял же таинственный кто-то; 2) связь - дело начальства штаба... и вообще [она] была с тем же Павловым, только у него станция слабой силы, и он слышал, но не мог дать [ответ]; 3) тыл труден, но упорядочили.

Король Румынии оттенил деятельность Зайончковского; сам же он (телеграммы 43с и 439) просил расследования.

Заключение [сделанное Зайончковским]: "1-й период Балканской войны закончился для России неудачно. Вся вина и перед государем, и перед общественным мнением легла и ляжет на меня?.. Буду надеяться, что поймут и признают важность Балканского вопроса".

Может быть, документ и пристрастный, но очень интересный,и прежде всего как продукт талантливого человека.

[40]