Утро прекрасное. Арт[иллерий-ская] подготовка начата а 8 ч 30 мин. Когда дело наладилось, я со всеми вернулся в штаб 4-й батареи. Мой нач[альник] артиллерии Николай Дмитриевич Невадовский, хотевший быть рядом со мною, предпочел обосноваться за скалой... Он хорошо сообразил: там была полная безопасность. На своем пути мы находим прижатых к отлогости окопа ребят: одного тяжко раненного, а позднее на обратном пути - одного убитого... Их начинают подбирать только после моего личного приказа; все при таком огне цепенеет и теряется, люди прилипают к передней отлогости окопа. Я иду последним, остальные бегут впереди, японец* в своей теплой шубе спотыкается и падает. Артиллерийский огонь - это тот период, когда потери могут быть и невелики (они всегда, как правило, малы), но когда потрясается и понижается дух. Нужно видеть, что делается с людьми, и существенно необходимо, чтобы в это время офицеры и взводные командиры обходили людей, успокаивали и намечали более безопасные места. Люди не всегда в этом разбираются.

[Несколько примечательных случаев]. Прапорщик Никол[аевского] (4-го) полка, тяжко раненный в ногу, руку и еще куда-то, скатился к проволоке противника. Видя, что ему не избежать плена, вынул револьвер и покончил с собою со словами "Братцы, прощайте". Прапорщик Елисаветградского (6-го) полка Рудь, раненный в ногу, был вынесен из огня и принесен к нам австрийцем; австриец сам был, кажется, ранен. Теперь эти "бывшие враги" все время вместе. Прапорщик 3-го полка Моисеев, раненный в лицо, не дал себя перевязать и покончил с собой по мотивам, что он обезображен... Это только на войне и увидишь.

Мы приходим к скале, где Невадовский, Полтанов, Шепель и некоторые ротные. Люди кланяются [снарядам], образуя спинами волнующуюся поверхность; я их успокаиваю и показываю направление и падение снаряда. Оказывается, наибольшее впечатление производит то, что я не кланяюсь. Здесь уже выясняются причины сравн[ительной] неудачи на правом фланге: 1) малый подъем, вызванный кое-какими сомнениями Шепеля и особенно Подкосова; слабо ринулись вперед и замялись, а потому и много потеряли; 2) в верхнем проходе, возле "голого пупа"**, оторвались от николаевцев, а те почти не пошли; 3) сам Шепель, да и батальон Ржечицкого задержались сзади, не подняли людей, хотя Шепель убил троих, а Подкосов двоих, но это, по-видимому, мало полезно и в 100 раз менее помогает, чем личный пример; 4) николаевские батальоны не пошли; а) Константинов правил с наблюдательного пункта и думал по-старому перейти на вранье, б) елизаветградцы оторвались; 5) Подкосов (команд[ир] 1-го батальона), а затем его заместитель были ранены в самом начале боя.

Начал накрапывать дождь, [стали] прибывать пленные; [высота] 1307, занятая нами, переходит из рук в руки. Шепель отказывается от помощи 1-го бат[альона] Аккерманского полка, не желая, [по словам капитана Соллогуба] (Сергея Ивановича), брать [на себя] лишней ответственности. Полтанов сидит у телефона, укрытый скалой, и "энергично" и деловито отдает распоряжения. Пленные три офицера тоже "кланяются". Смеясь, укоряю их, а они отвечают: "Когда мы воевали, жизнью не дорожили, а раз в

[47]

плену - она нам дорога". Рассуждение как раз обратное моему пониманию. Мы видим, как австрийцы расстреливают своих пленных, поднимающихся по тому склону, где мы так недавно разгуливали с Сергеем Ивановичем. Приказываю Константинову вести батальоны в атаку; он говорит, что ему далеко: он на наблюдательном пункте, а что он пошлет Петрова. Отрешаю [Константинова] от командования и поручаю [командовать батальоном] Петрову.

Надвигаются сумерки; мы, по-видимому, более ничего не сделаем. Приказываю закрепляться на старых местах, приводить в порядок и кормить людей.

Весь день туман с промозглостью. Ставлю задачу захватить [высоту] 1318 и овладеть "голым пупом". Люди истомлены, на помощь артиллерии рассчитывать нельзя. Чувствуется, что успеха не будет. Сначала ждем артиллерию, а потом пробуем почти обойтись без нее. На правом фланге неувязка, меня смущающая: Полтанов только распорядчик, Петров не оказался на высоте, Шепель собою недоволен. Сергей Иванович [им] бросил фразу: "Нач[альник] дивизии приказал вести батальон, иначе он придет и сам его поведет". Это помогло, но немного. Я решаюсь послать [с батальоном] Сергея Ивановича, свою последнюю ставку, за которой остаюсь только я. Он идет, и скоро мне говорят по телефону, что он организовал удар с трех сторон и что только ждут 2-й Николаевской роты (опять николаевцы!). Скоро мне сообщают, что немцы сбиты с "пупа" и бегут, а вскоре вслед за этим, что Сергей Иванович ранен. Меня кольнуло как укор, хотя на прощание я просил его не горячиться, а японец заметил, что он это предчувствовал. Операция, как и [должно] было [быть], застопорилась (2-я рота 5-го полка оказалась слишком впереди, далеко впереди), и я приказал всем возвратиться на свои места. Точно так же я приостановил операции против [высоты] 1318: не видно настроения, да и люди утомлены двухдневным боем при сырой и холодной погоде. Это все - дань приказу почти без шансов на успех. Сергей Иванович не выходит у меня из головы, а я получаю о нем разные слухи: туда и сюда ранен, тяжко или нет. Наконец, уже в темноте я говорю с ним по телефону и узнаю, что рана, по-видимому, не опасна, хотя вопрос о задетой брюшине еще не выяснен.

Потери за сегодня [ 16 ноября] и за 15-16 ноября [обобщены] [табл. 1].

Остаток вечера мы проводим в спорах. Невадовский (ушедший от меня за скалу) не согласен: рискую зря, не будет управления и т.п. Японец согласен со мною: нужно [рисковать]. Михаил Александрович Стугин критикует с теоретической точки зрения, но осторожно: если я обеспечил продолжение управления, [то риск возможен].

Штаб 4-го бат[альона] 3-го полка. Оба дня стоят густые туманы, так что в 100 шагах ничего не видно. Операция 16-го не удалась и не хочется ее возобновлять. 3-й и 6-й полки измотаны и чувствуется потребность использовать 4-й и 5-й, Мысль выливается в желание взять "голый пуп" и прорвать ур[очище] Францеа (Фрунцеа).

Только на полчаса светлеет, а потом - опять туман. У нас каплет с потолка. От железной печки то душно, то холодно; японец мерзнет и как сурок спит по целым дням. Иногда он нам говорит интересные вещи, особенно относительно самураев. Жена [для них] - раба; она изменить не смеет, всегда идет за мужем, просит у него разрешения пойти куда-либо и т.п., муж же может забавляться с гейшами. Дуэли [между самураями хотя официально] запрещены, но [они] есть и всегда до смерти; оставшийся в живых делает себе харакири. Когда офицер [попадает] в плен, [его] жена требует развода, а возвратившийся из плена самурай делает харакири.

Куроки боится, что американские и английские идеи все изменят и [японские] офицеры потеряют свою силу. Борзяков [напоминает] ему [не без ехидства], что у него была контузия, и японец вспыхивает. [Настаивает]: у них иначе нельзя, или на дуэли, или на [праве сделать] харакири. Спорим, объясняем, что он мешает контузию с конфузней, и, кажется, успокаиваем. Куроки вообразил, что я ушел с наблюдательного пункта (15 ч 11 мин) потому, что хотел его отвлечь, а сам потом возвратился. Это его очень огорчило. Узнав про самоубийство Невзорова, с пафосом заметил: "Это хорошо". Вообще он смесь дикаря с новыми веяниями и с впечатляющим отблеском гордого духа древних самураев. Интересны его характеристики Оямы, Нодзу [и других видных соотечественников]. Он над ними любовно смеется, подчеркивая их воен[ную] отсталость, детскую наивность и странную, непонятную для него прозорливость. Да, это старые солдаты, умудренные опытом и знаниями военной жизни до прозорливости.

С утра хорошая погода, Невадовский нас будит в 4 ч 30 мин. Все готово рвать [оборону противника] у "голого пупа" и около ур[очища] Францеа (Фрунцеа), и только мысль о том, продержится ли туман нужные два часа, заставляет нас отложить несколько атаку. В это время приходит директива: ввиду изменившейся обстановки и намерения усилить группу ген[ерала] Снесаре-ва надо щадить живую силу, хотя и не отказываться от активности... Я прекращаю [настрой на] атаку, велю переходить к поискам и иду до штаба пешком (вместе с Куроки), а оттуда верхом домой. Куроки в открытых местах предлагает свертывать мой флаг.

Приезжает Зайончковский и знакомит меня с обстановкой. В 43-й дивизии осталось 2400 штыков, т.е. погибло 8 тыс. (много убитых), а всего погибло около 10 тыс. человек. Фон Нэрике говорит: люди были не кормлены, в полках по 4 пулемета, ружья запущены [так, что] не открыть затвор. [Словом], привели на убой. Каледин спрашивает, что думает комкор? Комкор: мог бы послать Снесарева. Каледин: не годится; тут будет незнающий Эрдели, там - незнающий Снесарев. Зайончковский предложил усилить мою группу, но Каледин сомневается: не исчерпаны, мол, резервы. Узнав, что осталось 2400 [штыков], соглашается, но только [чтоб] скорее.

В результате я получу 22-й тяжелый дивизион (6-8 пушек) и 2-ю бригаду 37-й дивизии: 147-й Самарский (полк[овник] Финкстэн) и 148-й Каспийский (г[енерал]-м[ай-ор] фон Нэрике) [полки] и, значит, у меня будут: 64-я пех[отная] диви-

[48]

зия, 2 полка 37-й, 1 полк (Челябинский 336-й) 84-й. [Итого] 7 пех[отных] полков плюс 15-й Оренбургский казачий. [А еще легкие и тяжелые артиллерийские дивизионы], 4-я сап[ерная] рота, воздух[оплавательная] рота - 2 станции. Словом, целый корпус. Я буду заправлять в серьезной операции целым корпусом, а дать мне [в постоянное командование] дивизию не могут - молод. Страшно забавно, Зайончковский не хочет меня ни в каком случае выпустить. У него, повидимому, есть план, так как он говорит: мы еще посмотрим.

Вечером мы беседуем с Сергеем Ивановичем, к которому я захожу очень часто. Его рана оказывается совсем легкой.

Инютин экстренно вызван: ему будет нагоняй. Он дает показание Сергею Ивановичу. С ним едет и Николай Александрович (Куроки). Он много сидит у Сергея Ивановича и беседует. Между прочим, он сказал, что у них иностранцы получают ордена редко, но он похлопочет (для меня и Сергея Ивановича), и, чтобы достигнуть [этого], готов довести дело до микадо. Мы их провожаем, и я пишу Покровскому письмо. После обеда прибывают офицеры 22-го тяжелого дивизиона: полк[овник] барон Майдель и 2 командира батареи. Я им рассказываю о своем плане, ориентирую [в обстановке] и за подробностями прошу обращаться к Невадовскому. Барон Майдель, оставшись со мною один, говорит мне, что он старше Невадовского и что ему трудно подчиняться; он все подготовит, а затем просит разрешения заняться хозяйством, которое запущено. Я [высказываю сомнение], сможет ли он за 2-3 дня усвоить то, на что мы с Невадовским потратили месяц? Он [отвечает, что на это] не претендует, [и, естественно,] не сможет, но ему трудно подчиняться.

Мы много разговариваем с Сергеем Ивановичем. Женка прислала мне открытку от 11.11, где говорит о получении [мной] "Георгия снизу" [от офицеров и солдат дивизии]; она переполнена чувством восторга. Я мою золотую женку понимаю.

Я ложусь спать и уже думаю заснуть, когда мне говорят о прибытии двух полк[овых] командиров: полк[овника] Финкстэна - 147-го Самарского полка и [генерал-майора] фон Нэрике - 148-го Каспийского. Я выхожу, и они меня поражают: они кислы, все критикуют, не верят в успех, не верят солдатам и т.п. Совпадение с типом немецких фамилий усугубляет дело. Я начинаю с ними спорить (другого пути вначале нет), вышучиваю, поддеваю, критикую пессимизм и понемногу сбиваю их с [вредных] позиций. Мы расходимся спать в 2 часа, и я от волнения и массы ожидающих меня хлопот долго не могу заснуть. Вот состав моего отряда с сегодняшнего дня, [представленный табл. 2].

Я думаю над тем, неужто Потапов прав, что у нас много потерявших надежду? Положим, это "внутренние немцы". Таких то и надо выбрасывать.

Вчера, видя, что автомобильные транспорты (ее величества и земский) работают дурно, а шоферы создают разные предлоги (поломка, нет бензина), чтобы улизнуть от дела, я послал князя и велел сказать: если мне к ночи или завтра к утру не вывезут всех раненых, то всех шоферов я перепорю нагайками, а наиболее злостного прикажу расстрелять. Сейчас же принялись за работу: все нашлось и пришло в порядок.

Я призываю командиров полков, знакомлю их со своими планами и в конце концов прошу их забыть разговор вчера и проявить полную веру в успех. Если они не послушают, я оставлю за собой право принять все меры, какие найду нужными... до крайних включительно. Поняли и стали веселыми.

Пишу письмо женке, посылаю все карточки и 900 рублей денег. Прощаемся с Сергеем Ивановичем. Я иду с командирами полков в штаб 3-го, куда я вызвал Невадовского, Криштопенко, Полтанова, Лихачева и Стугина. Мы там все обсуждаем. Я вначале читаю мой благодарственный приказ Василию Васильевичу, а затем говорю речь, начиная ее указанием на веру в успех и необходимость настроения, а потом мы подробно обсуждаем план. Гости, повидимому, берут наш бодрый и веселый тон и уезжают.

Я возвращаюсь к началу сумерок и нахожу письмо Сергея Ивановича:

Вечером я составляю с Михаилом Александровичем приказы, заношу все в дневник и ложусь спать... Пора, в прошлую ночь я спал не больше 4 часов...

В 10.30 приезжал корпусной командир, с которым мы говорили. Я ему передал мои впечатления от гостей. Фон Нэрике "уходит" по его приказу.

Встав ото сна, я всегда иду к телефонам и беседую поочередно с командирами. Первый вопрос, который я ставлю, [это о том], как люди себя чувствуют, каково их настроение? Задаю его потому, что это важно, потому, что заставляю думать. Второй вопрос: что люди ели и ели ли горячее? Ведь пища - основание всего духовного, телесного и военно-педагогического. Третий и следующие - тактика: о боевой обстановке, состоянии окопов, рекогносцировках и т.п.

Борзяков говорит, что раньше мы вели телефонную войну, что совершенно противно духу огневой тактики.

Левый участок. Генерал-майор Снесарев

Сергеев был в юридической академии и теперь командует батальоном. Говорит, что 15.11 был первый раз в огневой обстановке и огорчен тем, что, когда он с ротным командиром Петровым бросился вперед, за ним пошло не больше 20 чел[овек], [остальные] начали подходить потом. Я [разъяснил]: опыт огневой тактики говорит [о том], что об этом нужно оповестить раньше, чтобы люди готовы были видеть впереди своего командира, иначе увидят только ближайшие. [Кроме

[49]

того], пример командира потянет за собою лишь имеющих прочное сердце и доступных боевому пафосу; есть другой сорт, для которого нужны другие приемы - окрик, палка, может быть, револьвер, и для посылки которого вперед [командиру] нужно быть позади. Только совокупность двух приемов может послать на движение под огнем максимум людей.

Мой отряд раздувается. Сегодня прибыл в мое распоряжение еще 7-й перед[овой] отряд Красного Креста, бывший в составе 37-й пехотной дивизии.

Сегодня утром выезжал в окопы 4-го и 336-го полков. Утром беседую с Инютиным (Матвей Васильевич]), который прибыл из Черновиц для роли начальника штаба. Он много и долго докладывал командующему армией и начальнику штаба. Описал все: заботливость, подготовку и самый бой со всеми деталями. Командующий армией благодарил меня (в начале и конце своего слова) и командиров Перекопского и Елисаветградского полков.

Поехал в валенках и, переобувшись в сапоги в штабе 3-го полка, пошел к штабу 4-го. Там поговорили с командирами 3, 4 и 5-го и командиром ударного батальона - 4-го. Ник[олай] Филлип[пович] Перекрестов пошел по окопам левого фланга николаевцев и правого челябинцев. Понаблюдал места ударов, поговорил и вернулся к тому же блиндажу. Оттуда с Василием Васильевичем идем к штабу, обуваю валенки и верхом назад. Чувствуется какой-то темный, тяжелый туман, вроде фога; солнце, пробиваясь сквозь него, дает желтую окраску своим лучам; у Савлаева и у меня головы тяжелы. Что это? Пожар ли недалеко или враги заразили воздух гадостью?.. С них станется.

В Николаевском полку в ударе идет батальон Перекрестова. Я вижу сегодня четырех ротных командиров сего батальона - безусых мальчиков и, готовясь послать их почти на верную смерть, я внимательно всматриваюсь в их лица, как внимательно рассмотрел вчера на панихиде лица пяти елисаветград-цев, убитых в бою 15.11... Сегодня всматриваюсь в живых, завтра буду в мертвых всматриваться. И так всюду и везде. Здесь, на боевом поле, шагаем по трупам, бодрим и поощряем на смерть живых, чтобы потом оплакивать мертвых.

В 8 ч утра, надев валенки, тронулся в окопы Самарского (147-го) полка, чтобы выслушать соображения и посоветовать, а также повидать офицеров и поговорить с унтер-офицерами двух ударных батальонов. Чувствую, что я должен буду говорить с чужим полком, т.е. более доказательно и сильно. Со мною едет Борзяков и, как обычно, Сав-лаев с 5 казаками и дивизионным флагом. Прекрасное свежее утро, в низинах морозный туман, земля покрыта густым инеем.

Приезжаю к штабу 3-го полка, где знакомлюсь со Смирновым (Иван Павлович). Здесь же ошибочно собраны выбранные к награждению великим князем (Георгий Михайлович) по 108 человек от 4-го и 5-го полков. Я пользуюсь случаем и говорю им на две темы: 1) не бояться своего артиллерийского огня и 2) в атаку надо идти быстро и неудержимо, всем и с громким "ура!". Говорю, что я и все офицеры будут с ними. Благодарю за ответ (хорошие глаза), вяжу начальнич[еским] словом и желаю всего хорошего.

Оттуда [тороплюсь] к скале, где между Шепелем (плюс Стугин) и Лихачевым начинаются пререкания. Шепель потрясен "неудачей", боится новой и... жаждет "красивого" дела. Я выслушиваю и говорю: 1) распределение сил вытекает из сложных и глубоких соображений; 2) надо хранить общую идею - работать общими флангами. А спорить не годится: это принижает настроение. Затем раздаю кресты по общему приему, говорю коротко с унтер-офицерами ударных николаевских батальонов и иду к самарцам.

Подхожу к ним, знакомлюсь с офицерами, здороваюсь, а затем говорю с унтер-офицерами двух ударных батальонов. Говорю на те же темы (артиллерийский] огонь и бешеный ход в атаку), но с таким приподнятым настроением, как никогда (весь дрожу); очевидно, внутренний голос подсказывал мне, что я должен этих чужих людей и больше убедить, и сильнее согреть. По глазам видел, что достиг. Говорю с ротными командирами 4-го ударного батальона и ухожу.

В 6 ч ком[андир] корпуса спрашивает: могу ли я атаковать, если возьмут у меня 3 полка? Отвечаю: если в ночь 25-26 возьмут, то 26-го мне не с чем будет атаковать, а если возьмут в ночь 26-27, то не с чем будет удержать завоеванное... В 8 ч: наступление отменяется, но [следует] помочь 26-му корпусу. Приказываю взять "голый пуп", а налево, по долине Валеа-Стыней, демонстрировать [атаку] двумя ротами.

В эту войну дивизии играют самую крупную роль, как в японскую полки (так думает и Ханжин), поэтому роль начальников дивизий сугубо серьезна и подбор их - великое дело. Это объясняется тем, что дивизия - предельная, устойчивая единица, что полки из-за слабого состава командиров и скоропреходящей истории свелись на роль батальонов (даже рот) старого времени. Был полк, [но он] направлен на удар или попал на добрый огонь и - нет полка. Новые люди, новые ротные командиры, даже новые батальоны [и их] командиры... Единица случайная, условная, быстро умирающая. Значит, навыки, преемственность, тактическая боеспособность сохраняются в теперешней войне только за дивизией, отсюда ее значение и значение ее начальников. А между тем общий тон последних крайне ненадежен: Жданко (64[-я дивизия]) уже месяца 3-4 - [живой] труп; Гнида (43-я) - старик, не могущий ездить верхом, никогда не бывающий даже в штабах полков; Ваденшерна (37-я) - тупая чухна, тактически неподготовленная, упрямая и бестактная, 5 месяцев не был в окопах, в офицерах Генерального] штаба видит личных врагов, до 6 раз готов был быть отставленным, но спасался перескоком в другую армию; Бачинский (11-я) - нервная баба, со всеми ссорится и окисляет всякий порыв и надежду; Стрелок*** - пустобрех, фантазер и трус, еще может уложить дивизию, но не создаст новой; Козлов (84-я) -совсем ничтожная величина, ничего не смыслящая; Троцкий (65-я) - совсем больной человек; Добророльский (78-я) - штабной франт, ничего не разумеющий ни в строю, ни в военном воспитании; и многое множество лиц, совершенно ничего не дающих полкам и даже вредящих фактом своего стояния во главе дивизии. Что они должны делать в современный фазис войны? Только ли управлять, или иногда командовать? Что такое телефон (орудие связи, управления, осведомления, но ни воспитания, ни командования)? Наблюдательный пункт? Каков день начальника дивизии, какая работа на протяжении? О чем он должен спросить, подходя к телефону утром (настроение, пища и обстановка)? Все это вопросы неясные, нетронутые, все работают наугад, а многие и совсем не работают. Стрелок думает, что он тактический расходчик полученной силы, не больше; другие - что они старые помещики, власть имеющие и живущие по настроению или по капризу (Жданко не любил френча, бил солдат, не любил тихих ответов, ругал за громкие...), иные, наконец, ищут и что-то делают ощупью.

Но особенно что недостает начальникам дивизий, это сознания и постоянного проявления мысли, что они также носители идеи самопожертвования, что они также должны в ту или иную минуту жизни дивизии становиться во главе какой-то единицы и идти на смерть... Эта причина - духовная и высокая - многое выясняет, дополняет и освящает.

[50]