Сегодня предаю военно-полевому суду двух канониров 1-й бат[ареи] 37-й артиллерийской] бригады (Петр Немцов и Андрей Артьенко), обвиняемых в грабеже, изнасиловании и т.п. Завтра будет суд, а затем, вероятно, расстреляние. Делаю это спокойно для спасения других; их смерть - искупление. Если мы, решая ту или иную боевую задачу, заведомо предаем смерти десятки или сотни лучших людей (лучшие чаще и гибнут), то что такое смерть двух мерзавцев? Средняя жизнь прапорщика после производства - две недели. Грустно, зло, но правдиво.

Сегодня выезжал с Сергеем Ивановичем к 6-му полку; поздоровался с людьми, поговорил с офицерами о предстоящей операции, а затем пошел к командиру 4-го полка, где устроил собеседование. Разобрали всю задачу, представил ход своего решения, свои доводы и то, как будем работать. Рассмотрел, как должен вести себя 4-й полк. Командир 4-го полка человек старый, умудренный опытом, хороший администратор и человек храбрый; офицеры им довольны, о старом режиме (Константинова) вспоминают пренебрежительно.

Домой приехали и застали вновь прибывший 74-й передовой отряд. К 6 часам вечера суд кончил свой приговор. Обвинили, но просят о смягчении. Почему, сами не знают: [дескать, обвиняемые] не сделали большого зла. Просто не знали, во имя чего их собрали. Военный полевой суд - это военная педагогика, это лишний рычаг держать людей в руках и поднимать на подвиги. Если бы иногда не было подходящих злодеев, их надо выдумать. Завтра посмотрю на преступников... и тогда еще подумаю. У меня близко будет дело; что мне больше нужно для его успеха - смолчать или казнить? Думаю - последнее.

Суд вынес обвинительный приговор, но ходатайствовал о смягчении. Большую навалили на меня ношу судьи: поступили как люди - им стало жалко людей и больше ничего. Один [обвиняемый] - 18 лет, хотя уже сифилитик, у другого жена и трое детей; оба плачут. Они упрямо повторяют, что невинны и знать ничего не знают. [Думаю], этому их научили: хорошо выйдет, не ошибетесь. И вижу: всегда, кроме суда, выносящего решение (то или иное), будет работа для головы и сердца начальнику, утверждающему приговор. Судьи думают только о людях, совершивших преступление, и о степени (или наличности) их вины, а начальник думает шире: также, как и судьи, и [в интересах] педагогического смысла приговора. Мне ясно, что большого зла не сделано, и больная послеродовая женщина выздоровела; ребята разбаловались благодаря явному недосмотру и подговору других, жители, лукавые и забитые, могли приврать,

[38]

отыгрывая на двух пойманных за многократное зло, чинимое им многими. Но за всем тем я все-таки не задумался бы вынести смертный приговор, если бы чувствовал, что он будет полезен для дивизии, особенно для ее боевой части ввиду предстоящего дела. Для тыла имел бы смысл их казнить, но ведь и каторга достаточная угроза. А перед [окопником]? Дойдет ли [смысл сурового наказания] до него, подействует ли на него лишняя смерть - он среди нее ходит? Все вопросы для меня - не ясные.

Посетил преступников. Петр Немцов - высокий розовый блондин, маляр [из] Псковской губернии, глуповато-хитрый, расстроенный, т.к. корреспондировал через жену, [и та] ехала на его хвастовстве: ты, мол, Немцов, корову найдешь и нас накормишь. Сначала занимался вымогательством для батареи, а разбаловавшись, стал вымогать и для себя. Андрей Артьенко - черноватый мальчишка; один глаз больше другого, говорит в нос, охотно ревет... Вырожденец и распустился, будучи без присмотру. Казнить [действительно, вроде] не за что и жалко... Для педагогики надо ждать других. Остановился на 20 годах каторги. Характерно, что [оба] никого не выдали [из сообщников]. Сергей Иванович предлагал мне слукавить и обещать помиловать, если выдадут. [На это я] не мог пойти.

Утром сижу за бумагами, а перед обедом долго гуляю по улице. Еще с ночи выпал снег, и все кругом бело.

Думал над тем, как поднять человека на бой, сделать его боеспособным. [Для этого] нужна широкозахватывающая система, в которой ни от чего нельзя отказываться и в которую бы входили: привитие долга, внушение страха, привычка к порядку, вызывание понимания и т.п. Не нужно презрительно махать руками ни на смертную казнь, ни на порку. Нужно захватить всех, чтобы никто не избежал сетей, [Для] интеллигентного человека, [многое] понимающего, с хорошими нервами и настроением система должна включать долговые элементы, идею патриотизма, гражданские обязанности; человеку боязливому, пугающемуся смерти, она предложит свою смерть или избиение до смерти - пусть выбирает; к грубому, бесчувственному, [кому] валяться бы укрыто да нажраться, [необходимо] отнестись как к животному и наказать его битием; крепкий и исполнительный, но не разумеющий обстановки и дела, [воспитывается] объяснительными элементами: что, зачем, как; человек мог бы [быть исполнительным], но разбаловался, не привык к режиму - [его следует подвергать воздействию] элементов дисциплины...

Сегодня до меня дошла переписка командира 5-го полка [Полтанова] с командиром легкого дивизиона: первый хочет, чтобы второй пришел к нему и чтобы были налажены передовые артиллерийские наблюдательные пункты; второй (подполковник] Соколов) говорит, что сам [все] знает, что передовые [наблюдательные пункты оборудуются] в случае наступления, а не обороны, что он [командиру полка] не подчинен. Полтанов отвечает, что он хотел поговорить, а будь [Соколов ему] подчинен, требовал бы [от него], и что передовые наблюдательные пункты рекомендуются и при наступлении, и при обороне... Все это сложно, но ясно одно: между пехотой и артиллерией - пропасть; артиллерия, будучи соподчиненной, не хочет подчиняться и прикрывается своей специальной миссией; не отвечая за участок, она хочет выгородить себя от подчинения, т.е. занять какое-то барское положение силы, воюющей по своему настроению и пониманию и ничем не связанной... Над этим надо думать и думать много. Надо восстановить единоначалие, так как без этого нельзя, и единоответственность. Для этого придется артиллерию подчинять начальникам боевых участков, т.е. опять-таки пехоте, обеспечить пехотных начальников солидными артиллерийскими сведениями и делать опыты в мирное время, рассылая батареи по полкам, например.

В Перекопском полку при выступлении было около 90 унтер-офицеров на роту; все они легли зря, а потом - на 250 [солдат] два унтер-офицера, еще позднее - ни одного. То же и с офицерами. 19-я дивизия 24-30 августа под Рогатиным в боях за Львов, затем под Перемышлем вся легла; на взводах погибли опытные штабс-капитаны, будущие не только батал[ьонные] командиры, но и полковые. Остались прапорщики. Таким образом, отсутствие организационной предусмотрительности лишило нас в первые же два месяца всякого запаса офицеров и унтер-офицеров. Глупее глупого. А между тем этот запас должен был бы быть распределен по разрядам, так же, как и общий имперский состав пополнений, дабы на каждую сотню рядовых пополнения были бы, скажем, 1-2 офицера и 5-6 унтер-офицеров. И так до окончания войны.

Был сегодня Михаил Васильевич Ханжин, который ночевал и с которым мы много болтали. Говорил: когда он в октябре 15-го посетил Иванова, тот, намекая на готовящуюся декабрьскую операцию, ныл и вдруг сказал: "Пора кончать войну". Михаил Васильевич думал, что операция эта ему навязана (Саввич: как Иванов мешал ему в развитии этой операции, как запасы оказались переброшенными на левую сторону Днепра, как Иванов Абраму Драгомирову, прибывшему командовать кавалерийской армией, сказал: "Ничего из этого не выйдет" и т.п.). Вообще усталых и сомневающихся в армии, пожалуй, немало, и надо начать с того, чтобы удалить именно таких, Они могут быть храбры, крепки и знающи, но раз у них нет веры, то, значит, нет фундамента. [Без фундамента] всякое здание разрушается.

Он же говорил, что наша артиллерия научилась стрелять, но ей не хватает научных данных. Она зазналась на частных успехах и не хочет учиться (как теперешние зауряд-врачи, подчас делающие самые серьезные операции; они доучиваться никогда не будут). Они невежды. Кроме того, наша артиллерия еще не поднялась до умения программной подготовки к бою, чтобы все изучить в должной последовательности, чтобы все предвидеть и заранее определить достигаемые в той или иной фазе боя результаты. Артиллерия еще дилетантка, с очень удачными успехами, с часто большой находчивостью... и только. Нет умения работать планомерно и программно.

Выезжаю на позиции для установления деталей наступления. Обошел окопы ударного батальона 3-го полка и затем окопы (часть) ударных батальонов 6-го. Здесь были почти все артиллеристы, оба командира полков и 2 батальонных, и мы шаг за шагом рассмотрели наши будущие [действия], что и как. Смотрели в планы, смотрели на месте, примеряли семь раз, чтобы раз отрезать. Вся подготовка к бою и сводится к массе разных расчетов духовного, материального, топографического, орга-

[39]

низационного и т.п. содержания. Нет и тени чего-либо возвышенного, красивого, гениального. В основе успеха труд - упорный и всепроникающий, конечно, при знании дела вообще и солдатской души и тела в частности.

Услыхали, что я могу уйти, и дружно горюют, особенно убит мой тезка, который обиделся даже на то, что ему это сообщили. Василий Васильевич говорил, что они никогда не готовились так, а артиллеристов никогда и не видели. Теперь артиллеристы приходят без ужасов, держатся в окопах прилично. Окопы стали общим домом всех и не вселяют ни ужаса, ни осмотрительности. Это и надо, с этого надо начинать.

Приезжали командующий корпусом и начальник] штаба корпуса. [Я] доложил [обстановку] и выехал с Сергеем Николаевичем [Каменским] на позицию. Доехал немного далее первой промежуточной станции, сценировал некоторую осторожность ("вы там, казаки, отстаньте-ка"). Все рассказывал, что было видно, и поехали обратно. Сергей Николаевич говорил интересно про штаб армии. Его докладную записку, резюме всех работ по дивизиям и ниже, читал только ген[ерал] Каледин, но [этого не сделали] ни Стогов, ни Покровский, первый был занят инспектированием частей, а второй каким-то еще большим вздором. Это страшно. Это-то и углубляет пропасть между строем (дивизия и ниже) и штабами (корпус и выше).

Много интересного говорил он о своей семейной хронике. Например, сыновья (главнокомандующий и корпусной командир) не смели сесть перед своим отцом (фельдмаршал), а тот заставил сына прожить [дома] еще два дня, хотя [убыть] приказал Государь ("сначала тебе - отец, а потом - Государь") и т.п. Те же, главнокомандующий и корпусной, переписывались с матерью, которая обращалась с ними, как с малыми: журила, присылала сласти, а они - полная корректность и почтительность. Все это страшно интересно, дышит стариной, непосредственностью. Дисциплина начиналась с пеленок и не была тяжела, так как была второй натурой.

Сегодня с Сергеем Ивановичем были в штабе корпуса. Вызвали потому, что не выяснили мою идею: боялись, что я дальше линии [высот] 1307-1318 не пойду. Я их успокоил, сказав, что это первоначальный рубеж, на котором я закрепляюсь и привожу в порядок людей, а в это время двигаюсь с 5-м полком для дальнейшего развития операции. Вероятнее всего, вызывали затем, что ввиду прибытия к 3 ч Зайончковского хотели, чтобы я ему лично все изложил.

Узнал мою аттестацию:

Сергей Иванович узнал о том, что в штабе надеются получить Георгия ком[андующий] корпусом, начальник штаба и старший адъютант, и начальник штаба уже выполнил сцену "рекогносцировки позиций под огнем"... Все три лица спекулируют на ожидаемом успехе, главным образом, у меня. Одно их смущает, что я "ужасно рискую", могу быть преждевременно ранен, и тогда операция может сорваться, а с нею... и три Георгия. В своем беспокойстве о моей жизни они несравнимы.

Оказывается, наш приказ об атаке также не был никем прочитан. Та же картина, как и в армии, над которой Сергей Николаевич смеялся. Делать решительно ничего не делают; у [штаб-ротмистра] Боровского два донесения и больше ничего. Сидят в оперативной и сплетничают.

Зайончковский, которому я был представлен, говорил главным образом о пережитом в Румынии [по его выражению] "кошмаре". Жалеет, что меня нельзя удержать, но надеется. Вспомнив, что я предназначался к нему, повторил: "Хорошо, что не вышло". Предвидя неудачу, не хотел [рисковать], ссылаясь то на неполное знание французского языка (знаю, что [на французском] не говорит, хотя в разговоре потом упоминал, как он "диктовал" приказы на французском языке "для ускорения"), то на Брусилова и Алексеева. С последним начал ссориться; тот назвал его "паническим", заботящимся более о личном деле, чем о государственном. Опять молил, пророчествовал, но ничего не вышло. Алексеев, "обладающий мелочным профессорским самолюбием" (слова Иванова), упрямился и не хотел уступать, прислав больше войска. Алексеев не хотел [наступать] и в начале, но настояли англичане и французы. Дал немного [подкрепления], чтобы отделаться. Жоффр признавал "отчаянное положение Зайончковского" и отказывался от обещанных ему четырех бригад с тем, чтобы они были брошены к Зайончковскому. Но Алексеев соглашался послать их из Архангельска на Северный фронт и, освободив 3-ю (или другую) стрел[ковую] дивизию, прислать ее...

[Зайончковский] делал все, чтобы [его] освободили [от должности]; ругался, писал дерзкие телеграммы, не исполнял приказа [румынского] короля и т.п. Просил прислать русских штаб-офицеров - ему отказали; французы прислали генерала и 50 офицеров генерального штаба, и теперь там [французское] влияние. Мы прислали "Мертвую голову" - глупее не нашли.

Интересно отметить [по словам Зайончковского] неудачную с политической точки зрения мысль послать сербскую дивизию (сначала дрались хорошо, а потом, когда заметили несерьезность решения задачи, стали уходить с позиций со словами - "нас обязательно расстреляют"). Пленные болгары говорили, что у каждого болгарина дрожала рука, поднимавшая ружье на русского, но когда рядом с нами они увидели [с одной стороны] презренного торгаша - румына, а с другой своего исторического врага - серба, то подняли руку и на русского.

"Можно ли так по-детски решать вопрос?" - возмущался Зайончковский.

О румынской армии он говорил с полным презрением: трусы, болтуны и полны самомнения; врут сколько влезет. Дисциплина слабая: позицию займут аванпостами, а всю дивизию оттянут

[40]

верст на 15 назад в деревню: холодно, мол... Убегут назад верст на 20 и даже никому не скажут. С ними нельзя решать никаких тактических задач. Просишь их хотя бы пассивно, но держаться, [в то время как вместе] с сербами маневрируешь, они - назад: или от артиллерийского огня, или без причины. Экипированы слабо: телефонов нет; на батарею 100 метров линии (попробуешь соединиться - мадам Минареску говорит с мадам Подареску) и ничего не поделаешь. Пришлось ставить часовых [для охраны собственного имущества]. Румынские пушки (1877 г.) постреляли и ушли за Дунай - израсходовали все снаряды.

Личный персонал [Зайончковский] описывает пренебрежительно: у одних [по его словам] бахвальство, [у других] паника; [раз за разом ему доводилось слышать]: "Катастрофа, ваше превосходительство!" Молодые офицеры [находятся] на [чьем-то] содержании, румянятся, [и их] отцы сожалеют, когда сын упустит богатую содержательницу: "Бедный мальчик!" Зайончковский выгнал одного за другим шесть генералов.

Насколько все это отвечает истине, сказать трудно: [у рассказчика] много личного элемента, немало хвастовства; [вместе с тем] большая наблюдательность, политическая подготовленность и природный разум.

Вчера со мною приехали капитаны генерального штаба японской службы "уроки (Никанор Александрович, племянник знаменитого генерала, шашке которого - 1000 лет), и русской - Инютин (Матвей Васильевич, брат Федора, который был в 17-м полку; последний прислан из армии для связи). Вчера же мы были в 74-м [полку], где много было смеху с плохим русским языком "Никанора Александровича". Сегодня мы поехали на позицию. Были у командира 3-го полка и оттуда пошли в 4-ю батарею. Они в нем остались, а я пошел в окопы заставы, откуда рассмотрел, как пойдут роты 4-го батальона, где будут поставлены минометы, вырыты ли наступательные окопы и т.п. Все уже близился к очистке деталей; дал Латию еще одну роту. Командир 3-го полка написал приказ. Оттуда пошел на наблюдательный пункт артиллеристов и затем назад, в 4-й бат[альон], где соединился с компанией.

Пошли к скале, где Шепель; здесь были собраны взводи [ые] унтер-офицеры трех ударных батальонов (1-го, 4-6-го и 4-3-го пол[ков]). При них я раздал Георгиевские кресты четырем [отличившимся] 4-го полка, которые вчера выколачивали неприятельскую заставу [в долине Афаничул (Афаничелуй) Море], а потом сказал унтер-офицерам слово, главная тема которого: будем бить врага, и я на них рассчитываю; артиллерийского огня по своим не бояться, противнику в 10 раз хуже; надо разом всем и в атаку, и кричать громче: противник шалеет, и [получится] меньше жертв; все обдумано, ошибок быть не может; я и офицеры - с ними: будем бить врага общими кулаками.

Слова произвели несомненное впечатление. Оттуда прошли вправо, почти к "пупу", смотрели и мыслили. Шепель доволен и верует в успех: "Никогда так не было; все осмотрели, если бы и германцы были, все равно... Если уж тут не удастся, я ничего не понимаю", [Все это] показатель [того], насколько широко обдуманная операция и обработанная подготовка внушают веру в ее успех.

Инютина, очевидно, сильно тронула картина подготовки операции; он хочет все отметить, записать и послать в училища как образец для изучения. Он хочет иметь все, начиная от общих соображений и кончая нацеливанием взводов (по видимым предметам) ударной роты. Он видел, как пехота работает дружно с артиллерией, как все знают, даже взводные командиры, как приходят изучать пути и связь офицеры дивиз[ионного] резерва (5-й полк) и т.п. Все это произвело на него большое впечатление. Японец говорит: ему еще никогда не приходилось так все видеть...

На довольствии у меня теперь 30 тыс. 811 человек и 7852 лошади. Кроме моих полков входит еще 336-й Челябинский; артиллерия: 3-й Сибирский горный дивизион - 16 орудий, 2 дивизиона легких, т.е. 32 орудия, 2-я и 3-я батареи 18-го мортирного (8 мортир) и 2 батареи Осовецкого артиллерийского] крепостн[ого] дивизиона, т.е. восемь 42-см, а всего 64 орудия.

Едем с Сергеем Ивановичем в штаб корпуса. Зовут к 11 ч 30 мин. Вероятно, услышим руководящие слова.

Оторванность штабов от строя сказывается, между прочим, в условности контроля над последним. Думают, что, приближая штаб, приблизят и начальников к солдату и окопу. Далеко не всегда! Жданко живет близко и бывает на наблюдательном пункте, но везде спит, делом не занимается и ни за чем не следит; подполковник] Попов никогда не бывает на наблюдательном пункте, а все делает из халупы: стреляет, наблюдает горизонт и т.п.

Были в штабе корпуса, было заседание. Рассмотрели подробно план 43-й дивизии, ограничили предел продвижения, хорошо охарактеризовали Лигнау, перевели туда резервный полк и подумали о контратаке. Есть интересные мысли, например: достижение первоначального рубежа, где надо остановиться и закрепиться, [усиливаться] больше другими частями. Походило на то, что экзаменовали Гниду (нач[альник] 43-й пех[отной] дивизии); меня почти не разбирали под предлогом [того], что "подробно ознакомились". На заседании был Эрдели, который пока остается в штабе корпуса. По его словам, он покинул дивизию, где нечего делать - вся на пассивных участках; Брусилов имел [желание] предложить ему 82-ю, но не вышло: вернулся Промитов.

[В] дороге к нам пересел Ваденшерна, который Крузенштерна называл дураком и трусом, теряющимся перед начальством и перед началом операции. Предупреждал против гр[афа] Каменского, который, мол, хитер, злопамятен и истеричен. Вообще сплетничал много. Рассказывал про Чистякова, как тот издевался над дивизион[ным] интендантом, лгал у телефона: Радко-Дмитриев чуть не попал в плен, Тигранов ушел по трусости.

Сегодня с Сергеем Ивановичем, с японцем и Инютиным ездили к полк[овнику] Криштопенко (Василий Кондратьевич). За обедом говорили речи: Сергей Иванович, Петров (стихами), Криштопенко, Полтанов, Инютин, Куроки. Петров сказал очень приподнято и задушевно по моему адресу, упомянув мое посещение окопов, секретов... "Вас всюду видели офицеры и солдаты". Сказал, что все в меня верят, а он хотел бы, чтобы я вел дивизию до победоносного конца. Речь завершали стихи:

[41]

Пусть враги на скалах диких...

Нам не страшен пушек рев:

Ведь для подвигов великих

С нами вождь наш Снесарев.

Выслушав все речи, я сказал, что все, что я слышал, свидетельствует о прекрасном предбоевом настроении, а это - залог победы. Мы можем научить приемам, правилам, порядку, но не многим дано создать настроение. В данном случае оно показатель, что я стоял на верном пути, а этот путь - вера в людей и готовность личного самопожертвования, а отсюда, как техника, личный показ. Я сказал о моем первом посещении 8 сентября секретов, о случае с Невадовским 20 или 19 (когда не проходили на "Орлиное гнездо", я обещал пойти сам). Закончил пожеланием 64-й дивизии боевого счастья и успехов, просил не забывать моих заветов. Тут же я намекнул, что скоро уйду, и это, очевидно, произвело страшное впечатление (особенно на Петрова). Петров, между прочим, сообщил мне, что какие-то 2 унтер-офицера подговаривали не идти в атаку, что он одевался в солдатское и был в ротах, чтобы проверить настроение ребят, и что сегодня днем подговорщик (унтер-офицер 14-й роты 4-го полка, с белыми усами) был убит. Что-то это слишком путано и похоже на какую-то интригу. Жду рапорта.

Вечером приехал и говорил по телефону с Лихачевым и Шепелем. Противник от 11.30 до 1.30 выпустил 2-3 тыс. снарядов; у первого 7 убитых плюс 26 раненых. За ночь противник вырыл наступательные окопы против Лихачева. Люди себя держали хорошо (что говорит против версии Петрова), ждали, что противник перейдет в атаку, чтобы ему всыпать.

Только что прочитал об операции 64-й пех[отной] дивизии по овладению высотой 729 (19-24 июня 1916г.). Рванули горн и пошли в атаку, взяли, но не обратили внимания на южный выступ, где германцы накопились, задушили [наших] артиллерией и выбили их сначала с высоты, а затем и из воронок. Пытались [восстановить положение] 4 дня, и ничего не вышло, кроме потерь (один 5-й полк потерял 28 офицеров). Казалось бы, операция была обдумана и подготовлена, но как анализировали: 1) слабость нашей артиллерии по сравнению с германской; 2) слабое управление со стороны младших (батальонных и ротных) начальников и 3) еще что-то. По-моему, главное: непродуманность операции внизу, т.е. в сфере огневой тактики. Никто на это не обратил внимания, и операция сорвалась. Продолжение ее в следующие дни было форменной авантюрой, опять-таки с точки зрения огневой тактики. [Последствия]; упадок духа у нас и приподнятое [настроение] у врага, сгущение со стороны противника огневых площадей и усиление прежних слабых и т.д.

Всегда чувствуется какая-то демаркационная линия между общей тактикой и огневой: 1) по слабому счету духовного элемента в первой и по преобладающему во второй; 2) в первой местность рассматривается по карте, свысока, об обстреле говорят легко, по грубым признакам; во второй - местность изучают на местности и жадно вдумываются в огневые, средние и безопасные поля; 3) в первой забыли, что такое настроение и как оно приподнимается, во второй это помнят, блюдут его, говорят или пишут теплое слово; 4) по законам первой - приехал начальник и завтра ведет часть в бой, а по второй он должен ответить: пушками или местностью я возьмусь распоряжаться хоть сейчас же, а сердцами людскими - нет, для этого дайте время; я должен их понять и они меня.

Разве первые дни так смотрели на меня офицеры" и солдаты, как теперь?

Численность 64-й пех[отной] дивизии (людей и лошадей) к 8 ноября 1916 г[ода]

Если бы учитывали грань между общей и огневой тактикой и особенно учитывали законы последней, многое было бы яснее: 1) назначение и удаление начальников; 2) время операции; 3) характер подготовки к ней и т.п.

Нам история оставила в наследство кукареку и причуды Суворова, белого коня и белый китель Скобелева, приемы других... Все это область огневой тактики: приподнятие настроения и связь начальника с подчиненными... Говорят ли у нас об этом, сохранили ли правила или традицию? Ничуть. Многие из наших начальников не показываются на люди и их не знают, ходят и ездят бабами, не умеют создать ничего оригинального, вдохновенного... Духовная сторона огневой тактики спит непробудным сном.

[43]