С утра погода божественная (уже в 8 ч туман рассеялся), и ожидаю атаки. По телефону получаю некоторое подтверждение: 1) работы противника по всему фронту прекращены; 2) по ту сторону Зол[отой] Быстрицы видны 50 костров (новых); 3) заметны оживление и разговоры. Проверяю наблюдательные пункты: на 1527-й [высоте] не три батальонных командира, как обещано командиром дивизиона (полковник] Николай Дмитриевич Невадовский), а два. Причем мне говорят [разное]: то, что один фейерверкер ранен пулей и пошел второй, то, что днем [и вовсе] пройти нельзя. Вижу - что-то не так. Приказываю начальнику штаба передать полковнику Невадовскому, что у него непорядок, что не выполнено то, что он мне вчера обещал и что я сам пойду на мыс... [Появился передо мной], и последовала сцена со слезами: "Я ни от кого еще не получал [таких упреков], и уж если [желаете сами туда] идти, то я сначала пойду..." Показывает бумажку, что, мол, приказал. Я [в ответ]: "Бумажку спрячьте, она меня не интересует, как и те пути, которые вы выберете для исполнения приказания... Вы мне вчера сказали определенно, а я сегодня этого не вижу. А если бы выпало нападение? Ставлю вам это на вид".

В 11 ч выхожу в горы. В 13 - сажусь за работу. Вчера узнал, что вместо Саввича, назначенного заведующим снабжением Северного фронта, назначен Зайончковский... Что то он даст нового? Сегодня же узнал, что к моей дивизии прикомандировывается майор Кнокс (Нокс) - британский агент. Во время обеда у нас Василий Фадеевич Кирей. Он многое рассказывает, но наиболее интересное в его рассказе было про полковника Попова из 32-й артбригады (трус, сладострастник в низменном смысле слова, жестокий); тот сумел обойти корп[усного] командира Сахарова, с которым играл в винт. [Попов] всегда жил "глубже" штаба дивизии, в халупе; устроил так, что все вопросы на батарею передавались ему [в халупу], а он отвечал как бы с батареи. "Как у вас на фронте?" "Так и так". "По [каким целям] батарея стреляет и какие результаты?". "Сейчас посмотрю"... Ответ для шику и по обстановке. Его батарея стреляет, а он в халупе. На наблюдательном же пункте - молодой офицер, [который] стрелял до последнего, даже когда пункт враги окружили, и спас батарею и полк. Командир 43-го Охот[ского] полка дал ему [офицеру] [соответствующее] свидетельство, но Попов, получиа его, заявил, что он командир батареи, он ею командовал, и просил свидетельство переписать, вставив нужные [для него, Попова] изменения. [Именно так] Попов получил Георгия, Гр[аф] Баранцев взял его в переделку, заставлял идти на наблюдательный пункт, чтобы он этим хотя бы задним числом оправдал большую награду... В Черновицах Попов был найден с проломанной головой чем-то тяжелым; догадываются, что свои: был ужасно жесток, порол со вкусом и прибаутками. Трусы часто жестоки и суровы.

Вчера вечером мне было донесено, что около 15 ч противник открыл страшный огонь по мысу (Орлиное гнездо) и перемычке, что разрушены блиндажи и окопы, 2 чел[овека] убиты, 15 ранены и 2 сошли с ума. Последняя данная, намекающая на ужас явления и на возможную панику в связи с утренними перипетиями, заставила меня сегодня ехать на мыс. Встал в 6 ч, выехал с Сергеем Ивановичем в 7 ч 15 мин. Утро роскошное, и Сергей Иванович не раз приходил в восторг, отвыкнув уже от этих прелестей. Ехали с моим флагом очень торжественно, всюду наблюдаемые врагом, если бы только он не спал. У штаба 3-го полка ([бывший] 253-й Перекопский - [теперь] 3-й, 254-й Николаевский - 4-й, 255-й Аккерманский - 5-й и 256-й Елисаветградский - 6-й) [спешились] и пошли к [высоте] 1527, а оттуда в 15-ю роту и по скверному ходу сообщения - в

[33]

16-ю. В середине [последней] вышел мне навстречу тезка (Андрей Агапитович Гавриленко), и вновь пошли по ходам, во многих местах мелким. Латий доложил мне, что появились на его фронте германцы и что Тименко ранен (наградил его Георгиевской медалью (V степени). Из 16-й роты прошел на Орлиное гнездо и пошел по окопам 1, 3 и 4-й рот. 6 первой пробовали попасть из пулемета... В 3-й застал трех артиллеристов, когда проходил 4-ю роту около 12-13 ч, то ружейная стрельба (до того момента спали) началась со всех сторон. Напились чаю у тезки, а потом стали сниматься; [противник] же начал бить артиллерией по перешейку... Мы снимались под свист пуль и эти удары, могущие нас отрезать. Потом пошли назад, но нижним ходом, перебегая открытые пространства и слыша направленную по этому месту стрельбу. У Сергея Ивановича на вершине чуть не отбило погон. Когда прошли ручей, вслед за нами был открыт артиллерийский огонь двойными снарядами; фотографа камнем от шрапнели ударило в ногу - больше испуга с его, и смеха с нашей стороны, чем боли и опасности. Поднялись мимо 2-й роты и к 2 ч прибыли к штабу полка.

Домой прибыли в 5 ч, и тут меня ждала посылка с большим письмом. Снимаю грязные боевые доспехи, читаю письмо, а Игнат ковыряется в посылках. Арбуз один сгнил, другой будем пробовать, груши - роскошь. Устал, надышался воздухом и в 9.30 уже спал мертвым сном.

Цель достигнута: люди приободрены, тезка уверился в своих планах и выслушал кое-что новое. Дадим консервы, проведем 3 телефонные линии, вкопаемся и заживем припеваючи. Пишу женке письмо, думая, что Боровский (Федор Николаевич) выйдет завтра в 8 ч, но не кончаю [послание], узнав, что он выйдет после обеда или даже вечером... Тем лучше.

Вчера прибыл Всеволожский (вегетарианец, барин, однолюб, в хозяйстве небрежен, красив), прежний командир 255-го, теперь стрелк[ового] Царско-Сельского полка, и мы много болтали. Он приводит пример Кареева, быв[шего] команд[ира] 6-го Финляндск[ого] стрелкового полка, из которого он "сделал роскошную машину". Надеясь на мирные выдающиеся качества Кареева, его, не в пример прочим, назначили начальником вновь созданной 1-й пехотной дивизии, а он половину ее уложил, половину сдал в плен [по причине] трусости, бардака, растерянности, глупого упорства. Теперь где-то в резерве, ни одной статутной награды... Образчик противоречия между мирным и военным. А надобно бы умным и храбрым - войска, следуя Петрову ученью, а энергичным и распорядительным - обозы. Кареев не умен, не храбр, но энергичен и распорядителен... Надо бы [ему дать] обозы, а дали войска...

Невадовский (Николай Дмитриевич) приводит [пример], как команд[ир] батареи собирается стрелять по блиндирован[ным] автомобилям, а команд[ир] дивизиона спрашивает, в каком квадрате и требует [командира батареи] к телефону, [Тот] отделывается [отговоркой]: "В пятом". Опять [его] зовут [и выговаривают]: "Вы неверно мне доложили".

За обедом играл оркестр 6-го полка, и мы много философствовали с гостем. Он типичен в смысле воздержания, и я его поддел на том, что он курит. Выворачивался всячески. Я говорил: "Моя теория жизни - освобождение души и тела от ненужных, особенно искусственных привязанностей и страстей. Вот почему я против курения". [Он возражал]: "Вы не пробовали, и поэтому..." Говорил о другой теории: максимальное и длительное использование принципа наслаждения (эпикуреизм); с этой [точки зрения] - курение, как лишнее наслаждение, благо.

После обеда я сел читать и слушал музыку. Кое-когда открывал окно и благодарил ребят. Солнце заливало потоком света мою комнату, и я после сегодняшней бани чувствовал себя чисто и уютно.

Вечером гулял по горам, фантазировал и почему-то вспоминал старинный романс "Под вечер осени ненастной. Он избит, но мысль и образы сильны по-старому: "Ты спишь, дитя, мое мученье, не зная горестей моих...".

Из докладов узнал, что людям выдается по полфунта мяса: "Мяса нет, а консервы дать боятся". Неразбериха. Приказал: 1) восполнять недостачу консервами; 2) иметь в обозе 11-го разряда две дачи, а в дивизии еще две дачи, т.е. по две коробки на человека или в общей сумме не меньше 46 т коробок.

Сегодня встал рано, в ясный утренний день. Что-то думал делать и ... вдруг всe расстроилось.

[34]

В полчаса восьмого противник открыл сильную артиллерийскую] стрельбу на фронте 4-го и 3-го, главным образом 3-го [полков]. Донесение из полка и артиллерии говорило, что началась несомненная подготовка (артиллерийская) к атаке. Думал сначала выждать дома, надеясь на ошибку предположения, но огонь не прекращался, гудя непрерывно, т.е. не меньше одного выстрела в секунду. Лошади были заседланы с первого же момента. Не вытерпел и, сказав по телефону командиру 3-го полка "еду к вам... пойдем вместе в атаку", сел и со значком, на рысях полетел в район атакуемого полка. В центральной станции было без перемен, т.е. огонь не ослабевал. Рапорт старшего ("на центральной] станции все телефон[ные] связи целы") [- и я] поехал далее. Приехал к штабу 3-го полка, где застал Василия Васильевича. Узнал, что до 10 ч 45 мин был страшный артиллерийский огонь, после которого на фронте 4-го и 3-го полков против двух правых рот (13-й и 14-й) правофлангового батальона и против 1-го, занимавшего "Орлиное гнездо", [противник предпринял атаку]. Атака была отбита: на фронте 4-го полка [его огнем] и артиллерией, в 13-й и 14-й ротах огнем их и 1-й и 16-й рот; на "Орлином гнезде", по-видимому, место стыка 4-й и 3-й рот, [наша оборона] была прорвана (или пришлось бросить заваленные телами, землей и деревьями первый и второй окопы), и люди отошли на 3-ю линию. Я взял князя (Мещерский Николай Павлович) и отправился на наблюдательный пункт 4-го батальона... Чтобы не забыть: в -м полку нет пленных более двух недель, и вообще полк не воюет два месяца... Это опасно: полк засыреет, отылится! Командир полка не понимает, что можно, [даже] находясь в 500 шагах от противника, быть в тылу, раз нет хождения перед смертью. Только оно [это хождение] освежает часть или человека, оно держит его в постоянной боевой тренировке... Идем закрытые, но пули плачут непрестанно. Я насчитал до семи; они залетные, но их много и они говорят о напряженности боя; артиллерия гудит, усиливая свое напряжение к 12 ч особенно. Готовилась, как стало потом ясно, вторая атака.

Мимоходом мы зашли на артиллерийский наблюдательный пункт, откуда хорошо видно "Орлиное гнездо". Артиллеристы по обыкновению очень осторожны и прячутся за бруствер, глядя в свои рогульки. Правда, вокруг них много воронок; особенно одна огромна. Один из артиллеристов (Урядов) мне доложил, что наши отступили на 200 шагов, бросив первые две линии. Мне устраиваются рогульки и наводятся так, чтобы я убедился в этом. По обыкновению ничего не вижу (видят ли они сами - никогда не мог убедиться), почему приставляю свой бинокль и через бруствер рассматриваю [все], что видно, пока не удовлетворяю свое любопытство. Даю некоторые указания артиллерии, вижу идущего мимо Василия Васильевича и с ним направляюсь далее в 4-й батальон. Подходим, встречает кап[итан] Латий (Владимир Георгиевич) и рапортует. Здороваюсь с людьми и иду на наблюдательный пункт, где был с итальянским генералом. Осматриваю местность. Все здесь спокойно, вижу только две группы австрийцев, которые еще не отползли и застряли впереди своих проволок (5 и 2). Огонь артиллерийский бьет левее и правее (немного назад). Здороваюсь с людьми, благодарю [их] за боевую работу: [после этого] они уже спокойны, хотя [у них] еще заметна приподнятость Командир роты прап[орщик] Токарев контужен и заикается, его заменил другой [офицер]. Токарева уговариваем идти в околодок и отдохнуть. Он все пробует мне доложить, оставаясь под властью долга, но уже лишенный возможности его свободно выполнить. Он представителен - высокий, красивый мужчина, когда-то объяснявший нам с графом Лангена [обстановку] так бодро и весело; теперь [это] больное существо с косым лицом, нервное и беспокойное.

Скоро вокруг меня начинают шептаться. Оказывается, за меня боятся (может быть, и за себя), но не решаются мне доложить; догадываюсь, и [мы] уходим. Артиллерия гудит, не умолкая. Идем к штабу 4-го батальона, где вместе с резервными ротами мы укрыты высокими складами. Хотя пули свистят с нескольких сторон, снаряды рвутся влево и над нашими головами.

Около часу - новая атака, но несколько суженная, и в ней ярко выясняется роль "Орлиного гнезда" как утеса, разбивающего общую волну атаки. На мысу, по-видимому, австрийцы заняли еще 2-ю линию, совершенно разбитую. С часу начинается еще более суженная подготовка артиллерийской стрельбы по "Орлиному гнезду",

[35]

перемычке и позиции 16-й роты. Сосредоточенная на таком малом участке, эта стрельба была ужасна: деревья повалены, окопы и блиндажи разрушены и завалены, все кухонные котлы (кроме одного) разбиты, три телефонные станции разбиты.., Стоял ад. Около 15ч [началась] атака с конца леса в направлении на северо-восток и в обхват 1-й роты... 4-я рота была смята, и австрийцы продвинулись почти до штаба бат[альона]. Все части висели в куче недалеко от перемычки; в то же время другие ворвались в окопы 1-й роты. Все сорвалось. В этот момент Спиваков с Воробьевым бросаются с полуротой 2-й роты в район 4-й роты, гонят австрийцев, гибнут в штыковой схватке, но задерживаются у высоты; другая полурота бросается в район 1-й роты, отбирает назад пулемет, сбрасывает австрийцев вниз и, поставив пулемет на скалу, преследует австрийцев, Удерживаются [те] по линии пунктира. Одновременно же с этим прап[орщик] Чебаненко с двумя взводами 1-й роты, выбросившись на тыс[ячу] шагов вперед в заставе, отбивается от систематических обходов и атак, укладывая груды противника огнем...

К началу сумерек огонь артиллерии прекращается, и австрийцы выматываются. Положение остается на пунктире; 1-я рота (с заставой) удерживает свое положение. Кое-когда я или Василий Васильевич говорим с командиром "Орлиного гнезда", справляясь о положении дел и давая указания, Вот образчик диалога. Командир полка: "Ну, как у тебя, Андрей, дело?" Комендант: "Да ничего, настоящий иллюзион..." И далее что-то, что мне не говорится. Комендант: "Ну, смотри же там, держись"... В сумерки идем в штаб полка, где и ужинаем, и я ложусь спать, а Василий Васильевич идет устраивать основную линию на случай потери "Орлиного гнезда".

2-я рота еще перед сумерками послана на "Орлиное гнездо", и я, провожая [ее], говорю (у штаба батареи) напутственное слово. Около обеда мы подслушиваем разговор тезки с уцелевшим командиром 1-й роты: кто-то [кого-то] успокаивал, [ведь] из 11 офицеров 3 убиты и 5 ранены; остались всего 3...

Василий Васильевич начинает [налаживать] ряд хозяйственных и административных вопросов: кормежка людей, вынос раненых, направление 8-й роты, посылка пор[учика] Киселя для 6-й роты, посылка [других] офицеров и распределение их по ротам (все перебиты), посылка укрепительного материала и т.д., т.е. все то, о чем ни штабы, ни вообще военные ничего почти не знают. Все было потрясено и разбито, впору привести в порядок и успокоить.

Забыл сказать, что еще [раньше] я приказал послать на поддержку 6-ю роту, но [одна] половина ее прорвалась, а другая застряла на перешейке в заградительном огне; первая [половина затем] была брошена против второй атаки и вся погибла.

Из 11 офицеров 1-го батальона убиты: командир 2-й роты Спиваков Андрей Иванович, мл[адший] офицер 2-й роты Воробьев Дмитрий Филиппович и мл[адший] офицер 4-й роты Васильев (прапорщик); ранены: ком[андир] 4-й роты пр[апорщик] Любивый, ком[андир] 3-й роты Андреев (тяжело) и ком[андир] 1-й роты Артюхов Борис, пулеметчик Лукин и мл[адший] офицер 4-й роты Рихтер (в плену)... Кроме того, ранены мл[адший] офицер 16-й роты Шаевский, ком[андир] 6-й роты Петров П., командир 9-й роты пор[учик] Реутов и мл[адший] офицер 6-й роты Козачков.

[Общие] потери в 1-м батальоне: убитых 86, раненых 163, без вести [пропавших] 44, итого - 293 человека; во 2-м батальоне: убитых 10, раненых 64, без вести [пропавших] 15, итого - 89 человек; в 4-м батальоне: убитых 25, раненых 18, без вести [пропавших] 3, итого - 46; всего - 438 человек.

До 11 ч - в штабе 3-го полка, после - Бряза. Из штаба корпуса (вчера вечером и сегодня) все настаивал на контратаке... Люди, вне крови ходящие, думают только исполнительно. Наконец остановились на моей мысли, предложенной вчера: "В 13 ч по сверенным часам броситься всем близким к противнику фронтом на -ура"; артиллерии в тот же момент забить по [высоте] 1318, а затем идти впереди пехоты заградительным огнем".

Атака удалась и выполнилась так, как намечали. Результаты: положение восстановлено; взяты [в плен] командир 42-й батареи [противника] (лучший в 6-й горной бригаде), 2 [других] офицера и 167 нижних чинов (плюс 18 раненых), трупов - более 300. Кроме того, [добыли трофеи]: 2 пулемета, 3 бомбомета, 2 миномета, более 600 ружей и т.п. Два раза попали в сведения из Ставки; [нас] бла-

[36]

годарил командующий 8-й армией (суховато) и главнокомандующий [войсками] Юго-Западного фронта (очень тепло).Словом, дело вышло очень удачное, но не знай об атаке [противника], не поработай и не подготовь всего, позиция была бы, пожалуй, прорвана. Узнал, что здесь нервничали и уже поднимали вопрос, куда отходить...

Провожали Всеволожского (Дмитрий Сергеевич). Говорил я [в его честь], говорил он по моему адресу. [По его словам, во время нашей совместной службы он понял]: духовная власть - это приказать не генеральским приказом, а желанием начальника уважаемого. Дмитрий Сергеевич готов остаться у меня в качестве бригадного командира. Завтра надо ехать в штаб корпуса.

Были с Сергеем Ивановичем в Селетине (штаб корпуса), [наблюдали] спектакль (совещание) об атаке. Были Виденшерна и Гнида, последний - апоплексический старик, который завтра может лопнуть. Мне сменяют два полка, дадут всего 6 легких бат[арей], 4 мортиры, 20 тяжелых орудий, и я должен буду взять Кирлибабу. Оттуда я проехал в Сипатуль, в обоз 2-го разряда, а потом на хлебопекарню (№ 133); лошади худоваты, остальное в порядке.

Домой приехали замерзшие.

Получил 15 Георгиев IV степени и пять III. Завтра пойду раздавать.

Прибавив своих 10 Георгиевских медалей, в 7 ч выехал с Сергеем Ивановичем на "Орлиное гнездо". Прошли низом мимо 2-й роты. Здоровался, благодарил, а офицеров, более отличившихся, целовал (как и Василий Васильевич). Осмотрел бой: трупы, уложенный почти лес, вырытый за ночь в камнях окоп с гармоникой-проволокой впереди... Это было интересно и внушительно. Мне был поднесен [снарядный] стакан 8-дюйм[овый], перевитый проволокой, украшенный ножами, с подвешенными часами. Бледный и взволнованный Василий Васильевич, поднося мне подарок, прочитал:

Я был страшно растроган, расцеловал подносителей. Есть [у меня] Георгий сверху, а это был мой Георгий, снизу поднесенный... Пусть заслужат и дождутся другие [такой награды]!

Много интересных и трогательных эпизодов было в этой гигантской борьбе. Пленный офицер говорил, что выступ они называют "пальцем, указывающим на Вену", что они потеряли в день атаки много, так как русские были сильно укреплены, но еще больше во время нашей контратаки, так как она была неожиданна и наши солдаты были озлоблены... Один солдат был два раза ранен и, несмотря на совет офицера уйти, остался, но будучи не в силах стрелять, бросал с бруствера лежа бомбы, пока не был убит. Пр[апорщик] Воробьев выпустил из револьвера [все пули] и умер с пальцем, нажимающим на спуск. Пр[апорщик] Спиваков, попав в кучу, работал прикладом и штыком; он же в начале [атаки] подгонял отстававших палкой... [Его] мальчикам и девочке солдаты собрали ранцы, медали, трубу, по сигналу которой началась атака.

Ходить вокруг "Орлиного гнезда" приходилось с опаской: всюду открыто, [здесь] не только фланговый, но даже тыльный огонь.

Пришел на наблюдательный пункт 4-го батальона, куда собрались и артиллеристы; здесь мы [обсудили] на местности [обстановку], предстоящие действия, я поставил артиллеристам задачу. Когда же нас обстреляли (очень близко и точно), мы ушли к штабу 4-го батальона, где докончили наше обсуждение.

На "Орлином гнезде" я раздал кресты и медали, говорил каждому спасибо и давал наставление, а кругом на склоне горы стояли ребята и слушали... Противник стрелял спереди и сбоку.

Наградил добровольца (мальчик 16 лет - медаль № 702636 - Николай Шарик); на вопрос, что он делал, он отвечал, что "по голове подгонял пленных"; очевидно, ему было жаль смотреть, как пленных прикалывают, и он торопил их в тыл. Дал Георгиевскую медаль.

Сегодня хоронили Андрея Ивановича Спивакова и Дмитрия Филипповича Воробьева. Особенно жалко Спивакова, фраза которого ("ну какой там крест придется - Георгиевский или деревянный") никогда не забывалась

[37]

мною... Он - как будто предвидел - обрел деревянный.

Пришел домой, пообедали, поговорил с командиром 6-го полка о будущем нашем наступлении и узнал, что ко мне едет Михаил Васильевич Ханжин. Спрашивал, застанет ли меня дома. Приехал часам к 14-15. Я выскочил, мы нежно расцеловались, и я чувствовал, как я (да и он) был растроган, как люблю этого простого, искреннего, скромного и вместе с тем удачливого человека. Я повел его к себе, мы стали пить чай и болтать. Хороши и интересны его наблюдения во время командировок для управления артиллерией. Он говорит, что главное теперь - начальники дивизий; полки - малая единица, быстро исчезающая, а дивизия все же что-то более устойчивое; корпус - далекая и случайная инстанция (у корпусного командира нет воспитательных влияний и функций); где начальники дивизий хороши, там и дело идет; для "хорошего" надобны храбрость, общение (окопы) и честность в труде. Хороших начальников дивизий мало, а хороших корпусных командиров еще меньше. Пехота была или истрепана (40-й, например, корпус), или с Северного и Западного фронтов приходила сырой. В атаку пускали часто без оглядки, заставляли бить в лоб, повторять без шансов на успех и т.п.

Характерны его примеры. Начальник] дивизии старик Бауэр дошел [до первой линии] и ходил перед проволокой, повторяя: "Видите, братцы, я - начальник дивизии - хожу здесь... вперед". Голос сзади: "Ходи, ходи, а мы здесь постоим".

Шесть полков пробили фронт в 600 шагов (думалось, что 2 версты, но кругом болота), и постепенно полк за полком выбивались; получалась каша, в которой нельзя было разобраться; один полк не шел, через него пускали другой; затем пускали два через два не пошедших и т.п. Значит, ни рекогносцировки, ни умного плана, ни распорядительности, ни влияния, ни дисциплины. А актерства - хоть отбавляй. [Рассказывали]: Лебедев, командир Тенгинского полка, идет под "Боже, царя храни" с оркестром... Было ли это действительно, кто знает, но в реляциях по армии это пошло. Преображенцы занимают высоту, которую на другой день им приказывают... взять. [Они же] молчат о владении, а [потом сообщают]: бой, атака и... занятие. Между тем, что наблюдалось, и тем, что получалось в реляциях, неизменная пропасть. Немцы в артиллерийском отношении не представляют ничего особенного. Артиллерии было столько (нашей), что на батарею приходилось не больше 40 сажен фронта; подготовка была страшная, но... ничего не выходило. 9-я Сибирская прошла две линии врага и на пять верст вперед, а потом почему-то махнула назад и даже миновала свое... Еле вернули. Вообще, рассказ Михаила Васильевича говорит об общем утомлении, особливо пехоты, или о потере нами педагогических приемов (может быть, в этой стадии войны нужны иные), или о потере нами вообще секрета победы. Все же, раз люди честны в труде и мужественны, то этим обеспечено почти все... В это, по крайней мере, надо веровать,

Я награжден высочайшим приказом от 24 февраля 1915 г[ода] Георгиевским оружием. Текст приказа: "133-го Симферопольского, Андрею Снесареву за то, что будучи начальником штаба 2-й Казачьей сводной дивизии 12 августа 1914 года под Монастыржиской, у опушки леса, когда обнаружился охват с трех сторон противником наших спешенных частей, вместе с хорунжими Голубинским (там же и убитым) и Ковалевым собрал рассыпанные части и в ста шагах от неприятельской цепи руководил огнем".

Еду в 5-й полк, где взбираюсь на высоту 1178 и оттуда долго и старательно рассматриваю позицию противника и наши окопы. День роскошный, теплая прохлада, противник милостив; мы всюду едем верхом, а он - ничего; на 1178-й мы всюду ходим, а он - ничего.

Развиваю перед Николаем Николаевичем (Полтанов) свою мысль о боевой тренировке... Лучший для нее и наиболее доступный способ - разведка; она имеет три фазы:подсидка, нападение разведывательных партий и атака.

На ночь Игнат характеризует командиров полков: 3-го и 6-го называет хорошими и храбрыми, а 5-го, говорит, "что-то не хвалят, в окопы не ходит!". "Но со мной был же", - возражаю, "То он мусит", т.е. должен. О командире 4-го говорит пренебрежительно: "Старый и негодных напустил в Аккерманский полк...". Молва бежит - не удержишь.

Сегодня с утра занялся отбросом накопившихся бумаг и к вечеру сделал [из них] целую массу. Около 11 ч. съездил верхом посмотреть постройку дороги, оттуда пришел к себе и вновь погрузился в бумаги. Около 15 ч. приходит старший врач перевязочного отряда и приводит мне тысячу данных против намеченного мною перехода в горы (все приведено, кроме главного: не хотят [выходить] из халуп, не привыкли). Беседуем и, кажется, уломал: завтра едем смотреть.

Сергей Иванович сообщает, что Главкоюз допустил ко временному командованию 64-й пех[отной] дивизией генер[ала] Эрдели, Сергей Иванович вне себя, а особенно Сергей Николаевич (Каменский). 1-й скрывает [эту новость] от полков ("тягостно отзовется"), 2-й заготавливает телеграмму от Берникова и хочет тормошить Стогова и Покровского.

Рано или поздно это должно было быть. Принцип усталости известным делом нам не знаком (у англичан [командиры] около 5 лет на одной и той же должности, у нас некоторые, запоздало придя на должность или передержанные на ней, устают, раскисают и ничего не делают (Баташев, Жданко, Экк, Всеволожский, Демидов; все генерал-майоры на должностях начальников штабов дивизий и т.п.). Это необходимо учитывать. Чтобы человек работал хорошим ходом и полным проникновением в дело, кроме знаний, опыта и чувства долга (плюс честолюбие, гордость, дисциплина...) должны быть: свежесть и новизна, и неудовлетворенное еще чувство любопытства и интереса ко все раскрываемому предмету изучения. Что можно ждать от Черкасова (Петр Федорович), который до войны был уже 8 лет начальником штаба дивизии, или от Думбровы, который давно уже заснул на этой должности.

Что я могу иметь? Вырвать дивизию? Это был бы великий высокий взлет карьериста, но этому ли ремеслу я служу? Никогда. Я должен быть благодарен судьбе за то что она дала мне расстроенную дивизию и возможность в течение двух месяцев поработать над ее созданием. Передо мной стоит мой "Георгий снизу", и я... вполне удовлетворен и доволен. Говорю это наедине моему белому листику бумаги; ему я скажу с большей искренностью, чем огромной или малой толпе народа.

Ну, говорю Игнату, пойдем еще куда-либо работать. Он грустно улыбается, и мне трудно понять, что он при этом думает.

За ужином Невадовский рассказывает, как он встретился с одним перекопцем и как тот ему рассказывал про бой 24.10.: "Нас было 3 роты, а он [противник] наваливал 3 батальонами... Помощи не подали, а то бы взяли Кирлибабу..." Так победа окрыляет и делает взгляд розовым... Раненый и разбитый говорят совсем иначе.

[38]