Русская армия в Первой мировой войне
Архив проекта -> Шихлинский А.А. Мои воспоминания -> Глава седьмая
Русская армия в Великой войне: Шихлинский А.А. Мои воспоминания

Глава седьмая

СЛУЖБА в АЗЕРБАЙДЖАНЕ

15 ноября 1917 года я выехал на Кавказ и доехал до Тифлиса без каких-либо инцидентов. На Кавказе меня ожидала новость. Предатели Aзербайджана, Армении и Грузии решили отделиться от Советской России, назвав себя Закавказской республикой, создали свое правительство и созвали Закавказский сейм. Другой неожиданностью явилось то, что здесь приступили к формированию национальных корпусов. Pyсский корпус формировал генерал Драценко, армянский корпус - генерал Назарбеков, грузинский корпус - генерал Ахметели; предложено было еще сформировать греческую дивизию, но она так и не увидела света. Затем было решено сформировать азербайджанский корпус. Мне предложили командовать этим корпусом. Я отказался, заявив, что болен и приехал лечиться. Однако воспользовавшись моим отсутствием, все-таки отдали приказ, которым на меня возложили формирование азербайджанского корпуса и временное командование им впредь до назначения другого лица. В это время я ездил в Елизаветполь, в котором, кстати сказать, я раньше небывал. Вернувшись в Тифлис, я застал приказ, обязывающий меня временно командовать корпусом. Сброд, собранный Тифлисским национальным Советом, был назван солдатами будущего корпуса. Тут были праздношатающиеся по тифлисским улицам, бездомные люди, большей частью сомнительного поведения. Еще до моего приезда тот же
[174]
Тифлисский Совет поручил им охранять кое-какое имущество, захваченное Советом для будущего корпуса. Эти, так называемые, солдаты тотчас разграбили имущество. От них я отказался. Так как у меня было желание чем-нибудь помочь нашему народу, обезопасить его от внешних давлений и от раздирающих внутренних беспорядков, я решил заняться формированием корпуса и приступил в Тифлисе к созданию своего штаба.
Дело было очень трудное, даже невозможное, так как в своем распоряжении мы не имели достаточного числа офицеров, говорящих на азербайджанском языке, а будущий контингент солдат совершенно не понимал русского языка. У нас не было ни одного унтер-офицера, ни одного солдата старой службы, с которого могли бы брать пример новые контингенты. Не было никаких призывных списков. Метрических свидетельств у азербайджанцев, проживающих в сельских местностях, большей частью не имелось, так как в этом старое правительство не было заинтересовано. Приставов и уездных начальников, которые могли бы помочь набору хотя бы добровольцев, никто не слушал. Все требовали войск, помощи, но никто не давал в войска своих сыновей и братьев.
"Добровольцы" занимались больше грабежом, нежели несением службы.
31 декабря я отправился в Гянджу с зачатками своего штаба, чтобы там приступить к формированию частей. Молодые люди, приходившие для поступления в корпус, получив винтовку, патроны и постельные принадлежности, ночью забирали все это имущество и уходили домой, и некому было поймать и возвратить их на место службы.
В нашем распоряжении было недостаточно оружия, огнестрельных припасов, продовольственных запасов, обмундирования и обуви. Все это имущество, оставленное бывшей русской армией, было сосредоточено в Грузии и Армении, в пределах которых были также многочисленные казармы, где в мирное время стояли крупные войсковые части.
Кое-как удалось сформировать лишь одну роту, которую по приказанию правительства отправили в Аджикабул.
Как и следовало ожидать, власть мусаватистов привела к иностранной интервенции.
В конце мая 1918 года в Азербайджан прибыл брат
[175]
Энвера-паши - Нури-паша с приглашением делегатов, ездивших в Батум, к турецкому главнокомандующему. Вслед за тем прибыли в Азербайджан турецкие полки дивизии Мурсал-паши. В это же время стало известно, что в Баку меньшевики, эсеры и дашнаки составили блок против Советской власти и свергли ее.
Со вступлением в пределы Азербайджана турецких частей, Закавказское правительство распалось на три отдельные национальные республики. Мои формирования остались в зачаточном состоянии.
Дальнейшие события подтвердили полную несамостоятельность мусаватского правительства, выполнявшего волю иностранных интервентов. Хотя для видимости было создано военное министерство и во главе его поставлен генерал Мехмандаров, а в дальнейшем утвердили меня в качестве его помощника, - по существу положение не менялось.
Так шло до начала 1920 года. В середине января 1920 года Красная Армия одержала ряд блестящих побед на Северном Кавказе. Числа 15-18 января министр иностранных дел Ханхойский получил телеграмму от Чичерина с предложением поддержать Советскую Россию против белогвардейцев, одинаково враждебных и Советской России и окраинам.
Мусаватское правительство всячески оттягивало время и срывало переговоры с Советской Россией.
В последних числах апреля части 11-й Красной Армии пришли на помощь восставшим бакинскому пролетариату и азербайджанскому крестьянству.
Мусаватское правительство было свергнуто и 28 апреля 1920 года в Азербайджане была установлена Coветская власть.
Товарищ министра внутренних дел Шафи Рустамбеков накануне этой исторической даты обратился ко мне с вопросом:
- Что, генерал, бежите?
- А зачем мне бежать из своей родины?
- Вас убьют, - сказал он.
Я спокойно ответил:
- Если придут разумные люди, меня не убьют, так как я им еще пригожусь, а от неразумных нигде не спасешься. Я не намерен покидать свое отечество тогда, когда оно нуждается в людях.
[174]
Большинство мусаватских министров бежало из Баку.
29 апреля ко мне пришел вновь назначенный народный комиссар по военным и морским делам Азербайджанской Советской Социалистической Республики и предложил принять должность его заместителя. Я согласился. Тогда он, улыбаясь, указал на мои погоны и сказал:
- А это надо будет снять.
Я ответил:
- Если я берусь работать с вами, то у меня прежде всего происходит перемена внутри, и это гораздо важнее, чем внешний вид. Я его, конечно, легко сменю.
Впоследствии я был не заместителем народного комиссара, а военным руководителем.
Новая власть не производила никаких репрессий. Прошел целый месяц полного покоя. Однако в ночь на 25 мая в Гяндже произошел контрреволюционный мусаватский мятеж. Эта авантюра кончилась полным крахом. Подошедшие красноармейские части наголову разбили контрреволюционеров, которые бежали, оставив в городе часть своих сторонников, понесших заслуженную кару. Одновременно с этим вспыхнул мятеж в Карабахском районе. Контрреволюция и там была подавлена.
Вскоре после этого всех офицеров, находившихся в Баку, в том числе Мехмандарова и меня, решили отправить в Москву.
Тогдашним председателем Революционного комитета мне было дано письмо на имя Ленина. В письме говорилось о направлении двух известных генералов, которые могут оказаться полезными. Нам разрешено было-взять с собой и семьи. Я собрался один, а Мехмандаров с женой и сыном. Когда мы пришли на сборный пункт, нам объявили, что семьи могут ехать, но только не с нами вместе, а отдельно. Мехмандаров свою семью вернул назад.
Нам оборудовали большой вагон и назначили охрану из красноармейцев. По прибытии в Москву мы были посланы в распоряжение штаба Московского военного округа.
Штаб округа отправил нас во Всероссийский главный штаб. Там меня встретили очень радушно, так как во главе штаба стоял мой бывший подчиненный, который
[177]
сейчас же по телефону передал начальнику полевого штаба Реввоенсовета Павлу Павловичу Лебедеву о том, что у него в кабинете сейчас сидит Али Ага. Тот на это ответил:
- Поцелуйте его за меня и скажите, пусть он скорее придет ко мне, чтобы я мог это сделать лично.
В тот же день я отправился к нему, Мехмандаров и я были назначены в его распоряжение. Он немедленно передал меня для работы в Управление инспектора артиллерии Красной Армии.
Вскоре после этого я и Мехмандаров были назначены в состав Артиллерийской уставной комиссии ПАУК. Все бывшие мои сослуживцы, находившиеся в Москве, встретили меня очень хорошо. Некоторые из новых знакомых тоже одобрительно относились к моему пребыванию и деятельности в Москве.
Кроме того, я был назначен преподавателем Высшей артиллерийской школы, где мне поручили отдел высшего комсостава до инспектора артиллерии армии включительно. В Управлении артиллерии Красной Армии давали мне на рецензию различные книги по проектам уставов и донесения о действиях артиллерии на фронтах. Так я рассмотрел донесение инспектора артиллерии 4-й армии о победах над армией Врангеля в Крыму и донесение начальника артиллерии отряда, подавившего восстание в феврале 1921 года. О действиях 4-й Красной Армии в Крыму, начиная от Перекопа до разгрома врангелевцев на юге, я сделал подробный доклад в штабе бывшей азербайджанской дивизии. К сожалению, потеряв зрение, я не мог пользоваться моими чертежами и уничтожил их, чтобы они не заполняли шкаф.
В ПАУК мои предложения обычно принимались, тем более, что с ними соглашался сам председатель комиссии. Только одно мое предложение не прошло. Я предлагал ввести полковую артиллерию, но старые артиллеристы не хотели с этим согласиться, находя, что полковому командиру трудно будет управлять еще артиллерией и подготовлять ее к войне. Я возражал, что пехотный полк вырос теперь в большую силу, и если командир полка не станет пользоваться данной ему артиллерией, он не сможет командовать и современным пехотным полком.
- Вы, товарищи, судите по тем командирам, которые
[178]
сейчас у нас налицо, а я говорю о тех командирах, которые будут через 2-3 года, т. е. вполне подготовленных к управлению своим полком и артиллерией.
Тем не менее этот вопрос тогда, в 1921 году, остался открытым.
Инспектор классов Артиллерийской академии профессор Граве, прибывший в Москву, просил инспектора артиллерии Рабоче-Крестьянской Красной Армии рекомендовать ему такого человека, который мог бы прочитать в Академии несколько лекций о лошади, чтобы, не ударяясь в анатомию и физиологию лошади, ознакомить нашу молодежь с лошадью как верховой, так и упряжной, так как большинство наших слушателей, имея техническую подготовку и показав себя отличными командирами во время гражданской войны, совершенно не знают лошади, которая до сих пор не потеряла своего военного значения, несмотря на развитие военной техники. Был рекомендован я.
В феврале 1921 года я выехал в Петроград и прочитал в Артиллерийской академии две лекции. Вернувшись в Москву, я обратился к тем же занятиям, как и раньше, а именно: к преподаванию в Высшей артиллерийской школе, к работе в ПАУК и в Управлении инспектора артиллерии Красной Армии. Кроме того, я несколько раз участвовал в заседаниях ученого комитета Главного артиллерийского управления, где рассматривались вопросы о будущих орудиях и снарядах и о запасах огнестрельных припасов, содержащихся в мирное время. Мои требования и предложения в этом учреждении опять-таки были признаны слишком передовыми.
Весной этого года окончился зимний курс, и школа выехала на полигон под городом Лугой. Я остался в Москве.
Летом от Серго Орджоникидзе была получена телеграмма о том, что по ходатайству правительства Азербайджанской Советской Социалистической Республики надлежит командировать Мехмандарова и Шихлинского в распоряжение Наркомвоенмора Азербайджанской ССР. 18 июля мы оба выехали в Баку, куда прибыли 28 июля, Здесь нас зачислили в штаб азербайджанских советских войск. Кроме того, мы начали преподавать артиллерию в Азербайджанской школе комсостава: Мехмандаров - на русском языке, а я - на азербайджанском. Начальник
[179]
гарнизона отдал приказ об организации Военно-научного общества бакинского гарнизона под его председательством. Я был назначен заместителем председателя. Сам начальник гарнизона не председательствовал, обычно вел заседания в этом обществе я; Мехмандаров же был назначен членом этого общества.
В этом обществе я выступал со следующими докладами:
1. "Артиллерия в будущих войнах". Этот доклад занял три вечера, по два часа каждый. Обстоятельно были изложены все вопросы, касающиеся орудий, снарядов, тягловой силы, причем большое место было отведено механической тяге.
2. "О полковой артиллерии". Этот вопрос также был обстоятельно разработан с требованием немедленного введения в нашу армию полковой артиллерии. Против этого возражали не только артиллеристы, но и некоторые войсковые начальники, находя, что артиллерия может перегрузить пехоту.
3. "О взаимодействии артиллерии с пехотой и конницей".
4. "О действиях артиллерии в гористой местности".
Кроме перечисленных мной, был прочитан еще ряд других докладов. Все эти доклады, на которых присутствовал начальник гарнизона, получили общее одобрение.
Я был также привлечен к участию в военных играх, выполняя обязанности главного посредника. Начальник гарнизона требовал от меня разбора военной игры, причем замечания мне было предложено делать письменно, чтобы они затем могли служить как руководство при будущих играх. В одном случае решалась задача о совместных действиях армии и флота. Подобная игра должна была быть разыграна в Тифлисе в армейском масштабе. Начальник азербайджанской дивизии взял мой разбор сухопутно-морской игры с собой в Тифлис и потом говорил, что этот разбор оказал ему большую помощь там при общей игре.
Зимой 1923 года начальник гарнизона приказал вести два раза в неделю занятия с командным составом, начиная с батальонных и батарейных командиров и выше. Эти занятия, производившиеся под общим руководством, тоже привели к успешным результатам, одобренным на-
[180]
чальником гарнизона. После этих занятий начальники дивизий и командиры полков, а также начальник штаба бакинского гарнизона были вызваны в Тифлис на общеармейскую военную игру. Вернувшись оттуда, командир Первого Азербайджанского полка, ярый противник наших занятий, сообщил, что в Тифлисе он убедился в пользе наших занятий, так как бакинцы там отличились. В военно-научном обществе задавали для домашнего решения тактические задачи, которые затем разбирали на пленуме общества. Докладчиком по этим вопросам выступал я.
Наше общество действовало и во время лагерного сбора. На полевых тактических занятиях я обыкновенно назначался главным посредником; я и тут разборы представлял в письменном виде.
В 1924 году я сделал доклад для артиллеристов Степинской дивизии "Об особенностях стрельбы артиллерии в гористой местности". Правила стрельбы артиллерии обычно писали применительно к равнинным полигонам. Поэтому применение их в гористой местности приводило к недоразумениям, например, при значительном превышении наблюдательного пункта над огневой позицией воздушные разрывы шрапнелей давали ложное впечатление, и вести стрельбу, определяя среднюю точку по таким разрывам, было невозможно. Об этом вскользь было сказано в правилах стрельбы, но не давалось никаких указаний: во-первых, в каких пределах могут быть ошибки при определении средней высоты, и, во-вторых, каким способом вести стрельбу, чтобы избегнуть этих ошибок. Еще более важным я считал то, что в гористой местности часто допускались ошибки в определении дальности разрывов, а именно: нормальные и даже высокие разрывы перед целью казались тогда низкими разрывами за целью, что окончательно расстраивало пристрелку. Вот об этом важном вопросе в старых правилах стрельбы не давалось никаких указаний. В сильно гористой местности совершенно однообразные действия дистанционной трубки давали иногда такие разнообразные впечатления, что приходилось длительно повторять выстрелы для того, чтобы можно было вынести правильное заключение. Это происходило от того, что перелетные разрывы, происходящие под линией цели, должны были считаться
[181]
при корректуре трубки клевками, между тем как наблюдателю они казались иногда высокими разрывами.
Все эти вопросы были подробно разобраны мной и был дан простейший способ пристрелки в подобных случаях, а именно: пристреливаться шрапнелью на удар или гранатой, определив возвышение орудия, а потом оттягивать дистанционную трубку до получения соответствующего данной дистанции процента клевков.
В этом же докладе был показан способ определения шага трубки при обстреливании длинного ската, обращенного к нам. Все данные по этому вопросу были вычислены и проверены чертежом. Была дана формула для определения шага и таблицы шага трубки с двумя входными числами. В горизонтальном ряду входных чисел показана была крутизна ската, а в вертикальном - углы падения снарядов.
Эти вопросы никогда в нашей литературе не трактовались, и насколько мне известно, также и в иностранной артиллерии они не были предусмотрены.
В 1927 году этот мой доклад был повторен для артиллеристов азербайджанской дивизии. На этом докладе случайно присутствовал исполняющий должность начальника артиллерии Краснознаменной Кавказской Армии. По окончании моего доклада он обеими руками взял меня за руку и сказал:
- Не выпущу, пока не дадите слова приехать в Тифлис и этот доклад повторить для всей артиллерии армии.
Я, конечно, дал обещание. Летом был назначен начальником артиллерии день, когда я сделал доклад на Вазианском полигоне. Мои тезисы и все мои чертежи в масштабе были взяты, переписаны и перечерчены всеми артиллерийскими полками армии, легкими и тяжелыми, а также полковыми батареями.
Через один или два года после этого на Вазианском полигоне на стрельбах присутствовал инспектор артиллерии РККА генерал-полковник артиллерии профессор Грендаль, которому был показан мой способ стрельбы. На вопрос, откуда он взят, ему сказали:
- Это нам докладывал Шихлинский.
Грендаль посоветовал прислушиваться к моим указаниям.
В Правилах артиллерийской стрельбы издания 1932 года подробно изложена подготовка уточненной стрель-
[182]
бы различными вычислениями; там говорится и о превышении уровня наблюдательного пункта над уровнем огневой позиции и введено выражение "вертикальное смещение", но дальше никаких пояснений по этому вопросу нет.
Введение этого термина без указания, как пользоваться смещением для оценки высот разрывов, ничего не говорит и, кроме того, может повести к осложнению стрельбы. Поэтому я полагаю, что все-таки мой упрощенный способ пристрелки останется в силе. Правил стрельбы более позднего издания я не видел. В тех же правилах издания 1932 года ничего нет и о том, что при стрельбе в горах бывают частые ошибки в наблюдениях по дальности, а именно: нормальные и даже высокие разрывы перед целью могут казаться низкими разрывами за целью. Нет также указаний по обстреливанию длинного ската, обращенного к нам, и о вычислениях для этого шага трубки. Для шага трубки я дал такую формулу: a * 8/(a + t), где а - это угол наклонного ската, t - угол падения на длинную дистанцию и 8 - ширина вилки. Вместо углов можно брать их тангенсы. Углы можно выражать в градусах и в делениях угломера (0,001 дистанции). От этого практические результаты не изменяются.
В 1925 году в закавказских республиках были созданы военно-переводные коллегии. Редактором азербайджанской коллегии был назначен я. Переводу подлежали уставы, инструкции, наставления и некоторые военные учебные пособия. Наши переводчики к этому были совершенно не подготовлены. Среди них были люди, знающие военное дело, но не владеющие в достаточной мере родным языком. Были также люди, знающие оба языка, но не знакомые с военным делом; были и такие, которые ни военного дела не знали, ни в языках не были тверды. Каждый из таких переводчиков путал по-своему; так, например, русское слово "конница" переводили как "кобыла", слово "атлетика" - как авиация, "прикладные упражнения" - от слова "ружейный приклад" и т. п.
Редактировать такие переводы для меня было чистой мукой, приходилось все переделывать.
Видя, что переводчики портят все уставы и наставления, я составил и издал краткий русско-азербайджанский
[183]
военный словарь и включил туда большинство военных терминов. Этот словарь явился пособием при переводе официальных изданий и других военных книг на азербайджанский язык.
Осенью 1924 года по ходатайству начальника Азербайджанской школы комсостава меня назначили его помощником. В следующем году школа выехала в лагерь под городом Сурамом, где были собраны все закавказские военные школы. Летом 1924 года мы прочитали в приказе по армии, что состоялись состязания на тактических учениях по стрельбам между взводами русской, грузинской и армянской школ комсостава. Азербайджанская школа в этом не участвовала из-за неподготовленности. Это меня очень задело. Было обидно, что наша молодежь не была настолько подготовлена, чтобы выйти на состязание.
Выехав в лагерь в 1925 году, я получил от начальника школы такое указание: он, как любитель ружейной стрельбы, берется руководить стрельбой пехоты, а я займусь стрельбой артиллерии. Но я, помня, что и в прошлом году во главе школы стоял он, любитель ружейной стрельбы, но школа не была подготовлена, сам выехал на первую же стрельбу из винтовки, причем оказалось, что руководство начальника школы заключается в том, что он ложится на правом фланге по линии огня, молча стреляет и, конечно, все пули кладет в мишень. Курсанты тоже выпускают подряд по пять выстрелов, причем они попадают всеми патронами, другие не всеми, а третьи не дают ни одного попадания. Они уходят, на их места ложатся другие курсанты. Ни начальник школы, ни командир батальона и никто из командиров рот никаких указаний стреляющим курсантам не дает, а только объявляет: "ты попал тремя пулями", "ты ни одной не попал" и т. д.
На первом же заседании ученого комитета я доложил, что так обучать нельзя. Необходимо каждому курсанту дать только один выстрел и, объявляя результаты этого выстрела, объяснить ему, отчего мог произойти такой промах, заставить его сделать второй выстрел с исправлением допущенной им ошибки и т. д. Начальник школы приказал "внести в протокол предложения своего помощника и точно ими руководствоваться". С этого времени мы начали наших курсантов натаскивать в стрельбе.
[184]
В конце лагерного сбора наш взвод вышел на состязательную стрельбу и занял первое место. Мое самолюбие азербайджанца было удовлетворено.

МОЯ ВСТРЕЧА С ТОВАРИЩЕМ М. В. ФРУНЗЕ

В 1923 году войска бакинского гарнизона впервые вышли на лагерный сбор в Аджикенд. В конце лагерного сбора мы получили сведения, что приехал в Баку и собирается к нам в Гянджу и Еленендорф командующий вооруженными силами Украины и Крыма товарищ М. В. Фрунзе.
Мне также сообщили, что товарищ Фрунзе настаивает на том, чтобы меня отпустили в Москву, говоря, что "для Шихлинского у вас слишком тесный круг". Но на это здесь ему ответили: "Сам Шихлинский и его жена болеют, тут у них родные, а там им, больным старым людям, будет трудно".
Наконец, настал день, когда М. В. Фрунзе должен был приехать в Еленендорф. Начальник лагерного сбора пригласил меня к себе и мы, сидя у него на веранде, ожидали приезда М. В. Фрунзе. Когда автомобиль остановился, Фрунзе, подняв руку, сделал мне знак и улыбнулся. Я, узнав в нем старого знакомого, почти спрыгнул с веранды и подбежал к нему. На его вопрос: "Узнаете ли меня?", я ответил:
- Конечно, узнаю. Только я никогда не подозревал, что Михаил Васильевич Михайлов - это товарищ Фрунзе. Он тогда, пожав мне руку, со смехом говорит:
- Михайлов - это была моя беглецкая фамилия. Во время войны я бежал из ссылки и прибыл на театр военных действий для подпольной работы.
- Михаил Васильевич, - сказал я, - когда вы меня требовали в Крым и когда тут третьего дня мне сказали, что вы меня требуете в Москву, то я подумал, что мой бывший ученик Михаил Михайлович Раткевич, ваш инспектор артиллерии фронта, оказывает мне эту услугу, но, оказывается, и вы меня до сих пор помните.
Он ответил, что достаточно хорошо меня знает, чтобы не нуждаться в рекомендации Раткевича, хотя тот действительно просил об этом.
Приглашение товарища Фрунзе я не смог принять из-за плохого состояния здоровья.
[185]
Он уверял меня, что трудную работу мне не дадут, что я буду спокойно жить, но иногда ко мне обратятся за советом. Я сказал, что подумаю, а пока боюсь ехать.
В 1925 году товарищ Фрунзе вторично был в Азербайджане. Он прибыл уже как Народный комиссар по военным и морским делам. Войска гарнизона были ему представлены около Сальянских казарм. Я стоял во главе школы комсостава. Фрунзе вызвал меня к себе и сказал, чтобы я поручил школу кому-нибудь другому, а сам был бы при нем в качестве начальника артиллерии. После небольшого учения артиллеристов он стал задавать им различные вопросы, которые я переводил, люди хорошо отвечали. Когда занятия с солдатами окончились, он, оказавшись со мной вдвоем, спросил меня:
- Как вы находите, стоит вводить батальонную артиллерию или нет?
Я сказал, что стоит.
- А не перегрузим ли мы этим пехоту? - спросил он.
Я ответил, что не перегрузим потому, что артиллерия в войсках то же самое, что золото в кармане; чем его больше, тем бодрее дух владельца этого золота и сам он тем легче на ходу. Иначе говоря, чем больше артиллерии будет в армии, тем она бодрее и смелее будет наступать вперед.
- Только, Михаил Васильевич, термин "батальонная артиллерия" не годится, потому что там будут минометы и маленькие возимые вручную пушки, которые не являются настоящей артиллерией, а только ее суррогатом. Минометы и мелкокалиберные пушки, данные батальонам, надо назвать не артиллерией, а огневыми средствами батальона.
Он это одобрил, сказав:
- Да, на эту тему мы еще поговорим.
Впоследствии батальонная артиллерия была введена. Это была моя последняя встреча с М. В. Фрунзе. К сожалению, очень скоро его не стало, а я так и остался в Азербайджане.
С годами у меня понижался слух, в 1927 году я впервые заметил и ослабление зрения. В 1929 году я убедился в том, что в коллективной работе я совершенно не могу участвовать; прислушивание к выступлениям требует от меня такого напряжения, что я очень скоро утомляюсь.
[186]
Тогда я просил меня освободить от работы и был уволен со службы с персональной пенсией.

* * *

Свои воспоминания я диктую в тяжелую для моей Родины годину, в дни Великой Отечественной войны. Я испытываю чувство гордости от сознания, что в этой войне азербайджанский народ бок о бок со всеми братскими народами героически отстаивает свое Отечество и наносит сокрушительные удары по немецким ордам, пытающимся поработить нашу страну. Я полон уверенности, что под руководством Коммунистической партии победа будет за нами. Я буду счастлив, если в моих воспоминаниях молодое советское поколение, в том числе офицерство, почерпнут хотя бы некоторые сведения, которые помогут в титанической борьбе с врагом. В этом я вижу оправдание своего труда.
30 апреля 1943 г. г. Баку
[187]












Пользовательского поиска
 
Архив проекта -> Шихлинский А.А. Мои воспоминания -> Глава седьмая
Designed by Alexey Likhotvorik 21.07.2012 02:44:45
copyright (c) 2003 Alexey Likhotvorik