Русская армия в Первой мировой войне
Архив проекта -> Шихлинский А.А. Мои воспоминания -> Глава шестая
Русская армия в Великой войне: Шихлинский А.А. Мои воспоминания

Глава шестая

УЧАСТИЕ В МИРОВОЙ ВОЙНЕ

Во время первой мировой войны я не командовал частями, поэтому не могу предложить образцов нашей славной молодежи, борющейся в текущей войне на обширных полях с извергами. Но мое очень быстрое продвижение по иерархической лестнице и то обстоятельство, что различные командиры высших рангов старались перетянуть меня к себе, показывают, что моя работа на фронте признавалась полезной и получила положительную оценку. Поэтому я считаю, что участие мое в мировой войне все-таки довольно поучительно.
В ночь с 18-го на 19-е июля (по новому стилю с 1-го на 2-е августа) 1914 года мы получили телеграмму от военного министра о том, что Германия объявила нам войну. Наша школа была на полигоне, и нам предстояло провести там еще 40 дней. Около 2 часов ночи пришла телеграмма лично на мое имя с требованием 19-го числа в 11 часов дня быть в штабе войск гвардии Петербургского военного округа. Я быстро приготовился, уложил все по-военному и в 6 часов утра был уже на вокзале в Луге. Поехала со мной и жена.
В Петербурге мне объявили, что я назначен начальником артиллерийской обороны столицы на случай, если бы немцы высадили десант на Балтийском побережье и атаковали столицу.
Мне вручили карту, на которой заранее была наме-
[109]
чена линия обороны. Она тянулась дугой от Лахты вдоль северного побережья Финского залива и от южного побережья того же залива между Петергофом и Орананиенбаумом, прикрывая Красное Село и Гатчину, пepeceкала Петербургско-Варшавскую железную дорогу. На всем протяжении этой линии обороны с первого же дня войны начались усиленные фортификационные paботы. Не задерживая этих работ, я сразу же объехал внсь фронт и наметил места установки батарей, при этом указав, какие для них нужно сделать окопы и ложементы.
В мое распоряжение были даны два руководителя крепостного отдела офицерской артиллерийской школы полковники Лукьянов и Денекян, ряд офицероы, вызванных из запаса, затем офицеры, служившие вне строя в различных петербургских учреждениях или обучавшиеся в Артиллерийской академии. Среди этих офицеров было три выдающихся человека: профессор Артиллерийской академии генерал Никитин, молодой профессор той же академии полковник Граве (ныне лауреат Государственной премии), которого я назначил к себе начальником штаба, и восходящее светило, молодой, но чрезвычайно способный капитан Яковлев.
Мне были даны орудия образца 1877 года калибром от 3,4 дюйма до 6 дюймов. К этим орудиям надо было приспособить угломеры для стрельбы по закрытой целям, а личный состав как офицеров, так и солдат надо было обучить стрельбе по новым правилам. Для этого я организовал две школы - во главе одной из них я поставил полковника Лукьянова, а во главе другой - полковника Денекяна. Работа закипела.
В это же время я дважды выезжал в командировку в Финляндию, где мне было поручено наметить новую линию сухопутной обороны крепости Свеаборг.
Старая линия обороны была слишком близка к городу Гельсингфорсу. Дальнобойная артиллерия противника, находясь сама вне досягаемости наших старых орудий, стоявших на прежней линии, могла бы свободно обстреливать как столицу Финляндии, так и Свеаборг, с находящимися в его порту военными судами.
Я значительно отдалил вперед линию фронта обороны, выбрал места для установки батарей и ложементов, указал род и калибры орудий; этим мои обязанности
[110]
были закончены, и я вернулся опять к организации артиллерийской обороны Петрограда.
Одновременно с этим я продолжал командовать оставшейся частью офицерской артиллерийской школы. Весь строевой и преподавательский состав школы отправился на театр военных действий, здесь же оставались хозяйственная часть и один из важнейших отделов школы - ее полигон, расположенный под городом Лугой. Живя в Петрограде, я два раза в неделю выезжал в Царское Село для распоряжений по школе.
С целью усилить оборону столицы, я потребовал отпуска еще некоторого количества скорострельных пушек образца 1900 года. Они были установлены на особого типа платформе, спроектированной генералом Розенбергом. Таким образом, у меня появилась противосамолетная артиллерия. Она была расположена по той же окружности.
С уходом личного состава школы на театр военных действий, помещение нашей учебной части и казармы обеих батарей опустели. Тогда жены и другие члены семей нашего командного состава задумали устроить здесь больницу Красного Креста, исключительно для раненых и больных солдат. Во главе больницы находился дамский комитет офицерской артиллерийской школы, председательницей которого выбрали мою жену. Эта больница была названа "Больницей дамского комитета офицерской артиллерийской школы" (обычно ее называли "Больницей Шихлинской"). Моя жена постоянно бывала в лазарете и, помимо своих обязанностей председательницы комитета, писала раненым солдатам письма к родным на русском языке, на языке казанских татар, казахском и др. Солдаты называли ее не иначе как "мамаша", а так как я посещал эту больницу - "папашей".
В январе 1915 года я получил телефонограмму от начальника Главного артиллерийского управления (он же комендант Кронштадта) генерала Маниковского, моего школьного товарища, с просьбой прийти к нему в Главное артиллерийское управление.
Он мне сообщил следующее:
- Я был на фронте в штабе Северо-Западного фронте у генерала Рузского, и он попросил меня рекомендовать ему такого артиллериста, который одинаково хоро-
[111]
шо знал бы полевую легкую и тяжелую артиллерию. "У нас с тяжелой артиллерией справиться не могут", -заявил он. Я ему назвал тебя, оговорившись, что командующий 6-й армией вряд ли согласится отпустить. Но генерал Рузский решил попытаться. Надеюсь, ты на меня не сердишься за то, что я тебя рекомендовал.
Я, разумеется, выразил только благодарность.
17 января я уже выехал в Седлец, где находился штаб Северо-Западного фронта. Не только Рузский и Бонч-Бруевич, но и начальник штаба генерал Гулевич встретили меня радостно.
Для характеристики отношения ко мне начальника штаба приведу один случай. Полковник Генерального штаба Хвощинский подал ему длинную телеграмму с распоряжением по артиллерийской части. Гулевич cпросил:
- Кто эту телеграмму составил?
Ему доложили, что генерал Шихлинский. Он тогда прикрыл рукой текст и там, где было оставлено месте для его подписи, написал: "Гулевич". Затем, улыбаясь, сказал:
- Если телеграмму составил Али Ага, то ее можно подписать, не читая.
Хвощинский хотел убрать телеграмму, но Гулевич, задержав ее, добавил:
- Постойте, этим я выразил доверие Али Aгe, но все-таки я должен знать, что именно подписал.
Первый мой выезд к войскам состоялся 20 января. По указанию главнокомандующего, я должен был посетить раньше всего 2-ю армию, штаб которой находился в городе Гродзиске. В штабе мне показали расположение 5 тяжелых батарей, состоящих из крепостных орудий. Все они были поставлены вместе за широкой густой рощей, вполне скрывающей их от неприятельского наблюдения.
Я на другой день туда и поехал. Батареи были поставлены очень близко друг от друга, на тесных интервалах, чтобы всем им поместиться за рощей. Вернувшись, я сообщил в штаб, что батареи надо развести, и на карте показал место, где я их поставил бы (самой местности я еще не видел).
Одновременно я сделал распоряжение, чтобы на дру-
[112]
гой день утром в штаб явились инспектора артиллерии расположенных здесь всех четырех корпусов.
В числе их приехал и наш старый знакомый генерал Ивашинцев, который когда-то протестовал против того, что начальником сбора на полигоне был назначен я, а не он. Когда я предложил развести батареи по намеченным местам, Ивашинцев опять возразил:
- Да зачем эти тяжелые орудия толкать, Али Ага. Ведь мы отсюда по всем этим пунктам можем стрелять.
Я разъяснил, что по всем пунктам может стрелять одна батарея, нужно лишь обеспечить ее большим запасом снарядов, а остальные 4 батареи перебросить в другую армию. Батареи надо расставить так, чтобы они стреляли по разным направлениям: то в лоб, то в правое ухо, то в левое ухо, а то и в затылок.
Ночью шел дождь, грязь была неимоверная. Я приехал туда, где должен был ожидать меня офицер с лошадью. Там оказался и сам генерал Ивашинцев. Он решил вместе со мной посетить эти места, а может быть, и посмотреть, почему я выбрал именно их. Я показал ему место, где должна была быть поставлена одна батарея, а также и место наблюдательного пункта для этой батареи в сторонке от самой батареи. Он внимательно всмотрелся во всю обстановку и сказал:
- Да, это хорошо.
Дальше мы поехали по всему фронту, и оказалось, что выбранные мной места всем нравятся, никто против них не возражал. Я вернулся в штаб и доложил командующему армией, что дело налажено и инспектора согласились с местами, куда батареи будут перевезены. Затем я уехал в штаб фронта.
Вскоре после этого генерал Рузский командировал меня в Новогеоргиевскую крепость с приказанием отобрать там орудия, которые можно было бы вывезти в поле в виде тяжелой артиллерии. Я там нашел уже 2 дивизиона, организованные из 6-дюймовых гаубиц современного типа, и оба дивизиона вывел оттуда со всем личным составом. Они были отправлены на фронт. Кроме того, из Новогеоргиевской крепостной артиллерии я взял несколько орудий калибра 4,2 дюйма (они у нас называются 42-линейными), образца 1877 года, к ним приспособил угломеры и вывез их на левый фланг той
[113]
же 2-й армии для установки на выбранной мной площадке около Варшавско-Виленской железной дороги.
Я назначил день первой стрельбы из крепостных орудий и сам при ней присутствовал. Неожиданно сюда же подъехал генерал Ивашинцев. Молодцевато спрыгнув с лошади, он, с сияющим лицом подошел ко мне и сказал:
- Я хочу поблагодарить вас за урок. Как только начали стрелять из орудий, расставленных по вашему предложению, у немцев поднялся невероятный переполох.
Следующий мой выезд был в район 1-й армии. Мне надо было посетить 2-й Кавказский корпус, командиром которого был мой соотечественник генерал Самедбек Мехмандаров, а также один из сибирских корпусов, которым командовал генерал Воронов. В штабе Сибирского корпуса меня встретили явно недружелюбно; и командир корпуса, и инспектор артиллерии сухо заявили, что у них артиллерия еще не вполне установлена. Я попросил показать мне, где у них расположен тяжелый дивизион. Мне показали. Я нашел, что все батареи скучены и место выбрано неподходящее. Еще с вечера я рассмотрел карту их расположения и по карте определил, где, на мой взгляд, следует поставить батареи.
- Теперь, с вашего разрешения, - заявил я командиру корпуса, - я поеду и ознакомлюсь с этой позицией на месте.
По дороге я нашел еще два места, которые были гораздо лучше их позиции, они могли бы быть и наблюдательными пунктами для другой батареи. Проехав еще версту, я встретил артиллериста - полковника с адъютантом, который ехал мне навстречу. Он представился как командир тяжелого дивизиона артиллерии корпуса. Оказывается, он ездил в поисках новой позиции для своего дивизиона. Я его спросил:
- Нашли позицию?
- Да.
- Покажите.
Он показал то самое место, что я нашел еще в штабе армии. Целых десять дней они тут были и терпели неудачу из-за расположения своей артиллерии и, только получив телеграмму, что завтра приедет генерал Шихлинский для проверки расположения тяжелой артилле-
[114]
рии, в штабе корпуса спохватились и стали искать лучшие позиции. Произошел инцидент. Инспектор артиллерии корпуса генерал Макеев вообразил себя гением и очень обиделся, что инспектировать его едет какой-то неизвестный генерал младше его по чину. В этой связи мне пришел на память следующий афоризм - если обыкновенный смертный вообразит себя гением, то он настоящий тупица.
Итак, из 6 осмотренных мной корпусов только в одном тяжелая артиллерия была расположена соответствующим образом и получила целесообразную задачу.
Новый мой выезд был опять в район 2-й армии. На этот раз я хотел посетить 6-й армейский корпус под командованием генерала Гурко, штаб которого находился в городе Жирардове. С вечера по телефону я сказал исполняющему должность инспектора артиллерии генералу Сидельникову:
- Доложите командиру корпуса, что мне необходимо видеть вашу тяжелую артиллерию. Я поеду из Гродзиска до Жирардова и далее до станции Францишков на поезде, а там прошу мне приготовить верховую лошадь и человека. Это в том случае, если командир корпуса не захочет мне дать каких-либо предварительных указаний, если же командиру корпуса угодно будет дать мне таковые, пусть на вокзале в Жирардове меня кто-нибудь встретит, и я приеду в штаб корпуса.
На другой день на станции Жирардов меня встретил офицер и на автомобиле повез меня к командиру корпуса. У командира корпуса в кабинете сидел инспектор артиллерии Сидельников. Генерал Гурко, у которого в корпусе я был при первом моем выезде на фронт, принявший тогда меня очень хорошо, на этот раз сухо объявил:
- Вот вы разъезжаете и даете приказания - выставить вам там-то лошадь, говоря, что на обратном пути вы заедете в штаб. Я считаю это не совсем удобным.
Внимательно посмотрев на Сидельникрва, который опустил глаза, я ответил генералу Гурко.
- Ваше превосходительство, я повторяю вам то, что вчера говорил по телефону вашему инспектору артиллерии; если вам угодно дать мне какие-нибудь предварительные указания, то пусть меня кто-нибудь встретит на вокзале в Жирардове, и я приеду в штаб корпуса, а ес-
[115]
ли их не будет, то разрешите мне для избежания лишней траты времени проехать прямо до Францишкова, а на обратном пути явиться к вам с полным докладом. А насчет лошади, согласитесь сами, что такое большое расстояние от железной дороги до позиции вашей артиллерии я не могу по снегу идти пешком. Наконец, все это было просьбой, а не приказом. Из ваших же слов, ваше превосходительство, я вижу, что вам не так доложили о моей просьбе. Если у вас не будет никаких указаний, разрешите мне продолжать свою поездку.
- Пожалуйста.
Я поехал на позиции и увидел неладное. Батареи стояли в 5 верстах за пехотой. Около батарей были все хозяйственные пожитки и тут же находилась кухня - чай себе варят и обед готовят. Это были крепостники, они не понимали полевой службы, и их расположение являло полное непонимание полевой службы. Я им показал на карте места, где им следовало бы поставить батареи, разные же хозяйственные учреждения оставить сзади, а потом сказал:
- Я не вправе вам отдавать распоряжения. Если ваш инспектор артиллерии с моими указаниями согласится, а командир корпуса эти указания одобрит, тогда вам предложат их выполнить; если же такого приказания вы не получите, то поступайте так, как они прикажут.
В штабе корпуса я доложил Гурко:
- Батареи стоят очень далеко. Места, ими выбранные, совсем открыты.
Гурко возразил:
- Дальше Скорневицкого леса мы стрелять не можем, там ничего не видно, а на расстояние до леса и отсюда можно вести огонь. Если же тяжелая артиллерия окажется слишком близко к позиции, получится нехорошо. Вот ведь в 5-й армии орудия немцам оставили.
- Не надо равняться на оставляющих свои орудия, - сказал я.
Гурко живо спохватился:
- Да я не равняюсь на них.
Я высказал свое мнение:
- Будь я пехотным командиром, может и забыл бы о батарее, которая стоит в 5 верстах от меня, потому что я и звука ее не слышу. Если же батарея была в од-
[116]
ной версте от меня и своей боевой музыкой услаждала мой слух, такую матушку я бы не оставил на позиции!
Помимо того, я объяснил, что на таком расстоянии артиллерия вынуждена будет стрелять только полным зарядом, очень разрушительным для своих орудий, а если их попадут ближе, удастся применять уменьшенный заряд, который не разрушает орудия, дает крутую траекторию и бьет сверху вниз. Кроме того, снаряды в этом случае сильнее разрушают земляные укрепления.
- Наконец, ваше превосходительство, если 42-линейные батареи поместить сюда (указываю), то они возьмут во фланг окопы противника, не только зарывшись, в землю против фронта вашего корпуса, но и против 4-го корпуса, стоящего левее вас.
Он посмотрел, прикинул расстояние и, обращаясь к инспектору артиллерии, сказал:
- Совершенно верно говорит генерал. Прикажите сегодня же ночью переместить батарею на указанное им место.
Для полноты впечатления забегаю вперед. После этого случая я полагал, что мои встречи с генералом Гурко всегда будут холодны, так как думал, что он мной остался недоволен. В первый раз после этого я его встретил как заместителя начальника штаба верховного-главнокомандующего во время болезни генерала Алексеева. Вторая встреча произошла на Нарочском направлении, где он командовал уже 5-й армией, и куда я был командирован из ставки в качестве генерала для поручений при верховном главнокомандующем. Третья встреча была тогда, когда он был назначен моим прямым начальником - главнокомандующим Западным фронтом. Во всех этих случаях он бывал ко мне чрезвычайно внимательным.
Штаб 5-й армии в апреле 1915 года находился в г. Ломже. В районе этой армии был расположен дивизион 6-дюймовых осадных пушек завода Шнейдер-Крезо. Это были очень мощные и меткие орудия, но в войсках ими пользоваться не умели. Я поехал в Ломжу, чтобы дать указания для правильного использования этих орудий. В штабе мне сказали, что командующий армией генерал Плеве каждой из своих дивизий дал по одной такой пушке, одну батарею целиком передал 4-й дивизии и при этом предупредил начальника дивизии:
[117]
- Если вы не будете стрелять, то я у вас ее отберу.
И вот, по требованию начальника дивизии, эти 6-дюймовые пушки стали стрелять по совершенно пустым целям на дальнее расстояние. Был случай, когда стреляли по двум-трем повозкам обоза, идущим по шоссе на расстоянии, недоступном для этих орудий.
Я выразил свое возмущение начальнику штаба армии генералу Миллеру (тот самый Миллер, который в дальнейшем возглавлял в Париже военную организдацию белых эмигрантов). Он ответил, что это требование командующего армией.
- Вы знаете, какой он упрямый. С ним ничего нельзя сделать.
- Пойдемте к нему, - предложил я, - может быть, мне удастся его убедить в нецелесообразности такого распоряжения.
Мы явились к генералу, больному, почти слепому, сидящему в мягком низком кресле, заложив правую ногу через левую. Я ему доложил, что в 4-й дивизии и вообще в его армии неладно поступают с ценными орудиями. Орудия принесут гораздо больше пользы, если их поставят вместе или, по крайней мере, по два орудия. Тогда и хозяйство их не будет расстроено, теперь люди стоят друг от друга за несколько верст, их даже трудно кормить. Они ведут огонь по пустяковым целям, вместо того, чтобы поражать противника и прочие постройки, с которыми другие наши пушки бороться не могут.
- Поэтому, ваше высокопревосходительство, - заключил я, - было бы очень хорошо, если бы вы нашли возможным запретить дивизиям попусту выпускать дорогие снаряды и портить еще более дорогие орудия.
Он быстро перекинул левую ногу через правую и крикнул в сторону Миллера:
- Не стрелять!
Я его поблагодарил, а перед уходом напомнил:
- Я ваш ученик по Михайловскому артиллерийскому училищу. Когда я был в старшем классе в 1885-1886 учебном году, вы являлись руководителем наших практических занятий по тактике.
У него лицо совершенно изменилось. Он повеселел, протянул мне руку и сказал.
- Очень рад. Очень рад.
[118]
В Ломже я сильно заболел гриппом и принужден был лечь в постель. Вдруг получаю телеграмму: "Немедленно возвращаться в штаб фронта". Приезжаю. Оказывается, Рузский заболел и ушел на временный отдых. Главнокомандующим назначен генерал Алексеев, и он пожелал меня увидеть, чтобы узнать, зачем я здесь, так как по штату такой должности не было.
Находившиеся в моем распоряжении полковники Чернопятов и Энден были этим сильно взволнованы, так как генерал Алексеев и их спросил, зачем они здесь.
Я явился к Алексееву. Он очень любезно и деликатно спросил: "Чем вы тут заняты?" Я ему подробно рассказал о своей деятельности на фронте 1-й и 2-й армии, показал написанные мной инструкции для действий дивизиона 6-дюймовых пушек завода Шнейдер-Крезо и для пользования в траншейной войне малокалиберными морскими орудиями, снятыми с судов.
На другой же день он послал в ставку следующее ходатайство: "По встретившейся надобности, прошу учредить в порядке верховного командования при мне должность генерала для поручений по артиллерийской части и на эту должность назначить генерал-майора Шихлинского".
Пришел ответ за подписью дежурного генерала Кондзеровского о том, что такая должность "Положением о полевом управлении войск" не предусмотрена. Алексеев обратился повторно, написав: "Если главнокомандующий фронтом находит нужным просить о чем-нибудь, то он прежде, видимо, обдумал вопрос всесторонне; что такой должности нет в "Положении о полевом управлении войск", вероятно, главнокомандующему известно. Настаиваю на своей просьбе и прошу вас о ней доложить верховному главнокомандующему".
Через несколько дней в штабе фронта был получен приказ верховного главнокомандующего, в котором в параграфе 1 вводилась просимая должность, а в параграфе 2 на эту должность назначен был я. Таким образом, я остался на фронте.
Следующий мой выезд на фронт имел особый характер. Я обратил внимание на то, что слабым местом нашего фронта являются стыки между частями и соединениями, и что немцы особенное давление оказывают именно на эти участки. При отходе наши войсковые началь-
[119]
ники часто обвиняют друг друга. Один говорит: мой левый сосед ушел, открыл мой левый фланг, и я принужден был отступить, другие заявляют, что раньше ушел правый сосед, оголил его правый фланг, и он принужден был отойти.
Я на это обратил внимание главнокомандующего и доложил ему, что можно было бы, изучив местность на стыках, организовать взаимодействие артиллерии соседних соединений и частей для обороны этих стыков. Он это одобрил и сказал, что это полезно даже и между фронтами Западным и Юго-Западным. Списались с главнокомандующим Юго-Западным фронтом генералом Ивановым. Мне разрешили объехать весь фронт его правофланговой 4-й армиии под командованием генерала Эверта.
В этой армии за день до моего приезда произошла очень интересная стрельба, но, к сожалению, я на ней не присутствовал. Сюда приехал американский офицер-артиллерист, который интересовался стрельбой русской артиллерии при удалении командира батареи от своей батареи на значительное расстояние. Такого рода стрельба была развита в нашей артиллерии после японской войны. В других государствах не верили в ее целесообразность. В это время полубатарею одной из батарей 2-й гренадерской артиллерийской бригады понадобилось перевести на новую позицию, и это было исполнено в присутствии американца. Полубатарея стала на новую позицию. Командир батареи стоял на наблюдательном пункте, левее своей полубатареи, на вершинке. Американец заинтересовался стогом сена, находящимся впереди, в расположении неприятеля, и просил командира батареи, не подходя к своей батарее, открыть огонь по этому стогу. На это командир ответил:
- С прежней позиции, где стояла полубатарея, мы уже стреляли по хутору, около которого стоит этот стог, и данные нам известны. Мы можем сейчас же эти данные трансформировать для новой позиции и открыть огонь.
Тот даже рот разинул.
- Разве это возможно?
- Да, мы это делаем. У нас записано, по какой цели и при каких данных мы стреляли.
[120]
Командир взял карандаш, на бумажке сделал маленький чертеж и показал на карте:
- Видите, мы переместились на 400 саженей левее прежней позиции. Это соответствует для данной дистанции до цели двадцати делениям угломера, и, кроме того, новая позиция на сто саженей ближе к стогу, чем прежняя, а это соответствует пяти делениям прицела. Если я теперь прикажу навести на прежнюю точку наводки, которая находится сзади, то я должен командовать не 250, а 270 по угломеру и прицел поставить не на 100 делений, а на 97. Вот при этих данных мы откроем огонь, а если в стог не попадем, то произведем поправку по наблюдениям.
Первым же выстрелом подожгли стог. Американец был поражен.
Как командующему 4-й армией, так и главнокомандующему фронтом я привез богатый материал для усилений обороны стыков между частями с помощью артиллерийского огня.
Вслед затем я был командирован в 3-ю армию, которой командовал генерал Леш, где посетил гвардейский корпус и 9-й корпус. Последним командовал болгарский генерал Радко Дмитриев. С ним я раньше встречался. Однажды в "Обществе ревнителей военных знаний" был устроен доклад на большую военную тему, в дискуссии участвовал и я. Мое выступление вызвало одобрение аудитории, и мне аплодировали.
Во время перерыва ко мне подошел маленький черненький штатский в черной паре и на чистом азербайджанском языке, обратясь ко мне, сказал:
- Я о вас и раньше слышал, а теперь рад, что познакомился. Я - Радко Дмитриев.
Это было до войны. Радко Дмитриев был тогда посланником Болгарии при российском дворе. Во время войны, когда Болгария выступила против России, своей вековой спасительницы, Радко Дмитриев вышел из болгарского подданства и перешел в русское, попросив дать ему какое-нибудь назначение. Он был назначен корпусным командиром. Как болгарин, он хорошо знал турецкий язык, но эмигрировав в Россию, долго служил в Тифлисе, где изучил азербайджанский язык. Он окончил в России Академию генерального штаба. По вступ-
[121]
лении на болгарский престол Фердинанда Кобургского он вернулся на родину.
Приехав в штаб 9-го корпуса, я предполагал, что опять буду беседовать с корпусным командиром на родном языке, но начальник штаба корпуса мне сообщил что командир болен, лежит в постели и, к сожалению, меня принять не может, но приказал в точности записать все мои пожелания и непременно привести их в исполнение.
Я сказал, что желаю видеть только расположение тяжелой артиллерии. Он дал мне и моему спутнику, морскому офицеру Донканту, верховых лошадей, офицеpa-проводника и двух вестовых.
Недалеко от штаба шоссейная дорога пересекла железную дорогу, а вблизи этого перекрестка дорог находилась железнодорожная станция. В этом месте железная дорога делала поворот в сторону противника и образовала тупой входящий угол. Тяжелую артиллерию следовало бы расставить в этом месте так, чтобы она полукругом обнимала пересечение дороги с железнодорожными станциями. Но они взяли артиллерию и скучили всю вместе в сторону от этого важного пункта Я показал командиру тяжелого дивизиона место, где следовало бы поставить батарею, и сказал:
- Из штаба корпуса вам дадут знать, исполнять это или не исполнять.
Затем я вернулся в штаб. Начальник штаба доложил мне, что командир корпуса шлет мне привет и еще раз крайне сожалеет, что не может лично со мной переговорить, а указания мои будут исполнены сегодня же.
Как я потом узнал, оказалось, что герой Балканской войны совсем не был болен и вовсе не лежал в постели, а сидел за письменным столом и занимался делами, принять же он меня не мог потому, что у него на голову и на усы были наложены повязки с краской.
Вернувшись в штаб армии, на другой же день я поехал в расположение 14-го корпуса, которым командовал генерал Цуриков. Тут меня ожидал другой курьез. После беседы с командиром корпуса и моих замечаний я встал, чтобы попрощаться, но генерал Цуриков попросил остаться пообедать с ним. Я спросил:
- Вы, кажется, вегетарианец?
- Нет, нет. Я ем все. Я совершенно здоров.
[122]
Тогда я сказал:
- Я благодарю вас, но обедать не останусь, хотя я думал, что смогу разделить с вами трапезу. Я вегетарианец.
И ушел. Я знал наверняка, что генерал Цуриков строгий вегетарианец и жестоко страдает желудочными болезнями. Скрыл он это от меня, как от лица, находящегося при главнокомандующем.
Вернувшись в Холм, я сообщил командующему армией все усмотренные мной недостатки. Между прочим, я сказал, что тяжелую артиллерию ставят не на подходящих местах, что ее нужно располагать на вероятном, месте наступления противника или таких местах, которые мы непременно хотим удержать в своих руках.
По возвращении из 3-й армии я представил главнокомандующему доклад о следующем. Часто пехота, понесшая очень большие потери, снимается с позиции и отводится на отдых, с нею вместе снимают и артиллерию. Это я считаю нецелесообразным, так как обычно артиллерия не бывает истрепана в той мере, как пехота. Отводя ослабленную пехоту назад для отдыха, артиллерию следует оставить на позиции и снять только после того, как под прикрытием ее огня новая дивизия со своей артиллерией займет позицию, оставленную отводимой частью, артиллерию же этой последней можно вывезти и применить в другом месте или для оказания более сильного нажима на противника, или для сопротивления его наиболее сильному нажиму. Когда же отведенная назад пехота оправится, то ее вновь введет в бой в том районе, где работает приданная ей артиллерия.
Это мое предложение, как и указания о тяжелой артиллерии, было одобрено главнокомандующим, и приказано было объявить его к руководству во всех армиях фронта.
Когда решили эвакуировать крепость Ивангород, главнокомандующий приказал мне отправиться туда, выбрать по своему усмотрению два крупнокалиберных орудия и поставить их в районе 16-го армейского корпуса для обстрела города Масиевицы и разрушения вражеского наблюдательного пункта. Город был занят немцами, колокольня церкви была единственным наблюдательными пунктом, откуда разглядывалось расположение наших войск. От нас тоже была видна эта колокольня,
[123]
но не отовсюду, так как огромное пространство было занято густым высоким лесом.
Сначала я заехал в штаб 4-й армии, в состав которого входил 16-й корпус. Командующий армией генерал Эверт отнесся отрицательно к этой затее, но я сказал, что таков категорический приказ главнокомандующего, и я непременно возьму орудия из крепости. В штабе 16-го корпуса также считали, что лучшие орудия вывезти, иначе они попадут в руки немцев.
Комендантом крепости был инженер Алексей Владимирович Шварц - мой товарищ по обороне Порт-Артура. Я просил его дать мне список орудий, какие у него имеются, и отобрал два современных 6-дюймовых орудия образца 1904 года системы генерала Маркевича. Орудия эти я распорядился доставить в район 41-й дивизии, нашел подходящий наблюдательный пункт для корректировки огня.
Еще затемно я выехал на автомобиле и ранним утром был в штабе корпуса. Начальник штаба встал с постели и, накинув на себя летнее пальто, вышел ко мне и сказал, что командир корпуса спит; я попросил его посмотреть, может быть, он уже проснулся. Он сам открыл дверь, и оттуда послышался голос:
- Я не сплю.
Тогда я попросил начальника штаба, чтобы не беспокоить командира корпуса, передать, что орудия я уже получил и сейчас поставил в районе 41-й дивизии, близко к станции, чтобы не пришлось далеко тащить. Потом я просил дать разрешение по дороге заехать в артиллерийский полк и заказать там лошадей, передки и побольше людей, чтобы довезти пушки на лошадях до выбранного мной места. Когда я приехал на вокзал, то оказалось, что орудия уже на вокзале, но еще стоят на железнодорожной платформе. С пушками были присланы два юнца, безусые подпоручики. Я им сказал:
- Сгрузите платформы. Я вам укажу место, где их поставить, вы поскорее их поставьте. Это довольно длительная работа. Тут оставьте двух толковых людей, которые сказали бы солдатам полевой артиллерии, как надо спустить с платформы на полотно дороги эти пушки. Они все это вам сделают и свезут орудия туда, где будет у вас платформа.
[124]
Они заявили, что их пушки крепостные, запрягать их нельзя:
- Мы их по крепостным дорогам на канатах перетаскиваем.
Я подтвердил, что придут люди и приведут лошадей, которые и потащат пушки.
Я взял карту, положил на доску в виде стола и ориентировал по бусоли. После этого от выбранного мной места, которое на карте было обозначено, провел линию до колокольни города Масиевицы. На карте был нанесен не только весь город, но крестом отмечена и церковь. После этого по бусоли же я дал направление этим юношам, чтобы они среднюю линию платформы направили туда.
- Я поеду вам искать наблюдательный пункт, а вы пока ставьте платформы. Это работа длительная.
Это было в каких-нибудь 400-500 шагах от штаба дивизии. Я вошел туда и сказал начальнику дивизии генералу Широкову, что сейчас поставлю ему тут две могущественные пушки, и они разрушат наблюдательный пункт немцев. Он обеими руками схватился за свою седую голову и сказал:
- Боже мой, боже мой, опять обуза.
- Постараемся, чтобы это была не обуза, а помощь, - заметил я.
Затем я попросил дать мне какие-нибудь средства передвижения, чтобы поискать наблюдательный пункт. Он приказал подать мне легкую пролетку, запряженную одной лошадью. Я поехал, но оказалось, что всюду пески, и нам пришлось большей частью двигаться шажком. Было несколько песчаных бугров. Я туда и пешком заходил, и становился в своем экипаже, но ничего не видел. Наконец, я был обрадован встречей со знакомым генералом Ефтиным, командиром 41-й артиллерийской бригады и попросил его указать наблюдательный пункт, быть может оттуда удастся увидеть масиевицкий костел.
- Сегодня я не артиллерист, - ответил Ефтин.
- Как так?
- На меня возложено командование одним боевым участком, куда входят два пехотных полка, поэтому у меня артиллерийского наблюдательного пункта нет. Этот костел виден только из района расположения Авар-
[125]
ского пехотного полка. Видимо, там находятся все артиллерийские наблюдатели.
Когда я узнал, что туда надо ехать несколько верст, а мой экипаж тянет шажком, я, во избежание потери времени, попросил его:
- Соединитесь и спросите, связаны ли они со штабом дивизии.
- Не надо спрашивать, - сказал Ефтин. - Я соединяюсь со штабом дивизии, и вам туда ехать не надо.
Я вернулся назад. Платформы были готовы. Стоило только взглянуть, чтобы убедиться, - платформы свернуты влево. Подпоручики пытались сослаться на то, что они устанавливали по бусоли, но, конечно, я им указал ошибку.
- Как же вы ставите так свою платформу! Ведь мы вели бы огонь не в том направлении.
В это время из-за станции показалась артиллерийская запряжка и с ней вылезла первая пушка. Один из подпоручиков истошным голосом крикнул своему товарищу:
- Вова, Вова, гляди, наши пушки на лошадях едут!
Я засмеялся.
- Вот видите, а вы меня учили, что ваши пушки не могут ехать на лошадях.
Я попросил генерала Широкого, чтобы у телефона кто-нибудь стоял, так как нам будут давать наблюдения. Через минуту после открытия огня из этих орудий по колокольне, генерал Широков, начальник 41-й дивизии, сообщил по телефону:
- На полверсты снаряд не долетел.
Я приказал поднять орудия на полградуса. Подняли. Сделали второй выстрел. Ждем. Через некоторое время генерал Широков говорит:
- Колокольня разрушена.
Это вызвало большое ликование.
В середине июля было решено перевести штаб главнокомандующего в Волковыск. Предполагалось в 2 часа ночи выехать со станции Седлец. Поезд главнокомандующего стоял на запасном пути в стороне от станции. В 12 часов ночи его подали на станцию. В Седлеце оставался только комендант штаба со своим управлением на месте поезда главнокомандующего стоял вагон пер-
[126]
вого класса. Комендатура должна была переехать на другой день и перевезти с собой все имущество штаба.
За час до нашего отправления, а именно в час ночи мы услышали звук трех взрывов, одного за другим. Оказалось, что прилетел немецкий самолет и сбросил три бомбы в том месте, где ранее находился штаб главнокомандующего. Полагаю, что немцы имели точные сведения не только о том, что мы переедем, но и о времени переезда, но, к счастью, нас уже не застали.
Из Волковыска я выезжал на фронт 1-й армии, которая вела бои на Вышковском направлении. Здесь немцы, переправившись через реку Нема, оказывали сильное давление на наши войска, но 3-й армейский корпус лихим ударом в правый фланг немцев остановил их наступление.
Но тут обнаружилась какая-то каменная стена, в которой немцы сделали амбразуру, поставили против нее пулемет и обстреливали дорогу.
Приехав в штаб 5-го корпуса, я услыхал об этой стенке. Узнав, где тяжелый дивизион, прибывший сюда вчера, я верхом отправился к нему. Меня встретил командир батареи, капитан с подозрительно бегающими, не внушающими доверия глазами. Его орудия стояли между голыми стволами сосен на опушке леса безо всякого прикрытия. Я спросил его:
- Где же ваш наблюдательный пункт?
- Впереди, против этой каменной стены.
- Вы там были?
Он со смехом ответил:
- Гм, разве туда пойдешь... Там наблюдательный пункт в 250 шагах от пулемета, который стреляет разрывными пулями.
- Но ваш наблюдатель там?
- Там.
- И его не разорвало?
- Нет.
- Так почему же вы думаете, что вас непременно разорвет? А если бы вы сами увидели это своими глазами, то дело выиграло бы.
Очевидно это мое указание на него мало подействовало. Он продолжал:
- Пехотное начальство требует от нас огня гранатами по ничтожным целям. Они ведь ничего не понимают.
[127]
Мы заряжаем шрапнелями и здорово стреляем, а они думают, что это гранаты.
Дальше он рассказал, что теперь уже не так опасно на наблюдательном пункте потому, что стена уже пробита.
- Чья батарея пробила?
- Моя.
- А когда вы здесь стали?
- Сегодня утром.
Ну, думаю, хорошо, значит. Я подъехал к командиру дивизиона и сказал ему:
- Ваш капитан мне сейчас сделал очень нескладный доклад. Я ему ничего не сказал, я говорю это вам. Оказывается, вы обманываете пехотных начальников, и об зтом ваши офицеры хвастливо мне докладывают, полагая, что я как артиллерист их поддержу. Но по-моему, это чистый обман, и этого не следует делать. Если вы, полковник, находите, что к вам предъявляют несерьезные требования, то вы как специалист обязаны убедить пехотного начальника в том, что невыгодно тяжелую гранату пускать на такие легкие блиндажи. Если же вы не сумеете убедить, значит вы не заслужили их доверия. Полагаю, что хвалиться тут нечем.
Потом, смотрю, стоит штабс-капитан. Спрашиваю:
- А вы кто?
- Я, - говорит, - командир 2-й батареи.
- А где ваша батарея?
- Здесь, ваше превосходительство.
Его позиция была на пашне сжатого хлеба, сложенного в виде кубов, и я видел только копны. Оказывается, он свои орудия замаскировал под копны, сверху накрыв снопами.
Я одобрил все распоряжения этого штабс-капитана и спросил его:
- Вы, вероятно, еще не успели стрелять?
- Я открывал огонь и получил "вилку" по эта стенке. Мои снаряды стали ложиться с одной и с другой стороны.
- Ваша фамилия?
- Потемкин.
Когда я сказал полковнику, что поеду на наблюдательный пункт, он пытался отсоветовать:
- Там очень опасно.
[128]
Но я поехал с адъютантом.
Приближаясь к той дороге, на переднем конце которой был наблюдательный пункт, я услыхал около себя выстрел, по-видимому, из крупнокалиберного орудия. Повернули туда, оказалось, что в кустарнике расположена легкая гаубичная батарея подполковника Пловского. Я спросил, куда он стреляет. Он указал мне на карте немецкие окопы.
- А ваш наблюдательный пункт впереди?
- Да. Я сам не вижу, оттуда мне сообщают.
- А по стенке стреляли?
- Стреляли, только вчера.
Я попрощался с ним и поехал дальше. Когда мы въехали в рощу, сейчас же услышали звук ружейных выстрелов и падение пуль. Одни падали на землю, а другие ударялись в стволы сосен. Мы слезли с лошадей, ставили их здесь, а сами с адъютантом пошли вперед. Дошли до наблюдательного пункта. Там была выкопана яма, прикрытая сверху настолько, что ружейной пулей ее не пробьешь. Здесь находились офицер и пять солдат разных батарей. Я спросил у них:
- Когда пробита эта брешь?
- Вчера.
- Какая батарея пробила?
- Подполковника Пловского.
Между тем, подполковник Пловский даже не сообщил из скромности, что им пробита брешь.
Я приказал наблюдателю батареи того капитана, который вызвал во мне подозрение, по телефону передать мой приказ, чтобы он двумя выстрелами показал свою последнюю "вилку". Выстрелов не последовало, хотя приказание было передано. Прошло пять минут. Я приказал спросить, что же не стреляют. Через несколько минут телефонист доложил:
- Ваше превосходительство, не отвечают. Наверное провод порван.
Очевидно у него и "вилки" не было, и он, теперь боялся стрелять, чтобы не осрамиться.
Тогда я наблюдателю штабс-капитана Потемкина приказал показать мне двухделенную "вилку". Тот показал. Причем один снаряд упал по ту сторону стены, а другой по эту сторону и настолько близко, что стенку обдало пылью.
[129]
Я приказал прекратить огонь и вернулся к командиру дивизиона. Тут же был Потемкин и незадачливый капитан. Потемкину я подал руку и сказал:
- Вы отлично пристрелялись и прекрасно устроили свою батарею, а брешь в стене пробита вчера подполковником Пловским, который скромно об этом умолчал. Я это узнал только на наблюдательном пункте, где находится и ваш наблюдатель.
Затем я обратился к командиру дивизиона:
- Если свыше будет требование представить командиров к наградам за вышковское дело, то представьте штабс-капитана Потемкина, а мне напишите, я прослежу.
Я повернул лошадь, чтобы уехать, но затем резко остановился, повернулся через плечо к капитану и сказал:
- А вы, капитан, не пугайте заезжих генералов разрывными пулями, и знайте, что в штабе главнокомандующего фазанов нет, а проверять к вам приезжают настоящие генералы.
И уехал.
Вскоре наш штаб перешел на станцию Барановичи. В это время немцы прорвали наш фронт у Свенцян и направились на Борисов, угрожая обходом Минска. Главнокомандующий генерал Алексеев сосредоточил против них огромное количество войск, которые следовали большей частью по грунтовым дорогам, так как железная дорога не могла справиться с такими большими перевозками в короткое время. Тем не менее, сосредоточение совершено было быстро, и немцы, атакованные нашими корпусами, принуждены были отступить верст на 50. Таким путем свенцянский прорыв был ликвидирован, и мы вынудили немцев перейти к позиционной войне.
Когда немцы подошли к крепости Ковно и подвергли ее жестокой бомбардировке, комендант крепости генерал Григорьев посылал непрерывные донесения главнокомандующему о тяжелом положении крепости. Главнокомандующий сказал, что, вероятно, придется эвакуировать ее, и приказал мне съездить туда для того, чтобы наметить орудия, которые можно было бы увезти для использования в другом месте.
[130]
Здесь я убедился, что люди, возглавлявшие оборону Ковно, недостаточно стойки для того, чтобы удержать ее на долгое время. Уезжая в штаб фронта, я предварительно указал, какие орудия надо будет эвакуировать, так как они могут пригодиться на фронте.
Вскоре Ковно, а за ним и Гродно были нами оставлены. Таким образом, в тылу армии образовался огромный резерв крепостных орудий старого типа, но по своим боевым качествам вполне пригодных и в настоящее время. Я задумал образовать из них тяжелую полевую артиллерию впредь до изготовления тяжелых орудий современного типа и подал 19 августа 1915 года главнокомандующему соответствующий проект.
Я предложил создать тяжелые артиллерийские бригады из орудий образца 1877 года калибром в 4,2 дюйма и в 6 дюймов. В каждой бригаде организовать два дивизиона по три батареи в каждом. Первые батареи дивизиона должны состоять из орудий в 4,2 дюйма, а вторые и третьи батареи - из 6-дюймовых пушек. Для запряжки применить к ним осадные передки, если же их будет недостаточно, то воспользоваться осадными передками, захваченными на Юго-Западном фронте у австрийцев; на орудия поставить угломеры образца 1900 года; на колеса надеть так называемые башмаки Соколова, дающие возможность продвигаться по рыхлой почве и облегчающие стрельбу без платформы; приспособить к орудиям компрессоры для стрельбы без платформы и без откатных клиньев.
Генерал Алексеев одобрил этот проект. В это время произошла перемена в верховном командовании. Великий князь Николай Николаевич был назначен наместником Кавказа и главнокомандующим Кавказского фронта. Верховное командование взял в свои руки император, и начальником штаба к себе призвал генерала Алексеева. Главное командование Западным фронтом перешло в руки генерала Эверта.
Генерал Алексеев поручил мне выехать в тыловые районы и собрать необходимые орудия для формирования этих частей. Мой вагон подали на станцию Барановичи.
Орудия, вывезенные нами из остальных крепостей, были развезены по всей европейской части России, некоторые из них дошли даже до Оренбурга, но большин-
[131]
ство орудий было сосредоточено в Можайске и в его районе. Тут я выбрал 56 орудий калибром в 4,2 дюйма и 112 орудий калибром в 6 дюймов. Из них было предположено сформировать 7 артиллерийских бригад.
Выбрали еще 16 шестидюймовых пушек образца 1904 года и из них предполагали образовать два осадных дивизиона по две батареи в каждом; затем выбрали 4 шестидюймовых пушки Канэ и решили из них образовать две двухорудийные батареи позиционного типа. Весь личный состав эвакуированных крепостей был в Москве во главе с комендантом Брест-Литовской крепости генералом артиллерии Лаймингом. Я явился к нему и сказал о том, что предложил сформировать из старых крепостных орудий соединения полевой тяжелой артиллерии, что начальником штаба верховного главнокомандующего это одобрено, и на него будет возложена организация этих новых частей.
- Техническую помощь, - заявил я, - вы получите от начальника артиллерии Московского округа генерал-лейтенанта Атабекова, которому я сейчас напишу об этом от имени начальника штаба верховного главнокомандующего.
После этих предварительных указаний я уехал в Петроград, где обратился к начальнику Главного артиллерийского управления генералу Маниковскому, чтобы он теперь же отпустил в распоряжение генерала Лайминга угломеры, башмаки Соколова и компрессоры, хотя бы на одну третью часть орудий.
Из Главного артиллерийского управления я поехал в Главный штаб, где обратился к генералу князю Туманову, заведывавшему ремонтом кавалерии и артиллерии и снабжением их конским составом. Я ему заявил о необходимости предоставления лошадей для формируемой артиллерии. Он ответил, что охотно исполнит мою просьбу при первой же возможности. После этого я вернулся к себе.
Новый главнокомандующий генерал Эверт принял меня очень радушно. Через несколько дней получили телеграмму от генерала Рузского с просьбой командировать генерала Шихлинского хотя бы на две недели в его распоряжение для выбора места под береговые батареи на Эстляндском побережье. Генерал Эверт ответил, что "пребывание генерала Шихлинского необходимо".
[132]
На другой или на третий день после этого была получена телеграмма от начальника штаба верховного главнокомандующего: "Командировать генерала Шихлинского во вверенный мне штаб". Генерал Эверт опять приказал ответить отказом. Начальник штаба доложил, что не считает это удобным: Шихлинский работал с генералом Алексеевым, который его хорошо знает. Очевидно сейчас есть необходимость в его присутствии около него и он как представитель высшей инстанции может даже перевести генерала Шихлинского к себе; если же командировать только на время, то есть еще надежда, что его вернут нам.
Меня направили в ставку. Генерал Алексеев поручил мне поискать, где можно найти для формируемых частей осадные передки и конскую амуницию, в чем у нас ощущался недостаток.
Зная, что трофеи, захваченные на Юго-Западном фронте, сосредоточены в киевском арсенале, я поехал в Киев. Там действительно я нашел массу осадных передков и приказал отправить в распоряжение генерала Лайминга или генерала Атабекова в Москву необходимое количество передков.
Далее, я знал, что в Харьковском районе предполагалось провести конно-железную дорогу, но потом от этой затеи отказались. Однако для лошадей была заготовлена амуниция, которая хранилась около Харькова. Поехав туда, я нашел склад, где были хомуты и постромки, но не отыскал шлей, необходимых для артиллерийской упряжки. Я распорядился хомуты и постромки, оказавшиеся вполне пригодными для артиллерийской упряжки, отправить также в Москву. Осведомив затем генералов Лайминга и Атабекова о сделанных мной распоряжениях, я вернулся в штаб верховного главнокомандующего.
Здесь мне дали приказ верховного главнокомандующего от 31 октября 1915 года о том, что при верховном главнокомандующем учреждается должность генерала для поручений артиллерийской части с правами начальника дивизии в чине генерал-лейтенанта и на эту должность назначается генерал-майор Шихлинский.
Мной были поданы два проекта о командном составе формируемой артиллерии. Командиров батарей и всех младших офицеров в них я предлагал наметить из чис-
[133]
ла крепостных артиллеристов, командиров же дивизионов и бригад, по меньшей мере, наполовину - из числа полевых артиллеристов, так как крепостные артиллеристы не имеют понятия о тактике полевого боя, тактически управлять огнем своих батарей и располагать их по задачам они не в состоянии. Далее я писал, что из полевой артиллерии нужно назначить таких офицеров, чтобы они сразу импонировали крепостным артиллеристам, как действительно знающие артиллерию люди. Надо, чтобы это были офицеры из числа окончивших академию или офицерскую артиллерийскую школу, известные своей прошлой деятельностью, или же боевые офицеры, получившие в нынешнюю войну награды. При этом я приложил список полковников, выдвигаемых мной из среды полевых артиллеристов на эти должности. Каждому из указанных мной лиц была дана обстоятельная аттестация.
Начальник штаба верховного главнокомандующего одобрил все мои предложения и добавил:
- Поезжайте опять в Москву и внушите все ваши идеи генералам Лаймингу и Атабекову, так как практическое претворение в жизнь является их делом.
Исполнив это приказание, я заехал в Минск, где стоял штаб Западного фронта, представился на прощание главнокомандующему, забрал свое имущество и приехал в Ставку.
С начала кампании и до весны 1915 года бывший генерал-инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович болел ревматизмом и выехать на фронт не мог. Это его очень тяготило. В один из моих приездов в Петроград он просил меня навестить его. Во время свидания он сказал мне, что переносит больше нравственных мук, чем физических, так как он живет и дышит артиллерией, а в трудную для артиллерии минуту находится вдали от нее. В октябре он стал поправляться и просил царя дать ему работу на театре военных действий. Просьба его была удовлетворена. Он был назначен полевым инспектором артиллерии. Прежде чем выехать на фронт, он организовал управление. Начальником этого управления был назначен нынешний доктор военных наук, профессор Евгений Захарович Барсуков. Этот выбор был наиболее подходящим. Е. 3. Барсуков, окончив Академию генерального штаба, остался в ар-
[134]
тиллерии и всю дальнейшую службу провел в Главном артиллерийском управлении и при генерал-инспекторе артиллерии. Последней его должностью в течение нескольких лет была должность генерала для поручений при генерал-инспекторе артиллерии, т. е. при том же Сергее Михайловиче. Поэтому он был в курсе дел Главного артиллерийского управления. Человек с широким тактическим кругозором, он и на артиллерию умел смотреть с точки зрения ее тактического применения на полях сражений. В мирное время Е. З. Барсуков руководил тактическими занятиями в Офицерской артиллерийской школе, а в последнее время он безотлучно находился на полигоне этой школы.
Кроме того, великий князь избрал себе трех генералов для поручений и трех штаб-офицеров. С этим управлением Сергей Михайлович приехал в Ставку 5 января 1916 года. После представления государю и свидания с Алексеевым, он попросил последнего разрешить мне работать в его управлении. Алексеев согласился. Оба они были такого мнения, что меня, как занимающего высшую должность, не следует переводить в его управление, а только разрешить сотрудничать. Когда мне об этом сообщили, я выразил удовлетворение. Для того чтобы пояснить характер моей работы в Управлении полевого инспектора артиллерии, приведу как пример первую же данную мне задачу.
Старший брат Сергея Михайловича - Александр Михайлович - ведал во время войны авиацией и находился со своим штабом в Киеве. Он прислал своему брату-артиллеристу на заключение проект правил стрельбы артиллерии с помощью летчиков-наблюдателей. Сергей Михайлович написал красным карандашом на этом проекте: "Прошу Али Ага ознакомиться и дать мне свое заключение". Я ознакомился, затем отложил в сторону, сам написал совершенно новую инструкцию и представил ее. Он на этой инструкции наложил резолюцию: "Перепечатать, дать мне на подпись". Затем эта инструкция была отправлена Александру Михайловичу, и ею начали пользоваться.
26 ноября, в день праздника Георгия Победоносца, были большие торжества. Из всех частей армии и флота вызвали представителей - георгиевских кавалеров, офицеров и солдат. Таким образом, собралось огромное
[135]
число приглашенных. После парада для всех приглашенных был устроен обед. Среди прибывших с Кавказа был капитан - князь Вашакидзе, взявший в плен турецкого корпусного командира со всем его штабом.
За обедом царь подозвал его к себе и приказал рассказать, как он это сделал. Оказывается, у него под командой была только одна рота. Он расставил группы по гребню высот, окружавших котловину, где был расположен турецкий штаб. В штабе была охрана с пулеметами, гораздо сильнее, чем рота капитана Вашакидзе, но последний с несколькими солдатами пошел прямо на штаб, обратился к паше, показал на свои группы и сказал:
- Вы окружены, прошу сложить оружие.
Они сдали оружие. После этого Вашакидзе сказал какими частями он командует, причем названия их oн выдумал, так как у него, кроме роты, ничего не было. Когда он повел пленных, его группы, по заранее установленному порядку, располагались вдоль дороги, по которой он возвращался. Когда паша увидел, что у него кроме этой роты, ничего нет, он воскликнул: "Ах, шейтан!" Этот рассказ царю очень понравился. По окончании обеда государь поздравил всех прибывших штаб-офицеров с производством в следующий чин.
Среди георгиевских кавалеров был один азербайджанец - ротмистр нижегородского полка Теймур Новрузов, отличившийся в первом же столкновений с немцами на второй день после объявления войны, когда наша конница под командой генерала Гусейнхана Нахичеванского разбила немецкую конницу. В этом сражении Новрузов атаковал спешенную конницу немцев и захватил две тяжелые пушки, за что и был награжден Георгиевским крестом.
В декабре этого года крупным событием была операция по прорыву немецкого фронта в районе озера Нарочь. Эта операция известна под названием "Нарочской". Выполнение этой операции было возложено на 4-ю армию, которой командовал генерал от инфантерии Рагоза. Он послал туда много корпусов, много тяжелой артиллерии, массу огнестрельных припасов, но все-таки операция не удалась.
Генерал Рагоза вместо того, чтобы взять операцию в свои руки, передал ее выполнение командиру 1-го Си-
[136]
бирского корпуса генералу Плешкову и ему подчинил несколько других корпусов для нанесения главного удара.
Дело в том, что в корпусе нет аппарата для управления несколькими корпусами, а в штабе армии есть такой аппарат в лице генерал-квартирмейстера и его управления. Корпусной командир перед лицом других корпусных командиров не может пользоваться таким авторитетом, каким пользуется командующий армией.
Наконец, ни один из корпусов не может знать обстановки на всем фронте, подлежащем атаке так, как это известно штабу армии, давно находящемуся здесь и тщательно изучившему весь свой фронт.
Поэтому я полагал, что можно было предвидеть неудачу. Во всяком случае под личным командованием командующего армией всякая операция прошла бы лучше, чем она прошла под командой генерала Плешкова. Я полагал, что генерал Рагоза также это понимал не хуже меня, но, боясь ответственности за операцию, чего вообще боялись все наши крупные начальники, он переложил ее на чужие плечи. К сожалению, главнокомандующий генерал Эверт, знаток военного дела, посмотрел на это сквозь пальцы - как до начала операции, так и после нее он не подверг генерала Рагоза должной критике потому, что очень доверял ему и верил в его способности.
После окончания этой операции великий князь выехал в штаб Западного фронта в город Минск, куда созвал всех крупных артиллеристов, участвовавших в этом деле, для разбора их действий при подготовке операции и при ее выполнении. С собой он взял Е. З. Барсукова и меня.
Из этого разбора выяснилось, что о подготовке артиллерии не могло быть и речи, так как громадная масса артиллерии прибыла на поле сражения слишком поздно и не имела возможности в достаточной степени ориентироваться в обстановке. Артиллерийская подготовка шла самотеком; инспектор артиллерии 1-го Сибирского корпуса генерал Закутовский, обязанный объединить действия артиллерии всех корпусов, не имел достаточного времени, чтобы изучить обстановку и выполнить такую ответственную задачу. Великий князь пришел к заключению, что артиллерию подвели, не дав
[137]
ей возможности тщательно подготовиться к предстоящему сражению. С этим мы вернулись обратно в Ставку.
После этого из Штаба верховного главнокомандующего мне была дана задача объехать весь фронт, где проводилась Нарочская операция, и привезти точные сведения о действии артиллерии. Собранные мной сведения я изложил в обширном докладе и представил генералу Алексееву. Он велел его напечатать в виде брошюры и отправить на фронт - всем армиям, корпусам и дивизиям, как руководящее указание.
Прошло еще немного времени и я загрустил. Пока не было Управления полевого инспектора артиллерии, я считал себя в Ставке человеком нужным, но после приезда Управления положение изменилось. Начальник Управления и его помощники были известными артиллеристами, сплоченными в дружный коллектив, а я бегал то в Штаб верховного главнокомандующего, то в Управление. На поле действия я был бы более полезен.
В феврале 1916 года я обратился к великому князю с просьбой разрешить мне уехать из Ставки на фронт, так как тут я бесполезен. Сказав, что я ошибаюсь, считая себя бесполезным, он, однако, заявил:
- Но не думайте, что мне легко видеть каждый день ваше кислое лицо за завтраком и обедом и чувствовать, что виной этому я. Поэтому, если вы уже решили ехать, скажите, куда вы хотите.
Я выразил пожелание:
- Вам покажется это слишком большим требованием, так как я никогда в гвардии не служил, однако, попросился бы в гвардейский корпус, где находится генерал Безобразов, который при каждой встрече напоминает, что ждет меня.
На это великий князь возразил:
- Что вы, Али Ага. Если вы отсюда уйдете инспектором артиллерии корпуса, то никто вам не поверит, что вы сами ушли, а скажут, что вас выжили.
- Я ведь и бригадой не командовал, и это для меня очень высокая должность, - возразил я.
- Для меня ценз не имеет значения, - сказал Сергей Михайлович.
- В таком случае я хотел бы пойти в 1-ю армию инспектором артиллерии.
Он спросил начальника Управления:
[138]
- Кто там у нас представлен на эту должность?
Выяснилось, что генерал Вартанов. Тогда я наотрез отказался от этой вакансии, так как генерал Вартанов - бывший мой командир, и мешать ему я не хотел.
Мне предложили должность инспектора артиллерии 5-й армии, командующим которой был генерал Гурко. Я сразу согласился.
- Ну, теперь, Али Ага, - сказал великий князь, - идите к генералу Алексееву и с ним говорите, ведь вы мне не подчинены. Я выразил только согласие не мешать вам, так как вижу, что вы здесь страдаете.
Я пошел к Алексееву и рассказал ему о переговорах с Сергеем Михайловичем.
- Вы напрасно думаете, что тут вы не нужны, - ответил Алексеев, - вы мне очень нужны, и я вас не отпущу.
- Это меня вполне удовлетворяет. Раз вы находите меня нужным, я останусь. Я полагал, что уже больше не нужен, поэтому и просился.
Вернувшись к великому князю, я доложил ему о разговоре с Алексеевым. Он рассмеялся и сказал:
- А вы думаете, что я вас так легко отпустил бы? Я был уверен, что Алексеев не согласится.
Наступил март. Необходимо было командировать комиссию в Киев, к начальнику авиации великому князю Александру Михайловичу, для практических стрельб артиллерии при наблюдении в воздухе. Сергей Михайлович просил меня туда поехать. В Киеве Александр Михайлович предложил нам, прежде чем приступить к стрельбам, поехать в Одессу и дать необходимые указания находящимся там летчикам:
- А по возвращении вашем мы организуем на киевском полигоне стрельбы.
Пробыв в Одессе трое суток, мы вернулись в Киев. Там меня ждала из Ставки от полевого инспектора артиллерии телеграмма:
"Приехал в Ставку, просил о вашем назначении инспектором артиллерии Западного фронта. Наштаверх* согласился. Я поздравляю. В среду выезжаю в Петроград".
* Начальник штаба верховного главнокомандующего.
[139]
С этой телеграммой я отправился к Александру Михайловичу, он меня тоже поздравил и сказал:
- Тогда поторопитесь, а то Сергей уедет, вас не увидев.
Я поехал в Могилев, где застал еще великого князя. Генерал Алексеев поздравил меня и сказал, что ему и теперь жалко меня отпускать, но генерал Эверт предложил такой высокий пост, что ему не позволяет совесть помешать моей блестящей карьере.
В списке великого князя кандидатом на пост, который был теперь мне представлен, значился профессор, генерал-лейтенант Беляев. Он отличался знанием артиллерийского дела и был замечательным лектором, но в поле оказался несостоятельным. После моего назначения он был направлен инспектором артиллерии во 2-ю армию.
Когда все вновь назначенные инспектора артиллерии фронтов и армий были собраны в Ставке для получения инструкций от великого князя, я, оставшись вдвоем с Беляевым, просил его не считать меня виновником того, что с ним произошло.
Он признался, что обижен, но во время войны нельзя думать об отставке, а после ее окончания он так и сделает, хотя это и отразится на его бюджете.
Я сказал:
- Сергей Тимофеевич, у вас есть свое призвание, вы выдающийся профессор Артиллерийской академии, выходите из строя, и больше ничего.
Однажды генерал Беляев представил в штаб фронта требования на орудия, причем потребовал такое количество орудий, которого на всем фронте нельзя было найти. В наставлении о действиях артиллерии в позиционной войне были указаны нормы: одна гаубица может разрушить окоп длиной в 10 саженей; одна 6-дюймовая гаубица может разрушить такой же окоп вдвое меньшим числом снарядов; одна полевая пушка может пробить в течение дня столько-то проходов в проволочных заграждениях; одна полевая пушка может потушить пехотный огонь противника на таком-то расстоянии и т. д. Он взял циркуль, измерил фронт противостоящей немецкой армии от правого до левого фланга и на каждые десять саженей потребовал по одной гаубице, затем на каждые десять саженей - по одной легкой пушке и т. д.
[140]
Получилось невероятное число. Его требование главнокомандующий и начальник штаба показали мне, сказав:
- Напишите ответ.
Я написал ответ в следующем духе: разрушить все окопы, блиндажи, убежища и пулеметные гнезда на фронте Германии немыслимо, и такого количества орудий, какое потребовала армия, нельзя собрать на всем Западном фронте. Для того, чтобы точно знать потребность в орудиях, надо произвести тщательную разведку инспектору артиллерии армии с корпусными командирами, а инспекторам артиллерии в корпусах - с начальниками пехотной дивизии. Надо ознакомиться, как каждая дивизия и каждый полк этой дивизии будут атаковать; сколько проходов надо прорубить в каждом полку и в каком месте; какие убежища и фланкирующие постройки подлежат обязательному разрушению до начала атаки, какие подлежат только потрясению и к каким надо лишь пристреляться с тем, чтобы во время самой атаки при надобности держать их под огнем. Тогда выяснится действительная потребность армии в артиллерии, которая будет, по крайней мере, в десять раз меньше требуемого. Вообще, при подготовке артиллерии, необходимо считаться с тактическим положением на фронте и изучать его вместе с корпусными командирами и начальниками дивизий.
Много позже начальник штаба 2-й армии генерал Геруа вместе с инспектором артиллерии генералом Беляевым явились с личным докладом к новому главнокомандующему фронтом, вероятно, решив убедить его в правильности своих требований и опрокинуть мои доводы. Главнокомандующий пригласил меня. Докладчиком был Беляев. Главнокомандующий спросил:
- Сколько у вас орудий на Дарьевском плацдарме?
- Двадцать три.
Главнокомандующий, глядя на карту, сказал:
- Не может быть, чтобы на такой огромной площади было всего 23 орудия.
Тогда Беляев указал на проставленную там цифру - "23".
Я осторожно заметил:
- Это число дворов в деревне. (Он совершенно растерялся). У вас, вероятно, есть таблица, посмотрите в таблицу.
[141]
Он посмотрел в таблицу, и там оказалось 57 орудий, т. е. в два с половиной раза больше.
Главнокомандующий взял этот доклад, закрыл, и, глядя сначала на Беляева, а потом на начальника штаба, сказал:
- Прежде чем идти к главнокомандующему, надо изучить самому то, о чем вы будете докладывать.
И выставил обоих из кабинета.
Таким образом, этот профессор подвел не только себя, но и бедного начальника штаба.

* * *
После краткого совещания с полевыми инспекторами артиллерии все вновь назначенные инспектора фронтов и армий разъехались по местам своей новой службы. Прибыв в штаб Западного фронта, в город Минск, я прежде всего составил таблицы числовых данных всех орудий, состоящих на вооружении армий фронта. Эти числовые данные характеризовали каждое из орудий как по его мощности, так и по походным и боевым свойствам. Тут были даны вес орудий в походном и боевом порядке, вес их снарядов, боевых зарядов, разрывных зарядов, число пуль, шрапнелей и предельная дальность огня. Эти таблицы, напечатанные в штабе фронта, были разосланы не только артиллерийским частям, но и всем пехотным и кавалерийским командирам, начиная от полкового командира и выше. Таким образом, войсковые начальники могли видеть, какие требования к каким орудиям они могут предъявлять. Впоследствии к этой таблице был приложен и текст с указанием, в каком случае какие орудия должны применяться. Как таблица, так и текст лично мной были представлены полевому инспектору артиллерии в Ставку с просьбой, внеся нужные дополнения, это описание издать как инструкцию. Через некоторое время такая инструкция была издана. Эта инструкция дополнялась по мере изготовления новых орудий и выдержала три издания, из которых последнее вышло уже после Февральской революции и было разослано во все части армии с приказом верховного главнокомандующего генерала Духонина.
[142]
Вскоре после моего прибытия в штаб фронта главнокомандующий вместе со мной и генералом-квартирмейстером штаба выехал в 10-ю армию. В штабе 10-й армии были собраны начальники штабов и инспектора артиллерии 1-й, 4-й, 10-й армий, командиры корпусов, инспектора артиллерии корпусов, начальники штабов корпусов, начальники дивизий и их начальники штабов, входящие в состав указанных армий. Приготовлен был длинный стол, занимавший всю длину огромного зала. Главнокомандующий сидел посредине стола. Я, как младший из всех присутствующих генералов, впервые появившийся в их среде, встал в сторонке. Командующий 4-й армией генерал от инфантерии Рагоза хотел сесть на свободный стул около главнокомандующего, но главнокомандующий сказал:
- Александр Францевич, потрудитесь обойти стол и сесть против меня, это - место инспектора артиллерии фронта.
Позвав меня, он сказал:
- Али Ага, займите свое место.
Я подошел и сел. Это произвело на всех собравшихся большое впечатление.
На совещании главнокомандующий ознакомился с положением во всех армиях и корпусах. Потом мы поехали обратно в свой штаб. Месяца через два после этого главнокомандующий приказал мне написать инспекторам артиллерии в корпусах, чтобы они не ограничивались командованием лишь находящимися при данных корпусах тяжелыми дивизионами, а технически руководили и дивизионной артиллерией, ибо это лежит на их обязанности.
Я ответил:
- Могут быть трения между инспекторами артиллерии и начальниками дивизий, которым легкая артиллерия непосредственно подчинена. Я исполню ваш приказ, напишу инспекторам артиллерии, но желательно, и командирам корпусов дать указания, чтобы они свободно допускали инспекторов артиллерии к этому тактическому руководству. Если инспектор артиллерии не будет иметь поддержки от корпусного командира, то это требование окажется неисполнимым. Помните, ваше превосходительство, как при первом выезде на фронт вы меня посадили рядом с собой, а командующему 4-й армией
[143]
указали другое место. После этого меня встречают с почетом и выслушивают внимательно не только корпусные командиры, но и командующие армиями.
Следующей моей работой явилась инструкция для ведения заградительного огня. Я разработал обстоятельную инструкцию, обоснованную на тактических требованиях, и представил главнокомандующему. Он пригласил в свой кабинет начальника штаба и генерал-квартирмейстера и предложил мне при них прочесть эту инструкцию. После чтения он обратился к обоим присутствующим генералам, которые как и он, окончили академию, и сказал:
- Да, мало быть ученым, надо быть с головой.
Я опять вспомнил свое молодое заносчивое выражение, - я и без академии найду свое место в жизни, - и подумал, что теперь, действительно, я его нашел.
Однажды утром мне подали аттестацию на всех артиллерийских генералов и полковников, занимавших генеральские должности. В этих аттестациях последняя часть была озаглавлена: "Заключение инспектора артиллерии фронта", а аттестацию давали начальники дивизий, командиры корпусов и командующие армиями.
Я обратил внимание на то, что среди артиллеристов есть такие, которых можно было бы выдвинуть на должность начальников пехотных дивизий и даже на должности командиров корпусов, но войсковые начальники их выдвигали только по артиллерийской линии.
За обедом я спросил главнокомандующего, имею ли я право давать артиллерийским генералам аттестацию на командование пехотной дивизией или не имею. Он на это ответил:
- Не имеете права, но я вас прошу указать всех артиллерийских генералов, достойных занять должности начальников дивизий, так как знаю, что вы отлично понимаете, что быть хорошим артиллеристом - это не значит быть хорошим начальником и пехотной дивизии. Кроме того, вы настолько хорошо относитесь к службе вообще, что не будете пристрастным к своим товарищам по оружию.
За этим столом сидели штабные прикомандированные генералы. Все они смотрели на меня.
Эти факты я привожу для того, чтобы, как я обещал вначале, не оказаться пустым самохвалом, так как я
[144]
помню азербайджанскую пословицу: "если ты хорош - не говори сам об этом, а пусть говорят другие". Вот я мнения других и привожу.
Вокруг моего назначения на такой высокий пост пошли разговоры. Старики, вроде генерала Каханова, были очень недовольны. Бывший мой командир батареи, а в то время инспектор артиллерии 1-й армии, генерал-лейтенант Вартанов прямо спросил:
- Не думаете ли вы, что будут трения между вами и старшими генералами?
Я ответил:
- Я надеюсь эти трения изжить, конечно, вначале они могут быть.
Другой артиллерист - генерал Березовский, - один из защитников Порт-Артура, спросил меня:
- Как это случилось, что вы, такой молодой, занимаете этот пост, а нижестоящие все - генерал-лейтенанты?
Присутствующий здесь начальник штаба 10-й армии генерал-майор Иванов ответил, что "сие надо понимать духовно, а не по старшинству".
Зато были и другие случаи. При первом моем посещении 10-й армии я предложил инспектору артиллерии этой армии проехать со мной по фронту его армии. Когда мы в автомобиле двинулись к фронту, генерал-лейтенант Сиверс мне сказал:
- Вам может прийти в голову, что мы, генерал-лейтенанты, - а вы лишь генерал-майор и притом очень молодой, - будем роптать хотя бы глухо, в связи с вашим назначением; прошу меня исключить из числа ваших завистников. Я искренно рад, что именно вас назначили. Вы нас научите, а то мы при этой позиционной войне во многих случаях действуем, как в лесу.
Я поблагодарил старика за такое отношение. Через некоторое время он спросил:
- Как теперь, при таком сидении нос к носу с противником, проводить разведку?
Я сел за камень, достал полевую книжку и на отрывном листке написал несколько замечаний о способах производства разведки при данном положении противника. Он посмотрел и просил разрешения отпечатать это и послать соседним армиям. Я сказал, что не стоит, пообещав прислать обстоятельную инструкцию.
[145]
Искренность этого генерала была доказана и впоследствии.
Весной 1916 года было решено атаковать немецкие позиции в районе развалин местечка Крево. Это было возложено на 4-ю армию. Я был командирован для общего руководства при составлении плана действий артиллерии и при проведении этого плана в исполнение. Прежде всего необходимо было преодолеть два лесных массива. В районе 2-го Кавказского корпуса, командиром которого был генерал Мехмандаров, находился Богушинский лес, а против 24-го армейского корпуса, которым командовал генерал Цуриков, - Пепеличевский лес. Левая опушка Богушинского леса выдвигалась вперед под прямым углом к передней опушке Пепеличевского леса. Генерал Цуриков уверял, что пока 2-й Кавказский корпус не займет Богушинского леса, 24-й корпус не может двинуться вперед и атаковать Пепеличевский лес.
Генерал Мехмандаров утверждал другое: Богушинский лес весь опутан колючей проволокой, и взять его штурмом невозможно. Поэтому сначала надо этот лес разрушить артиллерийским огнем и выкурить оттуда немцев, только тогда он сможет занять его.
Главнокомандующий приказал мне создать особую артиллерийскую группу под моим личным командованием для того, чтобы очистить путь обоим этим корпусам. Я собрал здесь крупнокалиберные орудия: батарею 11-дюймовых скорострельных гаубиц завода Шнейдер- Крезо, осадный дивизион из 6-дюймовых пушек образца 1904 года, тяжелую артиллерийскую бригаду, сформированную по моему проекту из орудий 1877 года, и батарею из двух 6-дюймовых морских пушек системы Канэ. Все эти части получили определенные задачи как по обстреливанию главного фаса Богушинского леса, так и по разрушению сильных укреплений немцев на левом фланге Пепеличевского леса - недалеко от угла этого и Богушинского лесов. Батареи были расположены сообразно задачам и таким образом, что они могли обстреливать Богушинский лес во всю глубину и его левый крайний фас продольным огнем, а сильные укрепления немцев впереди стыков наших корпусов держать как под фронтальным, так и под косоприцельным огнем. Позицион-
[146]
ные батареи из орудий Канэ могли бить эти укрепления почти во фланг.
Подготовка артиллерии шла по всему фронту, причем на стыках, под моим личным командованием, а на остальных частях фронта под моим наблюдением. Но пока вся эта подготовка совершалась, по сведениям, полученным в штабе фронта, немцы подвинули к району 9 свежих дивизий. Главнокомандующий не рискнул атаковать противника в этом направлении и приказал быстро передвинуть все назначенные для атаки части на Барановическое направление. Части были двинуты пешим порядком. Пошли дожди, образовавшие на дорогах невылазную грязь. Передвижение было крайне тяжелое и завершилось на два дня позже, чем было предположено.
В это время на Юго-Западном фронте генерал Брусилов вел наступательные операции и требовал, чтобы Западный фронт тоже наступал, так как это могло бы повлиять на успех его действий; но Западный фронт запаздывал. Ставка тоже стала торопить Западный фронт. Я выехал в Ставку и доложил полевому инспектору артиллерии, что передвижение артиллерии на новый фронт атаки запоздало из-за бездорожья, и ее личный состав сильно утомился. Поэтому раньше 19 июня начать артиллерийскую подготовку мы не сможем. На что он ответил:
- Брусилов и так недоволен. Я не могу взять на себя ответственность за новую задержку ваших действий.
Тогда я сам пошел к начальнику Штаба верховного главнокомандующего и сделал ему обстоятельный доклад. Он согласился. Когда я вернулся в 4-ю армию, то начальник штаба этой армии генерал Юнаков мне сказал:
- Вы сделали большое дело.
Этот почетный генерал, профессор Академии генерального штаба по кафедре военной истории, в данном случае, по-видимому, больше думал о том, как он после войны опишет действия своей армии, нежели о том, как выполнить данную операцию.
В штабе армии были собраны корпусные командиры, участвующие в этой операции. Кроме Данилова (черного) и Драгомирова были приглашены командир гренадерского корпуса генерал Парский и командир 10-го корпуса генерал Николай Александрович Данилов
[147]
(рыжий). Генерал Рагоза просил меня присутствовать на совещании. Я присутствовал в качестве безмолвного свидетеля, так как к тому, что здесь говорилось, мне нечего было прибавить.
После совещания корпусные командиры разъехались. Генерал Рагоза попросил меня пройтись по парку. Среди этого парка возвышался замок князей Радзивилл, окруженный глубоким рвом, наполненным водой, через который был перекинут подъемный мост.
Тут генерал Рагоза попросил дать ему совет, как провести эту операцию.
Я ему сказал:
- Не поручайте дело Драгомирову, а берите все в свои руки, выезжайте вперед вместе с оперативной частью вашего штаба и командуйте сами. Каким бы способным корпусной командир ни был, он не сможет пользоваться у других корпусных командиров таким авторитетом, как вы, и у него нет аппарата для управления чужими корпусами, а у вас есть.
Однако генерал Рагоза не выехал на фронт, и первым лицом там оказался генерал Драгомиров. Это был человек чрезвычайно способный, хорошо знающий военное дело, но мне он казался несколько нервным, а эта нервность действовала иногда неблагоприятно на его волю.
После совещания с генералом Рагоза я поехал к генералу Драгомирову. Он меня пригласил в штаб 43-й дивизии, входящей в его корпус, где был и начальник 5-й дивизии генерал Никитин. Тут он предложил им доложить, указали ли они все цели, подлежащие разрушению, инспектору артиллерии корпуса. Генерал Ельшин доложил, что они показаны инспектору артиллерии и по карте и на местности. Генерал Никитин доложил, что он показал у себя в штабе на карте. Драгомиров вспылил и сказал, что по карте он может в один час показать цели артиллерии трех корпусов:
- Вы поленились выехать на фронт. Извольте завтра рано утром вместе с инспектором артиллерии выехать на фронт вашей дивизии и показать ему все цели на местности.
На другой день с инспектором артиллерии корпуса поехал и я, зная, что генерал Никитин, как тугодум, тяжел на подъем и опять выкинет какой-нибудь номер.
[148]
Для него был оборудован наблюдательный пункт на гребне высоты, где возвышался холмик. Под этим холмиком ему устроили прочный блиндаж. С нашей стороны в скате горы был выдолблен подземный путь для наблюдения за противником и за действиями наших войск. В блиндаже была зрительная труба Цейсса, дающая возможность видеть все перед собой, но самому.не быть видимым. Однако генерал Никитин сел в белом кителе на вершину холмика, спиной к противнику, а мы все сидели в окопе, идущем внутрь блиндажа. Он стал роптать:
- Какое мне дело показывать задачи тяжелой артиллерии. Тяжелая артиллерия мне не подчинена, она подчинена инспектору артиллерии корпуса, пусть он и показывает.
Инспектором артиллерии был один из доблестнейших защитников Порт-Артура, знаток своего дела - Николай Александрович Романовский, очень скромный человек. Он промолчал. Тогда я сказал генералу Никитину, что цели, которые подлежат разрушению до начала атаки и обстрелу во время самой атаки, может знать только он; направление, в котором будут атаковать дивизии и сколько нужно пробить проходов в заграждениях противника, также может знать только он.
После моих слов генерал приступил к показу целей. Одна за другой разрывались над его головой немецкие шрапнели. Начальник штаба доложил, что стреляют по нему. Он ответил:
- Ну, что же, пусть убьют.
Я опять не выдержал и сказал.
- Если убьют Вас или меня, или кого-нибудь из нас, это правда особого значения не будет иметь, на то и война - многих убивают. Каждый из нас, выходя на поле сражения, ожидает смерти. Но Вы за несколько дней до атаки указываете немцам наблюдательный пункт начальника дивизии. Сегодня они по Вас пристреливаются, а в день атаки покроют это место дымом и пылью, и начальник дивизии будет ослеплен.
Он ни слова не возразил, но, видимо, с большим неудовольствием сполз и вошел в свой блиндаж. Все мы там поместились, и он имел полную возможность ясно показать цели в трубу.
19 июня в ясный весенний день началась артиллерий-
[149]
ская подготовка атаки. Артиллеристы действовали прекрасно. Снаряды их ложились точно. Огромное убежище, построенное на длинной немецкой позиции, было разрушено снарядами 11-дюймовых гаубиц. Попутно с этим были уничтожены проволочные заграждения на большом участке фронта. Таким образом, был создан широкий проход, не предусмотренный планом. Все артиллерийские части справились с поставленными заданиями, и после полудня они уже были решены. Мало того, в одном месте попутно с решением задач артиллерийским огнем очистило лесной участок, а за ним обнаружились новые сильные фортификационные постройки немцев, которых не было на нашем аэроснимке, произведенном до начала атаки. Артиллерия успела разрушить и эти укрепления.
Генерал Никитин донес Драгомирову:
- Артиллерия решила все данные ей задачи, но атака не подготовлена.
Драгомиров в сердцах сказал:
- Это сам Никитин не готов.
Стоя около него, я заметил:
- Абрам Михайлович, сделайте вид, что это донесение до Вас еще не дошло и сейчас же по телефону скажите Никитину: "Поздравляю вас, ваша артиллерия выполнила задачу, а атака готова. Скатертью дорожка". Это его подтолкнет.
Но этого Драгомиров почему-то не сделал. Времени для атаки оставалось достаточно. Было светло. Я посоветовал сейчас же перейти в атаку, пока немцы не успели одуматься и привести себя в порядок, а то потом они перегруппируют свои части сообразно изменившейся обстановке, и тогда будет труднее.
Драгомиров не согласился, сказав, что впереди ночь, и на незнакомой местности нам будет трудно ночью устроиться. Собственно говоря, ничего незнакомого там для нас не было. Все на карте ясно было видно. В июне ночь наступает очень поздно, и была полная возможность до ночи устроиться. Таким образом, оставили атаку до рассвета. Кроме того, я предложил перевести гаубичные батареи вниз, в долину реки Сервечь, так как с сегодняшней своей дистанции они стрелять по завтрашним целям не сумеют, а снизу через гребень того берега они могут стрелять свободно; пушечные же батареи
[150]
спустить вниз нельзя потому, что они стреляют по очень отлогим траекториям. Этот мой совет тоже почему-то выполнен не был. Гаубичные батареи остались на прежнем месте.
На другой день рано утром 42-я дивизия корпуса Драгомирова под командой бравого генерала Елынина начала атаку. 46-я дивизия генерала Никитина тоже пошла в атаку. Обе эти дивизии, пославшие каждая по два полка в атаку, атаковали противника очень рано. Полки двигались смело вперед, несмотря на то, что все поле их движения было покрыто немецкими шрапнелями. Никитин, которому Драгомиров подчинил еще 55-ю дивизию, всю массу этих двух дивизий сбил в свои окопы и ни одного шага вперед не сделал. Драгомиров терпел. Как полки 42-й дивизии, так и полки 46-й дивизии спустились вниз и под сильным артиллерийским огнем перешли вброд довольно широкую реку Сервечь, прорвали первую полосу немцев и залегли перед второй полосой. Никитин не двигался с места. Только перед закатом солнца, когда выяснилось, что перед Никитиным никого нет, он двинулся вперед "и занял всю площадь, которая была за день перед тем в руках немцев, а теперь очищена.
Атака была отложена на следующий день. Ночью немцы перегруппировали свои части и на рассвете взяли под перекрестный огонь пулеметов и пушек вылезшие вперед полки 42-й и 46-й дивизий. Они были отделены друг от друга широким пространством, на котором Никитин задержал полки своей и 55-й. дивизий. Полки 42-й и 46-й дивизий понесли очень большие потери и вынуждены были отойти в исходное положение. Для замены полков 46-й дивизии пущены были вперед два полка 3-го Кавказского корпуса. Эти полки под огнем противника спустились в долину, перешли вброд Сервечь и опять заняли все пункты, которые раньше были заняты полками 46-й дивизии, но их постигла та же участь. Понеся огромные потери, они вынуждены были вернуться в исходное положение. Атака была сорвана.
Левее Драгомировской группы по обе стороны железной дороги, ведущей в Барановичи, расположен был гренадерский корпус генерала Парского, а еще левее - 10-й корпус генерала Данилова (рыжего). На эти корпуса была возложена пассивная задача сковать против-
[151]
ника перед своим фронтом с тем, чтобы он не смог посылать части на помощь атакованным немецким войскам на других позициях.
Генерал Парский вел только огневой бой, генерал же Данилов, активно действуя, решил ввести неприятеля в заблуждение, будто здесь тоже предполагается атака, и приказал своим частям наступать. Но части пошли вперед, не дождавшись артиллерийской подготовки атаки, т. е. поступили обратно тому, что происходило в районе ударных корпусов. В связи с этим полки 10-го корпуса были принуждены остановиться, не дойдя до проволочных заграждений.
Итак, несмотря на прекрасную артиллерийскую подготовку, вся операция была сорвана. Причины были следующие:
1) генерал Рагоза повторил свою ошибку, допущенную в Нарочской операции, переложив свои обязанности на плечи Драгомирова;
2) и генерал Рагоза, и генерал Драгомиров, давно знавшие генерала Никитина, как тяжелого на подъем, к тому же пессимиста, все же возложили на него центральную задачу с подчинением ему 55-й дивизии. Он же замариновал все 8 полков и своевременно не пошел в атаку;
3) после окончания артиллерийской подготовки оставалось не менее 5 часов до наступления темноты, но ни этим временем, ни ночью не воспользовались для перемены позиций артиллерийских частей с тем, чтобы с рассветом 20-го числа начать обстреливать немецкое расположение с новых позиций и в большую глубину.
Появилась необходимость выехать в район Особой и 2-й армий, штабы которых были расположены на станции Рожище. В этом районе я посетил одну из тяжелых бригад, сформированных по моему проекту. Я был на позиции дивизиона, которым командовал подполковник Лазаркевич, рекомендованный мной на эту должность. Как расположение батарей, так и производившаяся в моем присутствии стрельба были целесообразными. В 3-й армии предполагалась атака на реке Стоходе, но дело у них не шло вперед, так как неприятель занимал лесное пространство и почти не представлялось возможности наблюдать за стрельбой его артиллерии.
Я уже собрался возвратиться в штаб фронта, как
[152]
пришла телеграмма от главнокомандующего: "Ожидайте приезда начальника штаба". Через день приехал начальник штаба. Оказалось, что в 1-м корпусе было неблагополучно и решили назначить командиром этого корпуса генерала Булатова, командовавшего 10-м корпусом. Об этом генерале я слышал еще в мирное время, причем слухи о нем были очень неприятные. Я тогда относился к этим слухам недоверчиво, зная, что наше офицерство не любит строгих начальников, и его, вероятно, тоже не любят за строгость и требовательность. Но встреча с ним меня убедила в том, что это действительно неприятный человек.
Вместе с корпусным командиром мы поехали в 30-й корпус. В 5 верстах от штаба корпуса мы увидели выстроенный конвой командира корпуса. Нас прежде всего поразило то, что конвой состоял из кубанских казаков, а одеты они были в форму царского конвоя - в синих черкесках с позументами. Мы думали проехать мимо, не зная, для кого тут выстроен конвой, но генерал-квартирмейстер особой армии генерал Герца шепнул начальнику штаба: "Они вас встречают".
Начальник штаба остановил автомобиль, поздоровался с людьми, и мы поехали дальше. Эти люди сейчас же бросились врассыпную по всему полю, начали скакать возле автомобиля и проделывать всякие фокусы на коне. Начальник штаба, видя, что они присланы не только для встречи, но и для сопровождения, а также для устройства высоким гостям зрелища, остановил автомобиль и дал знать, чтобы они собрались. Затем он вызвал начальника конвоя и приказал свернуться в колонну и шагом проехать до штаба корпуса. Они так и сделали. Мы приехали в штаб корпуса. Генерал Булатов о нашем приезде был осведомлен и заранее пригласил к себе инспектора артиллерии корпуса генерала Пыжевского, очень доблестного артиллериста, награжденного Георгиевским крестом в японскую войну, и двух начальников дивизий, почтенных генерал-лейтенантов. Командир корпуса и эти генералы вышли из своей столовой-палатки и встретили нас. Начальники дивизии и инспектор артиллерии корпуса были представлены нам.
Мы вошли в палатку. С первых же слов генерал Булатов показал свое настоящее лицо. Он говорил елейным тоном, причем о расположении своих частей он до-
[153]
кладывал следующим образом: "Теперь мои окопы, ваше превосходительство, находятся в 40 шагах от окопов немцев, но я это расстояние доведу до 20 шагов, до 12 шагов. Начальники дивизий говорят, что это невозможно. Но это возможно. Это, правда, трудно, ведь для того, чтобы довести свои окопы к немцам на 12 шагов, тут мало одной храбрости, требуется и ум". И все в том же роде.
Три почтенных генерал-лейтенанта смущенно сидели при этих разглагольствованиях своего командира корпуса, который их постоянно третировал. Все совещание заключалось именно в таком докладе командира корпуса. Ему сообщили, что он будет перемещен в первый армейский корпус. После этого нам предложили чай, полы палатки были подняты, и в нее влезли музыканты со своими инструментами. Таким образом, мы пили чай под музыку.
Один час наблюдения за Булатовым показал, что он тяжелым камнем лежит на своих подчиненных, а перед начальством лебезит.
В штабе одного из гвардейских корпусов был собран высший командный состав всех корпусов Особой армии. На совещании возбудили вопрос о таком расположении артиллерии, чтобы по каждой сколько-нибудь важной в тактическом отношении цели можно было развить фланговый огонь. Один из присутствующих спросил - каково отношение флангового огня к фронтальному. Начальник штаба обратился ко мне и просил высказать свое авторитетное мнение.
Одно орудие фланговым огнем сделает столько же, сколько два орудия фронтальным огнем. Поэтому надо артиллерию так располагать, чтобы каждая цель могла быть подвержена или фланговому, или косоприцельному огню. Фронтальный огонь применяется или тогда, когда можно развить перекрестный огонь, или когда другой возможности стрелять по данной цели нет. А это значит, что артиллеристы были непредусмотрительны и свои батареи расположили нецелесообразно.
Этим наша поездка кончилась, и мы вернулись в штаб фронта.
Летом 1916 года я выезжал в расположение 38-го армейского корпуса, которым командовал генерал Артемьев. Вернувшись оттуда, я доложил главнокомандую-
[154]
щему, что, вообще, наши артиллеристы действуют хорошо, а недочеты немедленно и охотно исправляют согласно моим указаниям. Их работа меня удовлетворяет, сказал я, но я бываю счастлив, когда могу вам доложить, что в той или другой части мне делать нечего. Вот так было и в 38-м армейском корпусе. И легкая, и тяжелая артиллерия получили там правильные указания, расположены батареи там хорошо, позиции их оборудованы так основательно, что положительно нечего было исправлять. Моя поездка была для них бесполезной, а для меня только потерей времени. Вот такие наблюдения, ваше высокопревосходительство, меня делают счастливым, как артиллериста. Он живо спросил:
- А кто там инспектор артиллерии?
- Генерал-лейтенант Кардиналовский.
Тогда он позвонил дежурному генералу штаба, чтобы он прислал аттестацию на артиллерийских генералов, в том числе и на генерала Кардиналовского. Он был аттестован - достоин выдвижения на должность инспектора артиллерии армии вне очереди. Я эту аттестацию подтвердил. Главнокомандующий приказал мне сбоку прибавить: "На первую очередь", и сам сделал под этим подпись.
Ровно через две недели из Штаба верховного главнокомандующего потребовали представить кандидата на должность инспектора артиллерии армии. Главнокомандующий приказал выдвинуть кандидатуру Кардиналовского. Вскоре он был назначен инспектором артиллерии одной из армий Юго-Западного фронта. Мы сожалели, что наш славный генерал от нас уходит.
Кардиналовский, приехав в Минск, явился с прощальным представлением к главнокомандующему, а затем, поднявшись ко мне наверх, сказал:
- Али Ага, чувствую, что этим быстрым продвижением я обязан вам.
- Если вы угадали, так я признаюсь.
Он горячо меня поблагодарил. Но недолго ему пришлось поработать на новом месте службы. Он был вскоре убит на наблюдательном пункте одной из подчиненных артиллерийских частей.
В сентябре 1916 года в нашем штабе было решено создать школу для совместного обучения взаимодейст-
[155]
вию артиллеристов и летчиков. Организация этой школы была поручена мне. В середине сентября школа уже начала работать. В постоянный состав вошли начальник школы артиллерийский полковник Каглебский, окончивший Академию генерального штаба, его заместитель, два преподавателя из артиллеристов и двое из летчиков. В материальной части школы были одна легкая батарея, одна тяжелая полевая батарея, два самолета и различные средства связи: радиотелеграф, радиотелефон, полотнища и цветные ракеты.
В переменный состав назначили батарейных командиров и обер-офицеров в чинах поручика и штабс-капитана. Командиры батарей упражнялись в указании целей летчикам и в корректуре стрельбы по их наблюдениям. Обер-офицеры упражнялись в указании командирам батарей целей, которые были обнаружены с самолета, в наблюдении результатов стрельбы батарей и в сообщении своих наблюдений на землю, в производстве стрельбы из пулеметов, в бомбометании, в производстве аэрофотосъемки и в управлении самолетом на случай выхода пилота из строя.
Артиллеристы чрезвычайно заинтересовались этой учебой, и дело пошло очень успешно. В течение года было произведено пять выпусков, которые вернулись в свои части вполне подготовленными к тем действиям, для изучения которых они были призваны в школу.
Я получил сведения с родины о том, что мой дядя и тесть Гусейн Эфенди Гаибов, которому шел тогда 87-й год, занемог и просит меня приехать: "Если он теперь не приедет, я его больше не увижу".
Главнокомандующий разрешил мне поехать в отпуск на один месяц. 1 октября я поехал на Кавказ и вернулся 1 ноября. В связи с тем, что в Минск был разрешен въезд женам штабных служащих, я привез свою жену. В прифронтовой полосе поезда были битком набиты, и проезд на таких поездах был очень затруднителен, поэтому в Москву был прислан мой вагон. Однажды проводник поставил нам на стол самовар и положил номер газеты "Новое время". Не успел я отпить немного чаю, как жена воскликнула:
- Боже мой, боже мой, какой ужас!..
- Что с тобой?
- Ты будешь страшно огорчен.
[156]
- Да скажи же, в чем дело?
- Посмотри.
Она показала на первый лист газеты. Там крупными буквами было напечатано объявление от Кавказской гренадерской артиллерийской бригады о кончине полковника этой бригады Глебовича-Полонского. Я оставил стакан и несколько часов не мог ни есть, ни пить. Это был мой лучший друг и один из самых доблестных защитников Порт-Артура. Он провел со мной вместе китайский поход, японскую войну и от начала мировой войны до конца октября 1916 года всегда был под огнем, а умер от заражения крови. После лихорадки на губе у него выступил прыщик. Он выкупался в деревенской бане и получил заражение крови. С фронта полковника отправили в Минский госпиталь, но адъютант привез только его труп. В кармане кителя нашли его завещание, где было указано, чтобы все сбережения в сумме 14000 рублей передали его сестре, домашнюю обстановку, оставленную в Тифлисе, - брату, а золотую шашку - Шихлинскому.

В ДНИ ФЕВРАЛЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

В районе Особой армии был задуман удар по немцам для прорыва их укрепленной полосы. Особой армией командовал генерал Балуев, который собрал для этой цели до 14 корпусов. Таким большим числом корпусов один человек, конечно, управлять не может. В мемуарах величайшего полководца - Наполеона говорится, что в бою одному начальнику должно быть непосредственно подчинено не больше 3 или 4 лиц, а он должен справляться и с 5.
Балуев, человек умный, свои корпуса тоже сгруппировал по 3-4 корпуса вместе и, таким образом, непосредственно ему было подчинено не более 3 человек. Самую важную группу он подчинил генералу Корнилову. В это время Корнилов был окружен ореолом славы. Будучи начальником дивизии, при отступлении нашей армии из Австрии он по тупому своему упрямству задержался на позиции, когда всем частям приказали отходить. Его дивизия была окружена, и он, серьезно раненный в ногу, попал в плен. После того, как рана у него
[157]
была залечена, он бежал из плена. Конечно, бегство гeнерала, начальника дивизии, из плена - это выдающийся подвиг, и Корнилов прославился. Поэтому-то ему, корпусному командиру, были подчинены еще, кажется, трое корпусных командиров. Но из этой операции ничего не вышло. Главнокомандующий фронтом решил выехать туда и разобрать, почему операция не удалась, когда такие громадные силы были брошены для ее осуществления.
С главнокомандующим выехали я и генерал-квартирмейстер штаба Павел Павлович Лебедев. Начальник штаба остался за главнокомандующего. Прибыв 25 ноября в Луцк, где был штаб Особой армии, собрали совещание всех командиров соединений, инспекторов артиллерии и корпусов и начальников штабов. Это совещание определенных причин срыва операции не вскрыло, но выяснилось, что ударная группа Корнилова, бывшая центральным звеном всей операции, действовала неважно.
Когда членам совещания разрешили расходиться, в кабинете командующего армией остались только он и трое нас, прибывших из штаба фронта. Главнокомандующий спросил:
- Скажите, пожалуйста, как действовал этот новоявленный герой Корнилов?
Генерал Балуев оглянулся, увидел, что в комнате никого кроме нас нет, потом встал, два раза повернул ключ в дверях, вернулся к нам и пониженным голосом доложил:
- Ваше высокопревосходительство, у этого человека сердце льва, а голова барана.
Этим было сказано все.
Несмотря на это, Временное правительство после Февральской революции эту "баранью голову" назначило сначала диктатором Петрограда, а затем верховным главнокомандующим.
В декабре 1916 года в Петрограде произошло убийство Распутина, - событие, взволновавшее всю Россию. Этот авантюрист, поддерживаемый в придворной сфере, стал влиять на государственные дела, вплоть до назначения и увольнения министров. На фронте некоторое время мы все были заняты этим событием. Одни ожидали, что это к добру, что таким образом мы избавились от
[158]
зла, а другие были уверены, что убийство Распутина принесет бедствие. Но в январе никто из благомыслящих людей уже о нем не помнил.
Началась Февральская революция, приведшая к отречению императора от престола. В своих воспоминаниях я не считаю нужным останавливаться на этом событии.
Во всех городах были созданы Советы рабочих, крестьянских, солдатских и матросских депутатов. Важнейшим из них был, конечно, Петроградский Совет. Одним из революционных советов был Минский Совет, расположенный рядом со штабом Западного фронта.
Надо сказать, что с первых дней моего знакомства с членами Минского Совета между мной и ими установились добрые отношения, особенно же хорошо ко мне относился Михаил Васильевич Михайлов, организатор и первый начальник минской милиции. Как я узнал, в то время он был профессиональным революционером, работавшим до этого в Иваново-Вознесенске среди текстильщиков. Во всех случаях, когда нужно было представительство Совета в штабе, выступали мы вдвоем - Михайлов и я. Так было при прибытии на фронт революционных солдат петроградского гарнизона, при встрече делегации черноморских моряков, во время митинга на городской площади. Таким образом, я с ним сблизился больше, чем с другими членами президиума Минского Совета. От него я узнал, что он давно уже на фронте, где вел подпольную работу, находясь на службе в Союзе земств и городов (Земгор). "Тогда я и ознакомился с вашей деятельностью, - сказал мне однажды Михайлов, - так что я вас знал задолго до встречи".
Минский Совет созвал фронтовой съезд. На этот съезд прибыли солдаты и офицеры и с других фронтов. Были приглашены от Петроградского Совета Скобелев, Чхеидзе, Церетели и Гвоздев, а штабом были приглашены члены Государственной Думы: председатель Родзянко и тверской депутат Родичев.
При открытии съезда произошел инцидент. Оказалось, что в списке делегатов Минского Совета был пропущен сам председатель Совета. Когда подали список членов президиума и предложили председателем съезда выбрать председателя Минского Совета, то полковник Касаткин запротестовал, заявив, что он не член съезда, так как его фамилии нет в списке делегатов.
[159]
Среди солдат, возмутившихся этим протестом, поднялся невероятный шум, их долгое время не могли унять. Тогда я вышел на трибуну и поднял руку. Все смолкли.Я заявил:
- Голосую за избрание председателем съезда председателя Минского Совета.
Он почти единогласно был избран. Это произвело благоприятное впечатление на всех присутствующих солдат и, главным образом, на членов Совета. После этого отношение членов согласительной комиссии Совета ко мне стало еще лучшим. Фронтовой съезд Западного фронта оказался революционно настроенным. Вынесенная резолюция требовала прекращения войны и заключения мира. От штаба в согласительную комиссию Минского Совета вошла небольшая делегация, возглавлявшаяся мной. Кроме меня, в состав делегации входил полковник Касаткин, который с первых же дней революции занял непримиримую к ней позицию, агитировал за восстановление монархии, а затем некий поручик Афанасьев, призванный из запаса, в мирное время работавший присяжным поверенным в Москве. Тогда я мало разбирался в политических партиях, впоследствии же узнал, что все члены этой согласительной комиссии от Совета были большевики, а Афанасьев - эсер.
После Февральской революции в Минск прибыл член Государственной Думы Щепкин, которого прислал новый военный министр Гучков. Щепкин предложил генералу Эверту подать в отставку. Эверт это исполнил, и на его место был назначен генерал Гурко.
Вскоре после Февральской революции мне доложили, что в одной из противосамолетных батарей, расположенных в Минске, офицерам предложили сдать свое оружие.
Приехав туда, я собрал солдат и объяснил, что они не имеют права предъявлять такие требования на виду у противника. Они мне ответили, что от Минского Совета пришел представитель и предложил им так поступить.
Мне это показалось подозрительным, так как я сам состоял в согласительной комиссии и если бы такое решение было, то я, несомненно, знал бы о нем. Этим представителем Минского Совета оказался некий Тер-Мосесов, который по своему внешнему виду ничего общего с кавказцем не имел. Он сказал, что его мать русская, он родился в России, а на Кавказе не бывал.
[160]
Я заявил Тер-Мосесову:
- Я сам состою в согласительной комиссии Минского Совета, и она такого решения не выносила, по вашему же незаконному требованию ни один офицер своей шашки не сдаст.
Это я говорил, сидя на лафете, тесно окруженный солдатами, которые поглядывали на Тер-Мосесова и ухмылялись.
Вдруг появился солдатик, фуражка которого спускалась до плеч, а солдатская шинель волочилась по земле. На мой вопрос, что это за мальчик, Тер-Мосесов с улыбкой ответил, что это его жена.
Я заметил:
- Товарищ Тер-Мосесов, этот маскарадный костюм такого же порядка, как и требование о сдаче оружия. Пожалуйста, попросите вашу супругу снять солдатскую одежду и откажитесь от вашего требования, которое незаконно.
Я решил разоблачить этого Тер-Мосесова на первом же заседании нашей согласительной комиссии. В это время из-за одного обстоятельства я выехал на фронт на три дня.
Во время моего отсутствия супруга Тер-Мосесова устроила грандиозный благотворительный вечер в пользу раненых солдат и семей убитых. Разодетая по последней моде, она торговала на вечере небольшим количеством цветов, которые раскупали у нее нарасхват по очень высоким ценам и ей же дарили... Она продавала их вторично и выручила, говорят, свыше 1000 рублей. На другой день муж и жена Тер-Мосесовы бесследно исчезли, захватив с собой 900 рублей.
Таким образом, мое недоверие к этому авантюристу оправдалось.

ВСТРЕЧА С ГЕНЕРАЛОМ А. А. БРУСИЛОВЫМ

В мае 1917 года было решено повторить атаку у развалин местечка Крево, неудавшуюся в 1916 году. Стали усиленно готовиться к этой операции, главным образом, завозить тяжелую артиллерию. Сюда должны были прибыть дивизионы гаубиц калибром 9,2 дюйма и 12-дюймовые гаубицы нашего Обуховского
[161]
завода. Это были очень мощные орудия, выбрасывающие на 12 верст снаряды весом в 23 пуда. Этой операцией заинтересовался новый верховный главнокомандующий А. А. Брусилов. В июне мы получили известие, что oн приедет к нам в Минск. В ожидании его на вокзале был построен почетный караул; весь генералитет штаба собрался на станции, кроме главнокомандующего и его начальника штаба. Поезд А. А. Брусилова прибыл на 20 минут раньше. Главнокомандующего еще не было. Дежурный генерал отрапортовал и доложил, что главнокомандующий сейчас прибудет, а опоздал он потому, что поезд А. А. Брусилова пришел раньше времени.
А. А. Брусилов пошел на правый фланг почетного караула, где стоял я, как старший по должности; остальной генералитет был на левом фланге. Он мне козырнул и прошел мимо, затем поздоровался с почетным караулом и медленно прошел по фронту, глядя каждому солдату в лицо. Наконец, он остановился перед офицером, назначенным ему в ординарцы, тот отрапортовал, он пожал ему руку. Затем А. А. Брусилов остановился перед унтер-офицером, тоже назначенным в ординарцы, тот отрапортовал, и ему он пожал руку. За унтер-офицером стоял рядовой посыльный. После рапорта он пожал ему руку. Потом, сделав общий поклон по направлению генералитета он пошел в свой вагон.
Только он вошел, как сейчас же приехал главнокомандующий генерал Гурко с начальником штаба. Последний остался на платформе, а Гурко вошел в вагон, но тотчас же вернулся на площадку вагона и позвал:
- Али Ага, Верховный желает вас видеть.
Я вошел в вагон. Брусилов встретил меня стоя, поздоровался, как обыкновенно здороваются со старым знакомыми, и сказал:
- Очень рад с вами познакомиться, я о вас очень много слышал. Садитесь господа.
Ординарцу он сказал:
- Прикажите, чтобы нам здесь подали завтрак, сами придете, когда я вас позову.
Как только адъютант ушел, он сейчас же начал:
- Прежде всего, я хочу вас ознакомить с моим взглядом на будущее России. Возврата к монархии не должно быть. Кто будет у нас царем? - Михаил, которого царь оставил наследником? Ведь он же глуп, а других князей
[162]
достойных престола российского, у нас нет. Может быть при мирных переговорах конференция европейских держав предложит нам немецкого принца. Воля ваша. Я их не хочу, пусть мной командуют русские рабочие и русские мужики, но не немецкие принцы. Я вас ознакомил с моей точкой зрения. Это ни для кого, конечно, не обязательно, но если вам угодно будет, - интересующимся можете передать эту мою точку зрения.
Потом он заговорил о будущей операции. Он спросил, почему происходит задержка. Я доложил, что мы должны получить 9-дюймовый гаубичный дивизион, который должен выполнить определенную задачу, и ему отведен позиционный район. До его прибытия начинать артиллерийскую подготовку не следовало бы, а из Царского Села, где он формируется, сообщают, что дивизион еще не готов. По времени, истекшему с начала формирования этого дивизиона, я полагаю, что он как боевая часть уже давно готов, может быть каких-нибудь мелочей, положенных по штату, не хватает.
- Если разрешите, - сказал я, - я поеду в Царское Село, осмотрю дивизион и ускорю его отправление.
- Это отличная мысль, поезжайте!
На другой же день я выехал.
Гурко попросил меня отвезти в Петроград его жену, которая там работала в какой-то больнице Красного Креста. Я, конечно, согласился. По дороге я обратил внимание на то, что у жены Гурко едва заметный английский акцент. Возвратившись в Минск, я спросил у генерала Игельстрома, который давно знал Гурко и его жену, какой она национальности; он сказал, что она русская, но родилась чуть ли не в Лондоне, во всяком случае там воспитывалась. В связи с тем, что ее отец был некоторым образом под бойкотом, вероятно, они мало бывали в русском обществе. Отцом ее был Мартынов - убийца Лермонтова. Меня это очень неприятно поразило. Я вспомнил, что уже вторично встречаюсь с лицами, примешанными к подлому убийству славного поэта. В 1891 году в Железноводске я познакомился со стариком Карповым, а потом узнал, что он был секундантом Мартынова.
Прибыв в Царское Село, посетив гаубичный дивизион и убедившись в том, что дивизион совершенно готов (не-
[163]
хватало лишь каких-то мелочей), я заявил генералу, что дивизион возьму с собой.
Он сказал, что сегодня же потребует подвижной состав и завтра утром начнется погрузка. Я вернулся назад, а через двое суток прибыл и дивизион.
В штабе 10-й армии А. А. Брусилов ознакомился со всеми сделанными распоряжениями, по карте рассмотрел расположение артиллерии и изучил поставленные ей боевые задачи. Всем он остался очень доволен.
Мы вернулись в Минск и до обеда, который был приготовлен в нашем собрании, А. А. Брусилов посетил заседание президиума Минского Совета вместе с делегацией штаба. После небольшого совещания мы вернулись, а затем А. А. Брусилов отбыл в Ставку.
Вскоре Гурко был отстранен от должности главнокомандующего Западным фронтом. Впоследствии, при разборе документов в кабинете Николая II, было обнаружено письмо Гурко, написанное уже после отречения царя. В этом письме Гурко писал царю, что возврат его на престол возможен, что это может быть разрешено Учредительным Собранием, поэтому он, Гурко, просил его величество быть великодушным к тем из своих верноподданных, которые под давлением современных обстоятельств согласились с временным сложением им своих монарших обязанностей. Гурко был арестован, а затем отправлен за границу. Его пост занял генерал Деникин, который приехал в Минск с Юго-Западного фронта вместе со своим начальником штаба генералом Д. С. Maрковым.
Таким образом атака, подготовлявшаяся при Гурко должна была произойти при новом главнокомандующем. О Деникине до нас доходили сведения, как о храбром знающем генерале, но с первых же дней его приезда обратил внимание на его легкомыслие, выражающееся бестактном отношении к разным лицам. Например, он своего начальника штаба, которого очень ценил, называл не иначе как "профессор", и этот эпитет звучал, как насмешка.
Дело в том, что в Академии генерального штаба был принято приглашать для прочтения лекций крупных полевых генералов, и это называлось введением живой струи в Академию. В числе таких лекторов на одну зиму
[164]
до войны и был приглашен Марков, поэтому Деникин и называл его насмешливо "профессор".
Можно привести и такой случай. На улице Деникину отдал честь генерал Перекрестов - помощник начальника артиллерийского снабжения фронта. Этот генерал всю свою жизнь прослужил в Главном артиллерийском управлении, в строю был очень мало и поэтому лихого военного вида не имел. Деникин на него прикрикнул:
- Как вы мне честь отдаете? Стойте смирно!
Тот немножко подтянулся, и у него на лице появилась улыбка смущения. Деникин вскрикнул:
- Да вы пьяный еще к тому же! Что это за улыбка?
У того затряслись губы, и он вначале ничего не мог произнести, а потом, запинаясь, сказал:
- Ваше превосходительство, я никогда не пью, спиртное для меня яд.
По правде сказать, внешне он был похож на пьяницу. У него было одутловатое, почти багровое лицо, вследствие слабости сердца. Но этот человек был ума-палата. В мирное время все, что творилось в Главном артиллерийском управлении, а затем в Управлении начальника артиллерийского снабжения, он знал наизусть. Для него не требовалось ни списков, ни таблиц. Он все цифры помнил наизусть, откуда что получено и как распределено между частями артиллерии. На нем держалось все Управление артиллерийского снабжения фронта. И вот такого человека Деникин обидел своим бестактным отношением.
Потом мне стоило больших трудов убедить Деникина, что это замечательный и очень полезный человек. Но надо отдать ему справедливость, что, убедившись в этом, он сказал:
- Да, жаль, жаль, что я его так обидел.
Артиллерийскую подготовку мы хотели начать 6 июля и продолжать два дня, так как немцы в течение двух лет свои позиции укрепляли железобетоном и так сильно, что мы не надеялись в один день разрушить их укрепления. Одновременно с нами начать наступление должен был и Северный фронт, но нам сообщили, что раньше июля перейти в наступление он не сможет, Тогда мы отложили начало артиллерийской подготовки на 7 июля.
На рассвете я поехал на фронт, посетил многие артиллерийские позиции. Работа шла великолепно, стрельба
[165]
была точная во всех трех корпусах. К 11 часам я вернулся к нашему поезду, стоявшему на запасном пути на станции Молодечно, около штаба 10-й армии, и доложил главнокомандующему о действиях артиллерии. Деникин просил и его туда повезти. Поехали. В час дня мы были на позиции артиллерии 38-го корпуса; которым командовал генерал Довбор-Мусницкий, человек весьма храбрый, но не особенно глубокомысленный. С нами на позицию поехал и он. Когда сели в автомобиль, он мне сказал:
- Правее дороги есть небольшое кладбище, там среди крестов вы увидите красиво изрезанную доску, обратите на нее внимание.
Проезжая мимо и увидев эту доску, я спросил его в в чем дело? Он сказал:
- Там ваш единоверец похоронен. Сидели в окопах вдруг со стороны немцев подул ветер, и они пустили ядовитый газ. Все надели противогазы, а у офицера его не оказалось, тогда один казанский татарин сорвал с себя противогаз и надел на офицера: "Оденьте, вам нужнее. Сам он погиб от отравления газом. Мы его похоронили торжественно, с почестями.
Доехали мы до позиции, сошли с автомобиля и по путям сообщения дошли до батареи легких пушек, которой командовал капитан Деваль. Ему поручили просечь проходы в проволочных заграждениях. К 12 часам дня он выполнил задание, положенное на сегодняшний день, и уже целый час решал задачу завтрашнего дня.
- Завтра, - сказал он, - останется только держать проделанные проходы под редким огнем, дабы немцы не могли их исправить.
Главнокомандующий его поблагодарил, и мы уехали обратно. Я при этом сказал главнокомандующему, что везде артиллерийская подготовка находится в таком же состоянии.
Мы опять приехали к своему поезду, пообедали. Рядом с запасными путями, где стоял наш поезд, был зеленый луг. Туда поставили стол, и главнокомандующий со своим начальником штаба пил там чай. Я подошел к ним. Главнокомандующий мне сказал, что нужно участить стрельбу:
- Прикажите, чтобы артиллеристы стреляли чаще.
Я сказал, что такая стрельба невыгодна:
[166]
- Вы видели, какие результаты достигнуты, а при частой стрельбе ухудшится точность стрельбы. Все будет затянуто дымом разрывов снарядов.
Он на это возразил:
- Мы на Юго-Западном фронте так стреляли.
Я ответил:
- Австрийцы бегут и от дыма, но немцев надо повалить. Кроме того, это вызовет большой расход снарядов и преждевременную порчу тяжелых орудий, которые рассчитаны на ограниченное число выстрелов.
Он тогда обратился к начальнику штаба и сказал:
- Профессор, видите, этот артиллерист нас с вами считает дураками. Напишем сами командующему армией, чтобы участили стрельбу.
Я, ни слова не говоря, повернулся и ушел в свой вагон. Через четверть часа я принес им копию депеши, которую послал инспектору артиллерии генералу Сиверсу. Депеша была приблизительно такого содержания:
"Главнокомандующий сегодня посетил артиллерийские позиции. Работой артиллеристов остался отменно доволен, но желает участить стрельбу, чтобы создать музыку в нашем расположении от звуков выстрелов, а в расположении противника - от треска разрывов и легких осколков. Это повысит дух нашей пехоты и подавит дух противника. Предлагаю вам сообщить об этом вашему командующему и инспекторам артиллерии всех трех корпусов, но предостеречь их от излишнего увеличения скорости стрельбы, которая может привести к преждевременной порче дорогих орудий крупных калибров и к излишним расходам снарядов.
Главнокомандующий требует почаще заглядывать в душу нашей пехоты и постоянно учитывать современное состояние ее духа".
Деникин взял эту депешу, прочитал и с улыбкой сказал:
- Профессор, а ведь он лучше нас написал.
8 июля приехал к нам Керенский. На другой день утром прежде других корпусных командиров донес Довбор-Мусницкий:
- Сегодня в 7 часов утра войска вверенного мне корпуса прошли через развалины замка Гедимина, как по Невскому проспекту.
Оказалось, что на фронте корпуса не осталось ни од-
[167]
ного живого немецкого солдата. Все ушли из-под apтилерийского огня, не дожидаясь пехотной атаки.
Командир 1-го Сибирского корпуса донес:
- Перед нами фронт немцев очищен артиллерийским огнем, и войска прошли через всю укрепленную полосу немцев.
Таким образом, и Богушинский лес оказался обойденным, так как он был опустошен артиллерийским огнем. Вслед за тем пехота 20-го корпуса прошла за укрепленную полосу немцев. Немцы отошли далеко назад. Добравшись до склада немцев, солдаты 20-го и 38-го корпусов нагрузились новенькими одеялами, мундирами и различными предметами хозяйственного обихода и собрались идти назад. На вопрос офицеров: "Куда вы, товарищи?" - они отвечали: "А что ж, отогнали немев, а теперь пойдем чайку попить".
- Да пейте вы здесь, зачем вы туда идете?
- Ну, тут еще заводить все вновь, а там у нас готовые чашки.
Никакими силами их нельзя было удержать, и они вернулись на прежние позиции.
На захваченном месте остались только сибирские полки 1-го Сибирского корпуса, которые простояли там больше недели. Главнокомандующий, не желая подвергать их опасности перекрестного огня, приказал им отойти назад и выравнить фронт. Вся пехота, таким образом отошла на исходные позиции.
Итак, этот артиллерийский удар окончился ничем.
В этой операции впервые участвовали командир и летчик-наблюдатель, прошедшие через организованную мной школу обучения взаимодействию артиллеристов и авиаторов. Результаты оказались чрезвычайно благоприятными. Особенно отличился полковник Кавказской артиллерийской бригады Фок, который по временам сам вылетал, изучал особенности немецких укреплений, указывал их летчику-наблюдателю и, сойдя с самолета, направлял огонь батарей своего дивизиона по тем местам, разрушение которых решало участь всего укрепления.
Исполнявший должность начальника штаба верховного главнокомандующего генерал Лукомский прислал мне стереотрубу Цейсса с письмом, в котором хвалил действия артиллерии, благодарил меня за общее руководство этой артиллерией и просил его собственную зри-
[168]
тельную трубу подарить той батарее, которая, по моему мнению, работала лучше других. Я решил передать ее в 1-й Сибирский корпус, так как артиллеристы этого корпуса, благодаря стойкости своей пехоты, познали истинное счастье победы, а в других корпусах прекрасно действовавшая артиллерия была лишена этого счастья, так как пехота ее не использовала.
Я предложил инспектору артиллерии 1-го Сибирского корпуса генералу Бодиско отвести назад лучшую батарею, которую он выберет, так как я приеду ее поздравлять. К моему приезду батарея была выстроена. Во главе ее стоял капитан, на его груди красовался Георгиевский крест, на ленте которого была видна лавровая ветка из серебра. Этот крест был преподнесен командиру батареи солдатским комитетом своей части. Такая награда была введена Временным правительством для офицеров, независимо от той, которую им присудит Георгиевская Дума. Этот капитан впоследствии получил и второй крест, уже по постановлению Георгиевской Думы.
После краткой речи, обращенной к солдатам, я призвал к себе командира, пожал ему руку и спросил, как его фамилия. Оказалось, что он грузин, Каргаретели. Я спросил:
- Вы окончили Тифлисский кадетский корпус?
- Нет.
- Так учились в 1-й Тифлисской гимназии?
- Нет, я учился в Елизаветпольской гимназии. Мой отец был казначеем в городе Казахе, а я и брат учились в Елизаветпольской гимназии.
- Так мы с вами земляки. Я ведь тоже казахец.
- Знаю, ваше превосходительство. Мы с братом приезжали в Казах на рождество и пасху, и вы тогда там бывали. Мы с братом хотели быть артиллеристами, поэтому мы всегда ходили за вами, но вы нас не замечали.
Я его обнял. Он был страшно доволен. А солдатам я сказал:
- Видите, товарищи, оказалось, что ваш храбрый командир мой земляк. Я этому очень рад.

ВТОРОЙ ПРИЕЗД А.А. БРУСИЛОВА В МИНСК

Верховный главнокомандующий А. А. Брусилов вторично приехал в Минск и опять посе-
[169]
тил заседание согласительной комиссии Минского Совета. Выступал Деникин, который при этом размахивал руками и кричал, так как он критически относился к распоряжениям Совета и к его левым депутатам.
Выступивший за ним один из членов президиума Совета сказал, что генерал Деникин, видимо, воображает себя в царской казарме: размахивает руками и кричит, как перед забитыми царскими солдатами, забывает, что он находится на заседании Минского Совета, т. е. обществе представителей проснувшегося, знающего свою силу, народа:
- Я нахожу нужным генерала призвать к порядку.
Деникин осекся, и больше уже так не кричал. Этот инцидент я привел как еще одно доказательство бестактности Деникина.
Вскоре после Кревской операции Брусилов сложил с себя обязанности Верховного главнокомандующего. На это место Временное правительство назначило Корнилова, а вместо Корнилова на Юго-Западный фронт был назначен Деникин. К нам на Западный фронт главнокомандующим был назначен Балуев.
В первых числах сентября ранним утром мне позвонил дежурный генерал из штаба фронта, генерал-лейтенант Галкин и поздравил меня с высоким назначением. Вслед за тем мне позвонил из Ставки полевой инспектор артиллерии и тоже поздравил меня с высоким назначением. Они вероятно думали, что я уже знаю об этом назначении. Когда я спросил, куда я назначен, то мне объяснили, что я назначен командующим 10-й армией. Я был очень смущен этим назначением, так как считал, что на занимаемом посту я стою очень твердо и получив этот пост по заслугам, как специалист, знающий свое дело, но командовать армией я никогда не готовился.
Поэтому я просил у главнокомандующего разрешения поехать в Ставку для того, чтобы отказаться от назначения. Генерал Балуев ответил:
- Не позволю. Нахожу, что те, которые вас избрали на этот пост, поступили вполне правильно. Это назначение ближе всех касается меня, так как командарм на фронте является моим ближайшим помощником, а я лучшего помощника не желаю.
Через несколько дней я получил поздравление от бывшего главнокомандующего генерала Эверта, который уже
[170]
был в отставке и проживал тогда в городе Смоленске. Он писал, что считает меня вполне достойным этого назначения.
Я принял армию и поселился на станции Молодечно. Нa мое место я рекомендовал генералу Балуеву взять генерала барона Майделя, что он и сделал.
Обстановка тогда была весьма серьезной.
Во всех частях солдаты были настроены против войны. Все рвались назад домой. На фронте было много продуктов и солдаты не голодали, но из тыла они получали известия о том, что их семьи голодают. Всем хотелось поскорее вернуться домой, и началось постепенное течение в тыл. Солдаты уходили самовольно; чтобы этому сколько-нибудь воспрепятствовать, я посещал окопы, часто полные дождевой воды, беседовал с солдатами и, как я видел, это их иногда успокаивало. Во всех полках я постоянно встречался и говорил с полковыми комитетами. Значительную часть времени я проводил среди солдат.
Вскоре произошел следующий инцидент. В одном из полков праздновали полковой праздник. В офицерском табльдоте был сервирован обед со спиртными напитками, которые вообще были запрещены во время войны. Масса солдат собралась около табльдотной палатки и с завистью смотрела на то, как офицеры кутят. Капитан Генерального штаба Зуев налил полный бокал и произнес тост "за здоровье великого узника". Солдаты поняли, что под "великим узником" он подразумевает Корнилова, арестованного после его восстания против Временного правительства. Солдаты немедленно окружили палатку и арестовали всех в ней находившихся. В числе их был начальник дивизии и временно командующий корпусом генерал Данилов.
Я отдал приказ, в котором капитана Генерального штаба Зуева уволил в резерв с указанием, что такая бестактность не вяжется со службой офицера Генерального штаба и такому офицеру не должно быть места в армии, пока я ею командую. Командиру полка и начальнику дивизии я объявил выговор за то, что они допустили питье спиртных напитков, запрещенных на время войны приказом верховного главнокомандующего, а командующему корпусом генералу Данилову поставил на вид то, что он позволил пить вино в своем присутствии.
[171]
Посещение окопов, наполненных водой, хождение по сырым лугам вызывали у меня страшные подагрические боли. Я пришел к убеждению, что дальнейшая моя служба невозможна и просил уволить меня в резерв Кавказского округа для лечения болезни. Верховный главнокомандующий не согласился. Тогда я просил вторично и к своему рапорту добавил: "Повторяю свою просьбу потому, что в данных обстоятельствах я не могу исполнять служебные обязанности по совести, а совесть требует моего постоянного пребывания на фронте среди солдат. Тогда согласились на мое увольнение.
Я выехал на Кавказ во второй половине ноябрям, а приказ о моем увольнении в резерв состоялся 2 декабря.
За 1914-1918 годы я был награжден орденом Станислава 1-й степени, орденом Анны 1-й степени с мечами, орденом Владимира 2-й степени с мечами (для молодого генерала это очень высокая награда) и произведен в генерал-лейтенанты.
Армейский революционный комитет, который возглавлял солдат Ярцев, предоставил в мое распоряжение вагон-салон, в котором я как командарм разъезжал по фронту. Назначили мне провожатого - унтер-офицера из ординарческого эскадрона - и дали мне открытый лист за печатью Революционного комитета армии с требованием обеспечить свободный пропуск "генералу Шихлинскому, едущему на Кавказ для лечения болезни".
Товарищ Ярцев вместе с наблюдающим за оперативной частью штаба артиллерийским фейерверкером товарищем Михайловым принесли мне этот открытый лист и пожелали счастливого пути.
15 ноября я выехал из Молодечно на Кавказ. Так окончилась моя служба в старой русской армии.
Служба сложилась для меня очень счастливо. Начиная с японской войны и до отъезда из армии никаких неудач я не терпел. Я не раз применял к себе старую русскую поговорку: "Не родись красивым, а родись счастливым". И действительно, как на служебном поприще, так и в частной жизни, счастье меня не покидало. Я никогда за карьерой не гонялся, карьера ко мне шла сама, можно даже сказать - бежала мне навстречу. В доказательство этому могу привести такой пример.
В бытность мою генералом для поручений при верховном главнокомандующем, министр Двора граф Фре-
[172]
дериск прислал мне официальную бумагу, в которой мне сообщалось, что я, как состоящий при особе его величества, имею право наравне со свитскими генералами делать его величеству доклады или представлять донесения по почте или по телеграфу. Но я ни разу этим правом не воспользовался, так как все распоряжения исходили от начальника штаба, который царя только уведомлял о том, что творится на фронтах и о своих распоряжениях, личные же доклады и донесения могли бы помочь моему выдвижению, не принося никакой пользы общему делу. Поэтому я совершенно сознательно и решительно отказался от докладов царю.
Бумагу, присланную мне министром Двора, я сложил вчетверо и спрятал. Во время отпуска, в октябре 1916 года, я эту бумагу подарил своему племяннику, уездному начальнику, зная, что он этим будет гордиться. Он меня спросил, а часто ли я делал доклады.
- Ни разу, - ответил я и объяснил причину. Он выразил сожаление. Тем не менее он эту бумагу берег и показывал своим приятелям, хвастаясь тем, какой почетный у него дядя, и к этому прибавлял:
- При всех своих достоинствах, мой дядя странный человек. Представьте, он ни разу не воспользовался этим своим правом.
Приведу еще пример. Дежурный генерал Ставки генерал Кондзеровский и его правая рука полковник Балашов были большие законники и особенно строго соблюдали правила чинопроизводства. Балашов, находя мою деятельность очень полезной, и считая необходимым меня поощрить, предложил зачислить меня в свиту его величества.
Когда я об этом узнал, то просил освободить меня от этого почета: какой я свитский генерал, я человек простой, полевой офицер, и при Дворе мне делать нечего.
- Благодарю вас, Иван Степанович, за ваше внимание, но не приводите в исполнение своего проекта, - сказал я Балашову.
Я думаю, что этих двух примеров достаточно, чтобы понять, что за карьерой я не гнался, а главное ни под кого не подкапывался и никаких интриг не вел для своего выдвижения.
Поэтому я оглядываюсь на свое прошлое со спокойной совестью и смело смотрю в глаза своим современникам.
[173]












Пользовательского поиска
 
Архив проекта -> Шихлинский А.А. Мои воспоминания -> Глава шестая
Designed by Alexey Likhotvorik 21.07.2012 02:44:45
copyright (c) 2003 Alexey Likhotvorik