Русская армия в Первой мировой войне
Архив проекта -> Шихлинский А.А. Мои воспоминания -> Глава четвертая
Русская армия в Великой войне: Шихлинский А.А. Мои воспоминания

Глава четвертая

УЧАСТИЕ В РУССКО-ЯПОНСКОЙ ВОЙНЕ

4 января 1904 года к нам пришло пополнение из 85 молодых солдат. Я начал с ними занятия по обычной программе, но то, что случилось 26 января, заставило меня изменить принятый порядок. В ночь с 26 на 27 января японцы предательски напали на нашу эскадру, стоявшую на Порт-Артурском рейде, и взорвали несколько судов. На другой день была объявлена война, и мне пришлось курсы молодых солдат вести так, чтобы в кратчайший срок они могли бы быть поставлены к орудиям, а остальные занятия пока оставить. К концу февраля это не удалось, и 3 марта я уже выступил в поход против японцев.
Мехмандаров уведомил меня по телеграфу, что он назначен командиром 7-го стрелкового артиллерийского дивизиона, входящего в состав 7-й Сибирской стрелковой дивизии, поэтому батарею в поход повел я. В Харбине нас нагнал подполковник Лаперов, назначенный новым командиром нашей батареи; я знал его еще по Кавказу с 1887 года. Батарею он принял прямо в вагонах, и дальше мы поехали под его командой. Командир 1-й батареи и 2-й полубатареи с хозяйственной частью остались в Мукдене, а моя полубатарея была отправлена на Квантунский полуостров. Тут я стал в подвижной резерв на станции Нангалин, откуда отделялась ветка на город Дальний. Здесь же стоял батальон 18-го Сибирского стрелкового полка.
[45]
26 или 27 марта, в пятницу страстной недели была дана тревога: якобы в бухте Инченза на море увидели огни и заподозрили, что японцы производят десант на шлюпках. Наш подвижной резерв вместе с пехотой и артиллерией был немедленно двинут на станцию Инченза. По побережью полуострова расположились морские посты для наблюдения за морем, от одного из этих постов и исходило сообщение, будто на море видны огни. Погода была ужасная; шел дождь и дул холодный ветер. На полуостров была командирована и конно-охотничья команда 13-го полка под начальством поручика Ермаковского. Под утро Ермаковский вернулся на станцию и доложил, что объездил все побережье, но нигде никаких огней, никаких признаков японских солдат не нашел. Тревога оказалась ложной. Мы вернулись назад.
Здесь мне хочется упомянуть об одном своем солдате, которого я не перестаю прославлять с тех пор при каждом удобном случае. Когда мы вернулись на станцию Нангалин, наш поезд был поставлен в таком месте, что отгрузить орудия с платформы представлялось невозможным. Рельсы, по которым мы хотели спустить орудия, упирались одним концом в полотно железной дороги, а другой их конец торчал над платформой. Если опустить рельсы на уровень платформы, они не доходили до дамбы, на которой находилось полотно. Как мы ни прикидывали, ни до чего додуматься не могли. Тогда один из моих молодых солдат, прибывших из Орловской губернии, Новиков доложил, что он берется отгрузить. Я ему разрешил. Рельсы он поставил так же, как и мы, но затем предложил двум солдатам поднять конец рельс горизонтально. Когда верхняя половина рельса легла на платформу, на нее же поставили орудия на своих колесах, а затем осторожно подкатывали их к краю платформы. Подойдя к самому краю, они своим давлением опустили рельсы вниз. После этого вторично положили рельсы, чтобы спустить передок.
Таким образом все орудия и зарядные ящики были спущены на полотно железной дороги.
Прошло 38 лет, и при каждом случае погрузки на железную дорогу эту задачу я задаю всем присутствующим, но никто никогда не мог ее решить. В 1925 году мы стояли в лагере под городом Сурамом. Приехал туда заведующий передвижением войск Отдельной Кавказской ар-
[46]
мии для показа войсковым частям различных способов погрузки и выгрузки. Это был человек с огромным опытом.
Я показал ему новиковский способ выгрузки орудий. Он был очень доволен и поблагодарил меня за учебу, но я не преминул сказать ему, что это идея канонира Новикова, к сожалению, погибшего от раны.
Недели через две после событий на станции Нангалин моя полубатарея передвинулась к городу Дальнему. Нам указали сборный пункт, куда и нужно являться в случае тревоги. Кроме того, указали на побережье места для позиций в случае десанта японцев.
Однажды среди белого дня была дана тревога. Я явился на сборный пункт, там присоединился к 14-му стрелковому полку под командой полковника Грязного и пошел за полком по шоссе. В одном месте полк повернул влево на крутую горку, куда батарея подняться не могла. Я доложил полковнику Грязному, что по шоссе объеду эту горку и совершенно скрытно выйду на гору, которая была назначена нам позицией.
Он мне этого не разрешил, а приказал идти за ним, что было абсолютно невозможно. Солдаты и молодые офицеры поползли на горку, а лошадь полковника его не подняла. Он сошел с лошади, передал лошадь солдату, однако, и его старые ноги стали скользить. Тогда он обнажил шашку, втыкал ее в землю и, таким образом, с трудом поднимался. Я, увидев его, крикнул:
- Господин полковник, вы все-таки требуете, чтобы батарея шла с вами?
Он ответил:
- Обязательно.
Тогда я скомандовал: "Рысью!" - и посказал по шоссе. Я обошел гору совершенно незаметно, вошел в лощину между двумя горами, там снял с передков и поднял орудия на указанное место. Орудия я замаскировал, чтобы с моря их не было видно. На горе оказалась группа начальствующих лиц, приехавших из Порт-Артура. Минут через десять после меня и полк стал на мою позицию.
30 марта произошло трагическое для русского флота событие - потонул броненосец "Петропавловск" и на нем известный адмирал Макаров. Это на все наши войска произвело чрезвычайно тяжелое впечатление.
[47]
Вскоре приехала к нам и вторая полубатарея с нашей хозяйственной частью, во главе с новым командиром батареи, и мы снова стали все вместе.
Японцы высадили десант у Бицзыно и оттуда повели наступление на нашу позицию у Цзиньчжоу. Цзиньчжоуская позиция представляла собой горный массив с несколькими возвышениями. Этот массив заполняет весь перешеек между Цзиньчжоуским и Талиенванским заливами. По берегу Талиенванского залива идет железная дорога, а по берегу Цзиньчжоуского залива - грунтовая колесная дорога.
Цзиньчжоускую позицию занял 4-й Сибирский стрелковый полк; там были старые пушки, вывезенные из крепости, не могущие быть запряженными, полевой же артиллерии на этой позиции не было.
Японцы намеревались обойти Цзиньчжоускую позицию с нашей стороны по грунтовой дороге. Это их намерение мы отбили шрапнельным огнем. Незадолго до заката солнца, 5-му полку, понесшему большие потери под концентрическим огнем японцев, приказано было отступить. Японцы густой массой появились на вершине с флагами в руках, торжествуя победу. Однако мы открыли беспрерывный огонь по ним, они принуждены были спрятаться в окопах нашего 5-го полка и забрать свои флаги.
Ночью мы передвинулись на станцию Нангалин, а на другой день пошли дальше по среднеартурской дороге (были еще две дороги по морскому побережью с западной и восточной стороны Квантунского полуострова). Эта дорога пересекала так называемые Зеленые горы, причем перевал был весьма тяжел. Дорога шла зиг-загами с очень крутыми поворотами, и подъемы были крутыми. У начала подъема мы остановились ночевать с тем, чтобы горы перевалить на другой день. 15 мая мы перевалили через Зеленые горы. Часть войск пошла дальше и остановилась перед так называемыми Волчьими горами, а другая часть остановилась на Зеленых горах, укрепилась в полевых окопах.
Левый фланг Зеленых гор, а именно гора Юпилаза имела большое тактическое и даже стратегическое значение, ее особенно сильно укрепили. Здесь поставили батальон Русакова, который объявил: "Я- князь Юпила-
[48]
за, здесь умру, но позиции не сдам". Тяжелая японская граната его там погребла.
Тут же на седловине двух вершин этой горы был поставлен взвод 1-й батареи нашей бригады под командой доблестного поручика Глебовича-Полонского (замечательный был человек, погиб во время мировой войны). Наша вторая батарея была поставлена на шоссе над деревней Суан-Цай-Гао против станции Инчензе, у которой стояли 4 японских батареи, но стрелять отсюда нам не пришлось, так как противник был от нас очень далеко. Бои на Зеленых горах и на Юпилазе шли до 15 июля (мы были там два месяца), когда войска подались назад. 16 июля мы заняли район Волчьих ворот, отстоящих от Порт-Артурских верхов в 8 верстах, и окружающую площадь между этими верхами и самими Волчьими горами. Инженеры здесь накопали такие окопы, из которых ближе 4 верст стрелять было невозможно. Шесть орудий я оставил на месте, а два поднял на вершинку правее позиции, замаскировав на всякий случай. Перед нами открылась широкая горизонтальная долина, ниже долины - кряж, за кряжем горизонтальная долина, а уже за той долиной поднимались Зеленые горы. Вот за этим-то кряжем и расположилась деревня Дацафань-лань, которая нам совершенно не была видна.
Против деревни, на скрывающей ее горе, стояла часть охотничьей команды 13-го Сибирского стрелкового яолка. Оттуда нам сообщили, что японская колонна, спустившись с Зеленых гор, расположилась бивуаком как в самой деревне, так и около нее. Расстояние от нас до этой деревни было немногим меньше 4 верст.
Деревни мы не видели. Я просил прибывшего оттуда офицера, прапорщика запаса Храмова, наблюдать за нашей стрельбой и, если снаряды не будут долетать, поднимать красный флаг, если перелетят - белый флаг, а если попадут в цель, то поднять оба флага вместе.
Я опять прибег к обычному своему простому способу: на карте прочертил линию вершинки, на которой стоял мой взвод, через деревню Дацафаньшань и продлил ее до Зеленых гор. Линия уперлась в скалистую вершинку, которая отлично была видна от нас. Я приказал направить орудие на вершинку, прицел и уровень поставил на четыре версты и открыл огонь. Нам сразу показали два
[49]
флага. Так как целью являлась большая деревня, я стал обстреливать ее при высоте прицела 96, 98 и 100 с тем, чтобы покрыть глубину, примерно в 150 метров, а так как деревня располагалась ниже, чем наша батарея, то дистанционную трубку я поставил на два деления длиннее, чем прицел. Результаты получились прекрасные. Храмов полетел кубарем с горки и лично прискакал сообщить нам о результатах нашей стрельбы. Он объявил, что пули покрывают всю деревню. Японцы, не ожидавшие такого огня, в панике бегут из деревни. Бегут и жители, весь бивуак перемещается в другое место.
В это время приехал на позицию начальник бригады и приказал прекратить дальнейшую стрельбу, сказав:
- Сейчас вы достигли цели стрельбы, а дальнейшая стрельба только обнаружит вашу позицию, которая вам завтра пригодится.
Перед нами был расположен 13-й Сибирский стрелковый полк. Этот полк не выходил из боя несколько дней и ночей и был страшно утомлен. Об этом мы доложили генералу. Он сказал, что это ему известно, и завтра на рассвете этот полк будет заменен 14-м Сибирским стрелковым полком. Но японцы атаковали окопы этого полка ночью до рассвета. Секреты, находившиеся перед полком, проспали атаку. Японцы сразу появились над окопами полка, погруженного в сон. В результате полк ушел из своих окопов.
Оказалось, что не только наша батарея, но и 3-я и 4-я батареи нашей бригады в таком же положении, т. е. стрелять со своих позиций ближе как на 4 версты они не могут. Из тех батарей, как и из нашей, по два орудия было поднято на вершину. Из 3-й батареи вышел капитан Гобято, из 4-й батареи - поручик Якубович, остальные шесть орудий каждой батареи, как и у нашей, оставались в положении бездействия.
Рано утром завязался артиллерийский бой, и наша три взвода открыли огонь по японской пехоте. Японская артиллерия заработала, на один наш взвод навалилось не менее двух батарей. Батарейные командиры отвели свои шесть орудий назад, так как они все равно действовать не могли, за широкий лог, находившийся за ними. На позиции остались три взвода. Через некоторое время Гобято и Якубович отошли, и я, занимавший право-
[50]
фланговое положение, остался один. Помня завет, что артиллерия не может оставлять позицию без прямого приказа, я упрямо сидел на месте и отвечал двумя орудиями на три японские батареи, в общем составе из 18 орудий (у них были шестиорудийные батареи). Японские орудия менее дальнобойны, чем наши. Их шрапнель до нас не долетала, стреляли по мне гранатами, а я бил их шрапнелью. Гранаты попадали только в крутой откос на холмике перед нами, зарывались в землю или перелетали через холмик и ложились далеко позади нас, не причиняя нам никакого вреда, на самую же вершинку, где стояли наши части, ни одной гранаты не попало, иначе нам пришлось бы плохо.
Тем не менее вершинка горы все время находилась в дыму разрывов неприятельских снарядов.
Вдруг, левее нас, на той вершинке, которую раньше занимал Гобято, появилась японская пехота, не дальше, как в 300-400 шагах от нас. Пехотного прикрытия у нас не было. В это время мой командир батареи остановил какую-то пехотную роту, отходившую назад, повел бегом ее к нам, расположил у опушки находившейся здесь же китайской усадьбы и приказал открыть огонь по японским стрелкам. Японцы, готовившиеся было атаковать мой взвод, остановились, а командир батареи приказал мне немедленно отступить и вслед за тем подал на позиции передки. Мой взвод потерял двух солдат и пять лошадей от ружейного огня пехоты. Мы не только ничего существенного, но даже пустых стреляных гильз не ос-авили японцам, успели все уложить, с убитых лошадей сняли сбрую, положили в зарядные ящики и увезли.
Пройдя через широкий лог, на противоположной его стороне, я занял новую позицию, рядом со взводом Гобято, который уже стрелял оттуда. Гобято был верхом на лошади. Я его спросил:
- Почему ты не слезаешь? Ведь верхом скорее тебя поразить могут, по нас же стреляют.
Он ответил, что не может стоять на ногах потому, что ранен в ногу. Оказалось, что у него бедро разбито пулей. Скоро к нашему взводу присоединились остальные части батареи и у нас собралось 16 орудий. Мы приостановили продвижение японской пехоты по лежавшему перед нами широкому логу, и под нашим огнем противник начал окапываться.
[51]
Только теперь 14-й полк подошел на смену 13-му, но уже было поздно. Всем частям было предложено войти в крепость. Мы вошли. Это было 17 июля 1904 года, когда началась осада Порт-Артура.
Сухопутный фронт крепости Порт-Артур был разделен на три фронта: восточный фронт - от морского берега до речки Луньвантунь, западный - от этой речки до горы Ляо-Тя-Шан и небольшой участок, несколько выдвинутый вперед между этими двумя фронтами, образовал северный фронт, не имевший особого тактического значения. Восточным фронтом командовал генерал Горбатовский, западным - мой командир бригады полковник Ирман и северным - командир 26-го Сибирского стрелкового полка полковник Семенов. Наиболее важным был восточный фронт и на него сильнее всего наседали японцы. Впоследствии падение этого фронта решило участь крепости.
Генерал Горбатовский, человек чрезвычайно добросовестный, распоряжался очень толково, но объявил, что он больше двух недель выдержать не сможет и просит его каждые две недели кем-нибудь заменять. Заменял его генерал Надеин, который распоряжался очень неумело. Для примера приведу такой факт.
Однажды ночью генерал Надеин вызывает меня к телефону и говорит:
- По-видимому, японцы собираются атаковать третий фронт, обстреляйте противника шрапнелью этой ночью. На мой вопрос - "А где они собираются?" - генерал ответил: "Не знаю" и повесил трубку. Из своего блиндажа Надеин никогда не выходил, Горбатовский же постоянно бывал на позициях.
Полковник Ирман был человек храбрый. Обычно принято говорить - безумно храбрый, но я его назвал бы бестолково храбрым. Он все время ходил во весь рост по самым высоким точкам, не делая никаких распоряжений, не командуя своими частями, которые были предоставлены самим себе. От него ни на шаг не отставал его штаб-трубач Шавер, которого Ирман наградил двумя солдатскими георгиевскими крестами (это был тот самый Шавер, от которого он некогда отказывался, как от еврея)
Крепость Порт-Артур ни с какой стороны не подходила к типу современных крепостей. Это случилось, глав-
[52]
ным образом, потому, что план крепости составлялся не военными специалистами, а основывался на требовании министерства финансов, чтобы гарнизон крепости был не более четырех с половиной тысяч человек, а для такого гарнизона нельзя было строить крепость - лагерь современного типа. Пришлось занять вершинки, почти прилегающие к окраине города и охватывающие очень тесное пространство, окаймляемое с юга морем, а с севера фортами.
Форты были построены почти на тех же местах, где раньше стояли примитивные китайские укрепления. Эти последние были на вершинах усеченной конической формы, спускающихся к противнику очень крутыми скатами. Форты были вооружены орудиями образца 1877 года на высоких лафетах, открыто стоящих на крепостном валу. Как по крепостным валам, так и по этим орудиям пристреляться было чрезвычайно легко, и японские орудия образца 1902 года, скрытые за холмами и кряжами, безнаказанно забивали наши орудия.
Очень много построек было возведено самими войсками уже после объявления войны. Эти постройки более или менее аннулировали дефекты самой крепости. К началу осады мы имели 8 фортов и рядом с ними 8 временных укреплений, затем было построено 4 форта и 3 временных укрепления, пятый форт был начат, но недостроен, остальные же форты и укрепления не были даже начаты.
Наша батарея первоначально была оставлена в резерве западного фронта и расположена в новом городе, так как в любой момент нас могли вызвать на позицию. Каждый день я приезжал и осматривал тот или иной участок фронта, отмечая на нем удобные позиции.
6 августа пала Угловая гора, после того, как ее доблестный командир, старый подполковник Василий Федорович Лисаевский получил пять ран. Необходимо было на Высокую гору выдвинуть полевые орудия. Моему командиру батареи приказали послать туда один взвод (два орудия). Он был в нерешительности, кого послать. На Волчьих горах в перестрелке с японцами был я, поэтому надо было послать одного из трех остальных офицеров. Увидев, что командир не может решиться, кого назначить и молчит, я заявил:
- Если прикажете, я поеду.
[53]
Он сразу ухватился за это предложение и сказал:
- Пожалуйста.
Я отправился на Высокую гору. До моего прихода на левом конце острого гребня этой горы было сделано два оконца для моих орудий. Это было 7 августа. На Угловой горе уже были японцы. Они сидели в наших окопах. Через окопы было перекинуто перекрытие, изображавшее легкий полевой блиндаж. На этом перекрытии сидел японец, спустив ноги в окоп, и с биноклем в руках наблюдал, что делается на нашей стороне. У нас не гребне Высокой горы стояли шестидюймовые орудия и мои две трехдюймовки, крутой же скат, обращенный к противнику, окопан был в несколько ярусов, и там сидела наша, пехота. Надо было сбить этого японского наблюдателя, чем я и занялся. Завидев блеск выстрела моего орудия, японец падал в окоп. Пули разрывающейся шрапнели перелетали через него, не задевая. Он опять поднимался, садился в своей старой позе и наблюдал за нами. После трех таких безрезультатных выстрелов, я придумал следующий прием: приказал первое орудие зарядить гранатой, второе - шрапнелью; первое орудие навести на перекрытие блиндажа, а второе туда же, как обычно. Первому орудию приказал:
- Поставьте трубку на удар.
Второму:
- На 350 деление трубки.
Затем сказал:
- Слушайте внимательно. Одно орудие должно стрелять за другим.
Потом скомандовал:
- Первое. Второе.
Ударная шрапнель первого орудия шлепнула в перекрытие блиндажа, из-под которого, как мыши из мешка, высыпалось 10-12 японцев. В этот момент разорвалась шрапнель другого орудия и покрыла всех этих людей. Таким образом наблюдение японцев за нашим расположением на Высокой горе было ликвидировано.
В течение дня мы продолжали обстреливать Угловую гору, но японцев там почти не обнаружили. Мы держали только редкий огонь, предполагая, что на том скате есть другие, и мы его обстреливали, не видя результатов своего огня. Вечером мне приказано было вернуться к батарее.
[54]
8 августа комендант крепости генерал Смирнов вызвал командира батареи к себе в штаб. Тот, как всегда, взял с собою меня. Комендант крепости вышел к нам и сказал, что наши крепостные орудия оказались не в св-стоянии бороться с японскими, что у нас выведено из строя очень много орудий и крепостных артиллерийских офицеров. Потом, показав на карте, добавил:
- Займите вот эту Безымянную гору и откройте огонь по закрытым японским батареям; если вы и не сумеете особенно сильно поражать их, то постарайтесь хоть вызвать замешательство. Когда батарея пройдет мимо моего штаба, вы ее остановите и доложите мне. Я поздороваюсь с людьми, обращусь с напутствием.
Мы вернулись к себе и повели батарею в старый город, где был расположен штаб крепости. Комендант вышел, поздоровался с людьми, пожелал им удачи и приказал идти на первый фланг Драконова хребта, остановиться сначала на Большой горе, а затем перейти на Безымянную гору. На Большой горе мы переночевали под открытым небом.
Как было указано, в крепостной артиллерии мы потеряли убитыми и ранеными очень много офицеров, так что пришлось пополнить ее офицерами из полевых батарей, в том числе двумя братьями Карамышевыми. Туда же, в крепостную артиллерию, добровольно вступил бывший артиллерист, ныне военный юрист, капитан Вельяминов, а также капитан Разумовский. Таким образом, полевые батареи пришли на помощь крепостной артиллерии.
9 августа нашей батарее приказано было с наступлением темноты перейти на указанную позицию на Безымянной горе. Эта гора впоследствии была названа по фамилии моего командира Лаперовской. Она стояла за линией форта № 3 и временного укрепления № 3. Вершина этой горы была, примерно, на одной высоте с третьим фортом, но значительно превышала третье временное укрепление. Немного левее, на скате нашей горы, стала крепостная артиллерийская батарея, названная Курганной.
Оказалось, что на скате Безымянной горы уже было выкопано 8 окопов для орудий, а между ними пирамидальные ямы-могилы, в которых можно было укрываться от ружейного и пулеметного огня японцев. Как сама
[55]
местность, так и расположение наших войск были нам совершенно незнакомы. Мы решили установить свои орудия и лечь спать, а на завтра, с рассветом, произвести разведку и тогда отдать распоряжение, соответственно положению вещей. Но этому не суждено было осуществиться.
Около часа ночи японцы атаковали Драконов хребет между Орлиным гнездом и Скалистым кряжем. Атака велась большими силами и с огромной знергией. По-видимому, японцы хорошо знали, что в этом месте нет артиллерийской обороны, и что, прорвавшись здесь, они могут сразу выйти в тыл Драконова хребта. О прибытии схода нашей батареи они не подозревали. Наша батарея, незнакомая с местностью, с расположением своих и неприятельских войск, во всяком случае, не имела права стрелять через свои войска, но обстоятельства заставили ее открыть огонь.
Мы все время слышали команды: "Рота пли", "Взвод пли" и т. д. А потом вдруг с нашей стороны: "ура", а со стороны японцев: "банзай, банзай"*. Затем наступало некоторое затишье и вновь раздавалась команда наших ротных и взводных командиров. После нескольких ротных и взводных залпов, сопровождаемых криками "ура" и "банзай", мы ясно себе представили, что идет жестокий штурм.
Вдруг к нам прибежал унтер-офицер и заявил, что находящиеся около Заредутная 6-дюймовая батарея и 9-дюймовая "Волчья" мортирная батарея стрелять по войскам противника не могут. Все офицеры и солдаты этих батарей с оружием в руках с ночи сидят в окопах и отбивают штурм то огнем, то штыком.
- Наши офицеры просят вас, если возможно, открыть огонь, так как японцы очень сильно нажимают. Мы скашиваем один ряд, а за ним вырастает новый ряд, вдвое больший.
В таком положении отказать в помощи было невозможно и, как всегда, командир батареи опять предоставил мне распоряжаться. Я развернул карту. Луна освещала почти как днем. Карта показала, что небольшой крутой скат имеется перед нашим окопом, а потом идет широкая площадка, почти горизонтальная, и на этой от крытой площадке расположены два наших редута, за-
*) "Банзай" - по-русски "ура".
[56]
хваченные японцами еще 8-го числа. За крутым скатом, очевидно, японцы накапливаются и оттуда ведут наступление на наши окопы. Это благоприятствовало нам.
Я решил открыть огонь и, как всегда, прибег к простейшему средству: приказал орудиям сделать наводку на окопы, занятые нашей пехотой, затем открыть затворы орудий так, чтобы по каналу виден был небосклон, но не гребень горы. После этого я приказал это положение орудия отметить по уровню, а затем каждое орудие поднять еще выше на четыре деления прицела с тем, чтобы наши снаряды никоим образом не могли задеть гребня горы. Таким образом, определился наименьший прицел* для каждого орудия. Хотя орудия были расположены так, что стояли на разных высотах, мы были уверены, что, во всяком случае, снаряды их ни одного из них наших окопов не заденут. После этого первый залп я сделал при установке дистанционной трубки на 600 саженей (до нашей пехоты было 500 саженей), второй залп сделал на 800 саженей, и третий - на 1000 саженей. Этот третий залп соответствовал тому месту, где, по моему предположению, накапливались японцы. После этого я замолчал. В это время опять прибежал унтер-офицер с веселым лицом и доложил, что после первого нашего залпа японцы, шедшие в атаку, повернули назад.
- Офицеры просят вас продолжать огонь, - сказал он. Я продолжал стрелять при одних и тех же установках прицела, но при разнообразных установках трубки от 600 до 1200 саженей. Вскоре, как команды "рота пли", "взвод пли", а также "ура" и "банзай" прекратились, штурм оказался отбитым.
На другой день утром штабс-капитан Ручьев, командующий "Волчьей" мортирной батареей, прислал мне маленький рисунок, на котором было изображено их положение, с надписями: "Орлиное гнездо", "Скалистый кряж", "Заредутная батарея", моя батарея, редуты № 1 и 2. Далее были начерчены стрелы, направленные в сторону японцев и над ними надпись: "Так бежали японцы из-под ваших шрапнелей".
Я сейчас же пошел к Ручьеву на наблюдательный пункт. Он меня ознакомил с местностью и указал на
*) Наименьший прицел - такой прицел, ниже которого стрелять нельзя, так как прикрывающий гребень, находящийся впереди орудия, не позволяет придать орудию меньший угол возвышения.
[57]
груду трупов японцев перед окопом на площадке. Эти трупы наши санитары убирали в течение трех суток и ночью вывозили на повозках.
В газете "Правда" от 28 апреля 1939 года за № 117 была напечатана статья, подписанная полковником В. Внуковым и капитаном П. Павленко, посвященная 550-летнему юбилею русской артиллерии. Там, в описании прошлого русской артиллерии, было указано на отбитие этого ночного штурма в таких словах:
"В боях за Порт-Артур русская артиллерия нанесла противнику серьезный урон. В ночном штурме 10 августа 1904 года, когда японцы были настолько уверены в успехе, что заранее распорядились о праздновании в Токио победы и пригласили в осадную армию иностранных корреспондентов для прославления японского оружия, артиллерия Порт-Артура неожиданным метким своим огнем разбила замыслы противника. Японцы потеряли 15 000 человек"*.
Следующий день прошел без инцидентов. Ночью я спал на моей походной кровати, спущенной в яму-могилу. Вдруг меня разбудили. Открыв глаза, я увидел над собой голову генерала Кондратенко, хотел встать, но он, положив руку на мое плечо, остановил меня:
- Не вставайте, вы устали. Проходя мимо, я хотел воспользоваться случаем и сказать вам, что неприятель поставил батарею вот здесь (он показал это место на своей карте), оттуда продольно обстреливает участок шоссе, идущий вдоль Драконова хребта, и безнаказанно бьет наши части, проходящие по шоссе. Завтра перекиньте батарею и помешайте японцам.
Я, глядя на карту, доложил, что тут не может быть батареи.
- Если бы тут стояла батарея, то она не могла бы стрелять по указанному вами участку.
Затем я встал, стал приводить себя в порядок и взял оружие.
- Куда вы? - говорит генерал.
- Днем выйти нельзя, а сейчас, воспользовавшись лунной ночью, я пойду и выясню обстановку на месте,-
* Эта стрельба била описана мной с приложением всех чертежей в 1929 г. на азербайджанском языке в бывшем военном жуй нале, издававшемся под названием "Харби билик" ("Военные знания").
[58]
ответил я, - только разрешите мне взять вашего адъютанта, так как меня иначе не выпустят из ограды.
Он разрешил, и я пошел. Знавший адъютанта караул, стоявший возле выхода из ограды, вывел меня наружу, дав мне охрану из трех солдат с винтовками. Осмотревшись, я убедился в том, что если даже там, где предполагалось, стоит батарея, то она оттуда не может стрелять, а стреляет со стороны впереди лежавшей горы. Повернув назад, я поручил адъютанту доложить, что в указанном генералом месте батареи нет, а что если завтра японцы будут стрелять, то по разрывам их снарядов я определю ее местонахождение и постараюсь заставить замолчать.
На другой день появились редкие разрывы шрапнели на участках дороги, которые были указаны генералом Кондратенко. Я сразу убедился, что стрельба идет с Пап-луньшанского хребта, из очень ловко замаскированных орудий, и направил туда свой огонь. Получилась такая же картина, как на Угловой горе. Когда раздавались выстрелы моих орудий, люди на японской батарее скрывались за бугром, находившимся около их орудий, а после разрывов они опять становились к своим орудиям и открывали огонь. Установив это, я применил способ, испытанный мной при стрельбе по Угловой горе. Результат получился такой же и японцы были вынуждены снять орудия с этой позиции и перенести их в другое, неизвестное мне место.
Впоследствии, описывая эти два случая, я назвал их "комбинированным огнем на удар и на дистанционный разрыв". Когда же были введены в полевую легкую артиллерию гранаты, то термин "комбинированный огонь" вошел в устав, выражая стрельбу одновременно одним орудием - гранатой, а другим - шрапнелью.
Первый серьезный штурм в сентябре японцы повели на водопроводный редут, находившийся в северном секторе, 6 сентября японцы его взяли. После этого в районе редута они поставили в глубоком окопе 6-орудийную полевую батарею и повели стрельбу через амбразуры, которые помогли мне быстро обнаружить их орудия. Огнем своей батареи я скоро заставил замолчать японцев. Тогда они стали завешивать свои орудийные амбразуры полотнищем того же цвета, что и земля, чтобы мы не различили их.
[59]
В течение дня японцы несколько раз снимали свою маскировку и открывали огонь, и каждый раз я принуждал их к молчанию. На другой день они совершенно исчезли.
13 сентября японцы начали штурм 3-го форта с западной стороны. Я убедился в том, что с моей закрытой позиции удержать этот форт против пехотной атаки я буду не в состоянии. Тогда я выставил два орудия на вершину горы, где был мой наблюдательный пункт, поставил их там открыто и огнем их отбросил японскую пехоту назад. Услышав шум перестрелки, полковник Мехмандаров вышел из блиндажа генерала Надеина и направился ко мне. Я был в полной уверенности, что он меня разнесет за неосторожность, что он делал раньше, но теперь, оценив положение, он сказал:
- Это вы хорошо сделали. Я прикажу сюда выставить один взвод первой батареи. (До этого времени эта батарея стояла внизу в сравнительно безопасном месте).
Я просил не делать перемещений, а разрешить и второй взвод моей полубатареи выдвинуть, заявив, что я один здесь управлюсь. Он сразу согласился.
- Если хотите, возможно, это будет еще лучше.
Я вывел и другой взвод. Отодвинув временно орудия назад, я начал устраивать окопы. Оказалось, что горка покрыта сравнительно небольшим слоем земли, смешанной с мелким камнем, а под ним - сплошная скала. Пришлось высекать маленькие рвы в этой скале для людей, а так как земли нехватало для насыпи, то с боков и спереди укрылись мешками, переполненными принесенной землей. Из этих мешков мы сделали своеобразную стенку: сверху наложили в виде крыши плоские бревна, их опять накрыли мешками с землей, а на эти мешки насыпали крупные камни, с расчетом, что если неприятельская граната попадет в камень, то разорвется, не углубившись в крышу моего импровизированного окопа.
Таким образом, около каждой пушки с обеих сторон появились канавки в скале, покрытые сверху довольно прочным укрытием. Для того, чтобы огнем шрапнели неприятеля не были поражены одновременно воины двух орудий, полагается орудие от орудия ставить не ближе 30 шагов. У меня это было невозможно. Вершинка узенькая, от первого до второго орудия всего 7 шагов, от второго до третьего - 5 шагов, а от третьего до четвертого -
[60]
12. В этом интервале было маленькое укрытие, где сидел я с моим командиром, когда не надо было вести стрельбу. Для нашего укрытия земли нехватало. Поэтому мы возвели каменную стенку сухой кладки, которая скрывала нас только от взоров противника, но не от выстрела.
В верстах четырех от моей позиции, в долине между Волчьей горой и эспланадой крепости, находилась коническая вершина, которую мы назвали Сахарной головой. 18 сентября из-за Сахарной головы мы увидели густой клубок белого дыма, а потом полет снаряда с громадным грохотом. Оказалось, что японцы поставили там 11-дюймовые орудия и начали из них громить 3-й форт. Появление орудий такого калибра перед крепостью было большим событием, так как предполагалось, что на сухопутном фронте больше 6-дюймового калибра орудий не должно быть. Прочность всех казематов фортов была рассчитана на попадание снарядов орудий не более, чем этого калибра. На форту № 3 открыто стояла 6-дюймовая пушка образца 1877 года. 12-й выстрел японской 11-дюймовой батареи опрокинул это наше орудие. Тогда я открыл огонь по Сахарной голове и пристрелялся к вершине с прицелом 100, трубка 100. Для того, чтобы держать неприятельскую батарею под огнем, я вел стрельбу от высоты прицела 102, трубка 104 до высоты прицела 106, трубка 110. Эта стрельба заставляла японцев или молчать или стрелять реже, чем раньше.
Прошло несколько дней, командир "Волчьей" мортирной батареи штабс-капитан Ручьев с Драконового хребта мне сообщил, что на квадрате 624-й литера "Щ" японцы ведут фортификационные работы и, по-видимому, хотят там поставить осадные батареи (план крепости и прилегающей местности, начерченной в верстовом масштабе, был разделен на квадраты величиной в один дюйм, и каждый такой квадрат был разделен на 25 маленьких квадратиков, которые обозначались буквами русского алфавита, под буквой "Щ" был 25-й квадратик).
Я взял карту и от Сахарной головы до указанной буквы "Щ" провел линию, затем измерил эту линию. Оказалось 400 саженей. Ввиду того, что до Сахарной головы у нас было 4 версты, на каждые 20 саженей приходилось одно деление угломера того времени. Стало быть, мои орудия надо было повернуть от Сахарной головы вправо всего на 20 делений угломера. Скомандовав
[61]
этот поворот, я дал расстояние до новой цели: прицел 106, трубка 106. Ручьев сообщил, что бьет на 30 саженей левее. Я скомандовал: "Правее на два". Когда мы сделали еще один залп из 4 орудий, Ручьев сообщил: "Направление верное, но разрывы очень высокие". Тогда я третий залп сделал при прицеле 106 и при трубке 110. Ручьев со смехом сообщил, что японцы разбежались. После на этом месте уже никаких построек они не возводили.
Снаряды наших орудий все таяли. Мы были озабочены сохранением шрапнели, для отбития пехотных штурмов. Гранат наши орудия тогда не имели. В крепости мы нашли оставленные еще китайцами гранаты (75 мм) из чугуна, но они были, во-первых, немного меньше калибром, чем требовали наши орудия, а во-вторых, как чугунные, менее прочные. Мы собрали эти гранаты, выбили ведущие пояски и вставили пояски большего диаметра, после чего стали стрелять на сравнительно большие дистанции. Кроме того, мы убавили боевой заряд, чтобы эти чугунные гранаты не разрывались в канале орудия. Стрельбой на малые, средние и дальние дистанции я определил разность между высотами прицела для наших гранат. После этого мы под пулеметным огнем японцев стреляли по их окопам этими гранатами, нанося им значительный урон и поддерживая этим дух своих людей, так как под обстрелом противника сидеть и молчать очень трудно. Шрапнелью мы стали стрелять только по штурмующей неприятельской пехоте.
Обыкновенно японцы усиливали свой огонь 13 числа каждого месяца, что совпадало с японским 26 числом. Эта усиленная огневая подготовка в конце каждого месяца велась перед штурмом и продолжалась она один-два дня, а иногда только в день штурма.
13 октября моя горка опять начала куриться. Отовсюду падали гранаты и разрывалась над головой шрапнель. Такая стрельба продолжалась несколько дней. Конечно, японцы вели огонь не только по моей позиции, но и по всему восточному сектору. На мою батарею падали снаряды различных калибров, начиная от 11-дюймового и кончая малокалиберными в 1,5 дюйма (37 мм). Кроме того, неприятельская пехота, занимавшая гребень Драконового хребта, обстреливала нас оттуда пулеметным и, ружейным огнем. Таким образом, моя батарея оказалась в чрезвычайно тяжелом положении. О силе огня
[62]
японцев говорит следующий факт. На каменную стенку, маскировавшую батарею, я положил мою мохнатую папаху, и в течение каких-нибудь пяти минут папаха была пробита десятками пуль.
Наконец штурм начался. От грохота артиллерийских выстрелов, неприятельских и наших, от разрывов неприятельских снарядов, от свиста ружейных и пулеметных пуль стоял кромешный ад. Люди не слышали моей команды даже тогда, когда я подходил близко к орудию. Мне приходилось по очереди подходить к каждому из 4 орудий, самому направлять орудия в новую цель и приказывать: "Дальше будете вот сюда стрелять".
6-дюймовая японская граната, разорвавшись у второго орудия, разбила левое колесо, скрутила в спираль толстый стальной прицел; бомбардиру-наводчику Аршинскому оторвало обе руки и ноги, и он тут же скончался; Балашеву оторвало голову. Маленьким осколком, попавшим под правый глаз, убило наповал Карбушева. Запасному наводчику пробило голову пулеметной пулей. И это все из одного орудия. Меня, стоявшего тут же, только обдало горячим воздухом.
В таком тяжелом положении полубатарея находилась в течение нескольких часов, но ни разу ни одно орудие не прекращало стрельбы, кроме случая, когда во втором орудии меняли разбитое колесо и скрученный прицел. На это потребовалось полчаса. Через полчаса орудие опять продолжало огонь.
Вдруг я заметил, что через гласис у 3 форта перебегают ров этого форта маленькие собачки, вроде такс, и их много. Я стал внимательно вглядываться в это странное явление и заметил, что японцы перебегают гласис, прикрываясь полотнищем совершенно такого же цвета, как земля, и что по нижнему краю полотнища видны их черные ботинки, которые я принимал за такс. Сейчас же орудия моей батареи начали бить по этому месту, и движение японцев прекратилось, а успевшие перебежать ров частично попали под мой огонь, а частично под огонь крепостной артиллерии 3 форта, и должны были отступить из окопа на прежнее место.
Таким образом, огонь японских пулеметов с гребня Драконового хребта, спускающегося к деревне Суи-Шин, был прекращен. К 5 часам вечера штурм был отбит. Стрельба неприятельской артиллерии также почти пре-
[63]
кратилась, к нам долетали только редкие гранаты и шрапнель. Людям дан был отдых.
Оказалось, что за тем, что творится на моей горе, следил начальник дивизии, а начальник артиллерии полковник Мехмандаров лично приехал на мою батарею. Одобрив мои распоряжения, он опять отправился на свой пункт. За это дело я был представлен к ордену Георгия Победоносца - к геройскому ордену старой армии. Начальник дивизии поддержал представление, написав, что он лично наблюдал за доблестными действиями полубатареи и ее командира капитана Шихлинского. Этим крестом я был награжден по постановлению Петербургской георгиевской думы.
После отбития этого грандиозного штурма на несколько дней наступило полное затишье. Начальник западного фронта, мой бригадный командир полковник Владимир Александрович Ирман пришел к нам на восточный фронт, во-первых, посмотреть свои батареи (две батареи его бригады были на этом фронте), а во-вторых, ознакомиться с восточным фронтом, на котором он раньше не был. Посидев немного с нами, он обратил внимание на то, что у меня на шашке Анненский красный темляк, а на рукоятке шашки маленький орден св. Анны 4-й степени с надписью: "За храбрость". Это была самая маленькая боевая награда. Владимир Александрович сказал:
- Мне стыдно, что мы до сих пор такого доблестного офицера, как Али Ага, не могли больше ничем наградить, так как у него имеются уже все награды. Комендант укрепленного района мог бы дать от себя.
Тогда мой командир батареи сказал:
- Али Ага был страшно рад этой награде. Когда он узнал, что представлен к ней, он где-то достал себе и красный темляк, и соответствующую рукоятку шашки. Приказ о его награждении пришел к нам вечером. В это время шла стрельба, он был на батарее. Он тотчас вызвал туда слесаря и тут же под огнем приказал снять старую рукоятку и надеть новую рукоятку с Анненским крестом.
Тогда Владимир Александрович встал, поклонился мне, обнял и сказал:
- Приятно такого награждать. В турецкую войну ка-
[64]
кому-то капитану был дан Анненский темляк, но он на это обиделся и повесил его на шею собачке.
Владимир Александрович выразил желание пройти по Драконову хребту, и я его сопровождал. Полковник был небольшого роста, но голова его все же оказалась выше стенки. Несмотря на ружейный огонь, он не сгибал головы.
- Зачем вы даром рискуете? - обратился я к нему.
Он ответил:
- Вы же сами более крупного роста, и то не нагибаетесь.
- Если бы я шел один, обязательно нагибался бы, так как зря рисковать своей жизнью не желаю. Но каков бы я был, Владимир Александрович, если бы плясал в присядку при командире, который идет не сгибаясь. Да я ведь человек одинокий, а у вас жена и трое детей. Я непременно расскажу Нине Максимовне (жена полковника), как вы рисковали собой.
После этих слов мой "храбрейший из храбрых", как называл его комендант, моментально опустил голову.
- И это расскажу Нине Максимовне; вы ее боитесь больше японских снарядов и пуль...
С рассветом 13 ноября японцы снова открыли ураганный артиллерийский огонь на восточном фронте. Целый день шла бомбардировка. Мой командир батареи, получив осколочную рану в правый висок, был вынужден уйти. Я остался один на позиции. Как горох сыпались на нас японские снаряды самых различных калибров - 11- и 6-дюймовые полевые пушечные, гаубичные, визжали над ухом ружейные и пулеметные пули. Но мы не отвечали на эту какофонию, так как берегли патроны, которые могли пригодиться против штурмующей пехоты. Люди сидели, притаившись в своих окопах, в подавленном настроении. Для того, чтобы их несколько подбодрить, я стал ходить от орудия к орудию и шутить с людьми. Настроение сразу поднималось.
Обойдя один раз все четыре пушки, я вторично подошел к 4 орудию. В это время рядом упала 6-дюймовая граната и сильно задело чем-то мое левое колено. Я схватился за колено и сразу почувствовал на ладони кровь. Рана была вершка на два выше колена. Я был в полной уверенности, что это - осколок гранаты, упавшей около меня. Только впоследствии выяснилось, что одновременно
[65]
с гранатой недалеко от меня разорвалась еще осадная шрапнель мной незамеченная, и одна из пуль этой шрапнели попала мне в ногу. Она ногу насквозь не пробила, но далеко углубилась в тело вместе с куском романовского полушубка, брюк и кальсон. Таким образом, я получил глубокую рану, да к тому же и засоренную. Я приказал подпоручику Михайлову, стоявшему в стороне от меня с двумя орудиями, поручить свои орудия фейерверкеру Чистякову, а самому прийти на мою позицию, ознакомиться с положением. Михайлов вскоре пришел, и я подробно ознакомил его с тем, какое орудие стреляет по какой цели, где у каждого орудия для каждой цели искусственная точка прицеливания и какова установка угломера для них. Все это он записал.
Около 6 часов начался общий штурм, который был полностью отбит на всем фронте. Японцев отбросили назад. Стемнело. Стрельба с нашей стороны и со стороны японцев прекратилась. Тогда я сдал командование и, опираясь на руку подпоручика Михайлова и своего денщика, спустился с горки в свой блиндаж, лег в постель, и только тут, через три часа после ранения, мне сделали первую перевязку. Рассчитывая на свою здоровую кровь, я думал, что рана скоро заживет, но на самом деле вышло не так. Рана зажила только через пять с половиной месяцев.
Меня и моего командира поместили в 8-й полевой запасной госпиталь, во главе которого стоял известный хирург Иосиф Бенедиктович Кржевец. Оказалось, что в одной из комнат 3-го этажа занята только одна койка. Лежавший на этой кровати штабс-капитан 14-го Сибирского стрелкового полка Маньковский, знавший меня раньше, попросил, чтобы меня и моего командира положили с ним в одной комнате. Через полчаса нас обоих с командиром повели в операционную комнату, и мне произвели операцию. Искали осколок, но не нашли. Пробили насквозь отверстие, но на осколок не напали. Рана была рваная. Операцию делали без хлороформа. Наложив повязку, меня отправили наверх в свою комнату.
После отбития штурма японцы решили чем-нибудь поправить дело. Когда наши войска отдыхали, они, очевидно, с помощью какого-то шпиона, знавшего все пути, обошли третье временное укрепление, но неожиданно по-
[66]
пали под картечный огонь Курганной батареи, находившейся несколько левее впереди позиции моей батареи. Эту батарею прикрывала одна рота 16-го Сибирского стрелкового полка, в строю которой было всего 18 человек, остальные, в том числе ротный командир, были или ранены, или больны цынгой и лежали в госпитале. Понеся большие потери от картечного огня и ошалев от неожиданности, японцы залегли, но в это время рота морской пехоты ударила им во фланг. Все японцы, находившиеся на площадке между 3 временным укреплением и Курганной батареей, полегли под штыками наших моряков.
На другой день утром японцы просили у Стесселя несколько часов перемирия, для того, чтобы они могли убрать своих убитых. Комендант дал полтора часа и объявил, что со всех выдающихся пунктов крепости за ними будут наблюдать в бинокль, и если хоть один японец поднимет голову и оглянется по сторонам, чтобы изучить положение, со всех сторон откроют артиллерийский огонь по уборщикам трупов. Во время уборки трупов к поручику Карамышеву, наблюдавшему за японцами в районе Курганной батареи, подошел японский офицер, хорошо говоривший по-русски, и сказал:
- Вчера здесь был убит сын генерала Ноги, командующего осадной армией против Порт-Артура. Труп его мы нашли. На нем была золотая шашка подарок нашего микадо. Это - ценная вещь для генерала Ноги. Прошу, если кто-нибудь из ваших солдат, польстившись на золото, взял эту шашку, пусть возвратит. Генерал Ноги его достойно отблагодарит.
Карамышев молча вернулся к себе в блиндаж, принес оттуда золотую шашку и сказал, что наши солдаты не польстились на золото, а его денщик взял это, как трофей, и принес в подарок. Затем он добавил:
- Я ее возвращаю генералу Ноги и благодарности не прошу.
В течение продолжительного времени у меня была высокая температура, доходившая до 40°. На 13-й день после ранения у меня в бедре проделали второй канал и все-таки осколка не нашли. Через оба канала пропускали резиновый дренаж для оттока гноя. Когда при перевязке вынимали дренажи, мне было очень больно, так как вместе с дренажем отрывались кусочки начинающего отми-
[67]
рать мяса. Рана была заполнена кусками одежды, что еще более усиливало воспалительный процесс.
Потерпев неудачу 13 ноября на восточном фронте, японцы перенесли свои усилия на западный фронт. Целью их было захват Высокой горы, представляющей coбой прекрасный наблюдательный пункт, с которого был виден весь Порт-Артурский рейд, новый и старый город и береговые батареи.
Наши корабли, стоявшие на рейде, орудиями крупных калибров стреляли по японским осадным батареям, японцы же наших кораблей не видели, поэтому Высокая гора для них имела особое значение.
Начиная с 14 ноября, шли упорные бои на Высокой горе. Из строя последовательно вышли коменданты Кстемпневский, Сычев, полковник Третьяков и славный подполковник Бутузов. Последний был ранен в живот и доставлен в наш госпиталь. Мы с ним лежали в разных палатах и друг друга видеть не могли, но каждый день осведомлялись о здоровье друг друга. На 4-й день ранения его денщик Листопад вошел ко мне в комнату, поставил на ночной столик полбутылки молока и сказал:
- Не выпил, сердечный. Э... э... эх... - и разрыдался. Я присоединился к нему.
Так кончилась жизнь одного из доблестнейших защитников Порт-Артура. Да будет ему вечная память.
Высокая гора держалась до 23 ноября. В этот день она пала. Все это время на горе неотлучно находилась сестра милосердия с какой-то односложной фамилией, которую, к несчастью, я забыл. Приехала она в Порт-Артур до войны, как искательница приключений. После первой же бомбардировки Порт-Артура она заявила, что желает остаться здесь и будет работать в качестве сестры милосердия, обязанности которой быстро изучила. С началом осады крепости она перешла на позиции и все страдные дни Высокой горы провела на ней, постоянно занятая перевязкой раненых под артиллерийским и ружейным огнем. О ее храбрости, стойкости и любви к раненым ходили легенды по всей крепости. Через год после падения крепости я ее встретил в Кисловодске. Грудь ее была увешана серебряными и золотыми медалями на георгиевой ленте. Хотя в Порт-Артуре я с ней не встречался, но тут сразу узнал ее по регалиям. Я подо-
[68]
шел к ней и от души пожал руку. Кстати, скажу и о другой женщине.
Когда меня носили на перевязку, я видел сестру милосердия, постоянно на коленях около солдат на полу, то кормящей их из ложечки, то обмывающей и убирающей за ними и не гнушавшейся ничем. По-видимому, эта была энергичная женщина. Однажды японской крупной гранатой пробило крышу госпиталя. Было несколько убитых и вторично раненых. Случилось, что в этот момент меня опять проносили через палату. Сестра была занята перевязкой вновь раненых, в то время как палатный врач спрятался в блиндаже. Когда через день он ко мне зашел, я ему сказал:
- Михаил Иванович, я хочу перед вами ходатайствовать о награждении одной сестры милосердия, которую всегда вижу около больных. Удивительная вещь: вот вчера после разрыва бомбы она первая приступила к оказанию помощи пострадавшим, а вас, Михаил Иванович, там не было. Ее непременно нужно наградить.
Он, по-видимому, очень этим заинтересовался и спросил:
- А какая она на вид?
Я сказал:
- Брюнетка, с родинкой на правой щеке.
Доктор встал и, поклонившись мне, сказал:
- Благодарю вас, это вы хвалите мою жену.
Итак, в опасную минуту доктор спрятался в блиндаже, а жена его побежала к раненым...
23 ноября японцы, наконец, овладели вершиной Высокой горы, после чего для наших судов, стоявших на рейде, создалась серьезная угроза. Они гибли. Только капитан 1-го ранга Эссен вывел свой броненосец "Севастополь" в открытое морe. Когда ему сказали, что все равно и там он погибнет, он сказал:
- Я не бегу от гибели, я иду ей навстречу. Я только хочу, чтобы мой корабль погиб в открытом море, а не в этой поганой луже.
Каждую ночь японцы производили минную атаку против этого корабля и недели через две потопили его. Эссен уцелел и в мировую войну командовал Балтийским флотом.
Наш госпиталь все время наполнялся ранеными. В числе их был и генерал Церпитский, бывший мой пре-
[69]
подаватель физики и химии. Он часто приходил ко мне, садился около меня и горько жаловался, что его, генерала, назначили инспектором госпиталей. Он собирался идти на Высокую гору. Я ему сказал:
- Викентий Викентьевич, зачем вы даром будете рисковать? Ведь вы ничем не командуете.
- Там умирают сотни, тысячи русских людей, - ответил он, - что ж, если к ним прибавится еще один Церпитский!
Он все-таки пошел и был ранен ружейной пулей в голову. Когда его несли в госпиталь, по дороге он получил вторую рану в руку и через день скончался.
Госпитали переполнялись не только ранеными, но еще больше цинготными больными. Госпиталей у нас было достаточное количество: 11 полевых запасных, 1 обширный артиллерийский сводный лазарет, 1 морской лазарет, 1 больница Красного Креста, 2 дивизионных лазарета, но и они не могли вместить даже половины цинготных больных. Люди, находившиеся на позиции, поголовно были заражены цингой. Эта ужасная болезнь оказалась настоящим бичом крепости. Вначале раны, особенно от ружейных пуль, очень быстро заживали, но начиная с сентября, буквально каждую царапину приходилось лечить неделями и месяцами. Это было следствием недостатка пищевых продуктов; кровь была уже не та, что в начале обороны.
Помню, рядом со мной на перевязочном пункте лежал произведенный из солдат прапорщик Шуляк. У него в бедре была ружейная рана. С каждым днем рана делалась все хуже и хуже. Вместо крови и обычного гноя сочилась жидкость светло-шоколадного цвета. Он был болен скорбутом (цингой).
Эта ужасная болезнь поражала не только десны, но и весь организм. Я видел цинготного больного, у которого доктор поворачивал ступню ноги пальцами назад, а пяткой вперед, а потом опять восстанавливал нормальное положение, настолько запущенная цинга размягчает кости.
Но из всей нашей батареи заболел цингой в легкой степени только один солдат Иванович; дизентерией тоже только один, и то не в батарее, а в госпитале, через месяц после ранения. Это объяснялось тем, что мы хорошо кормили своих солдат, конечно, настолько, насколько это
[70]
было возможно. Мы выцарапывали продукты отовсюду, откуда только было возможно.
В Порт-Артуре в лавках было много хлеба, много сахара, масса конфет, но не было мяса и овощей. Наш начальник дивизии отдал приказ: убитых и тяжело раненых лошадей обращать в пищу, но здоровых не резать, так как лошади нам пригодятся в будущих полевых действиях.
Однажды мы сварили для наших людей очень жирный суп из конины. В первый день они съели его и были довольны, но на завтра один из солдат сказал:
- Как это пахнет конским потом!
Его вырвало. Этого было достаточно для того, чтобы со всеми моментально приключилась морская болезнь. После этого они отказывались от конского мяса.
Мы узнали, что в порту у моряков имеется огромный запас масла. Командиром порта был адмирал Григорович. Продукты в порту были заготовлены на весь флот, теперь же и половины людей не осталось. Часть кораблей ушла после сражения 28 июля в иностранные порты и там интернировалась, а другая часть погибла при обороне крепости. Поэтому масла у моряков было в избытке.
Однажды я сел в экипаж, взял с собой двуколку и отправился к командиру порта. Адмирал Григорович принял меня довольно сурово. Я ему сказал:
- Мы очень нуждаемся в масле; до сих пор мы сохраняли здоровье наших солдат, и если теперь, вы, ваше превосходительство, уделите нам часть масла, то и далее мы сохраним здоровье наших солдат. Окажите нам эту помощь.
Он послал за Бурхановским, капитаном 2-го ранга, заведующим хозяйством порта. Пришел крупный мужчина с толстым красным носом, не имеющий военного вида. У меня мелькнула мысль: "У такого господина толку не добьешься". Но, к счастью, я ошибся. Адмирал спросил его:
- Есть у нас масло? Вот сухопутные опять масла просят.
Тот, очень нескладно поднявши руку к козырьку, доложил:
- Есть.
- Значит, можем мы им уступить?
[71]
- Можем.
Видя такую готовность Бурхановского, я осмелел и на вопрос, сколько мне нужно масла, сам не веря в возможность такой милости, закрыв глаза, бухнул:
- 10 пудов.
Адмирал недоуменно посмотрел на меня, потом на Бурхановского и спросил:
- Можем?
Тот опять спокойно сказал:
- Можем, ваше превосходительство.
Я моментально вышел с Бурхановским и получил 10 пудов великолепного сибирского масла по заготовительной цене - 16 рублей за пуд.
Когда я доложил своему командиру, что получил 10 пудов масла, он подумал, что я смеюсь. Тогда я откинул брезент, которым было закрыто масло, и сказал:
- Вот, смотрите.
Он, увидев огромную глыбу масла, пришел в восторг и стал аплодировать. Мы взяли 20 фунтов себе, а 9,5 пуда отдали солдатам.
У меня лично был еще другой источник получения масла и швейцарского сыра. В Порт-Артуре был гастрономический магазин в полуподвальном этаже кавказской столовой, а в стороне, в другом здании, кондитерский магазин. Хозяином этих торговых предприятий был кавказец, армянин Зазунов. Он меня, как своего земляка, встретил очень радушно. Когда в продаже уже не было ни масла, ни сыра, я его спросил:
- Не найдется ли у вас масла?
Его приказчик ответил:
- Где теперь его найти, нет у нас.
Но Зазунов сказал:
- Отпустите из моего личного запаса.
И приказчик отвесил 3 фунта масла и 3 фунта швейцарского сыра, которые принесли откуда-то из подвала. На прощанье Зазунов мне сказал:
- Когда вам понадобится еще масло, я всегда готов поделиться с вами своим личным запасом. Но ни солдатам, ни офицерам не говорите об этом, потому что тогда пойдет из уст в уста, что у меня имеются запасы масла, и его разберут.
Я любезностью земляка пользовался не очень часто. Раз в месяц я ездил в банк для получения денег на
[72]
выплату жалованья солдатам и тогда заезжал к нему. Он каждый раз отпускал 3 фунта масла и 3 фунта сыра, при этом о спекулятивных ценах и речи не могло быть.
Японцы видели с Высокой горы все наши госпитали, и все же снаряды то и дело падали около госпиталей.
Так было и с нашим госпиталем. Пришлось раненых переводить в подвальный этаж.
В скором времени в окно палаты, где лежал я, влетела легкая граната, пущенная с Высокой горы, откуда был виден наш госпиталь. Ударившись об пол, она разорвалась. Осколком половицы ударило в голову штабс-капитана Маньковского. Он в это время спал и, не проснувшись, впал в обморочное состояние. С лица у него текла кровь. Он лежал бледный, как мертвец. Ни меня, ни моего командира не задели осколки. Прибежал санитар. Я приказал скорее вынести Маньковского, чтобы оказать ему помощь. Мой командир, раненый в голову, встал и сам побежал вниз. Довольно долго за мной не приходили, наконец, взяли и меня. На площадке лестницы второго этажа (мы были на третьем этаже) я увидел, что там поставлена кровать Маньковского, и сестра Комаровская обмывает его новую, очень незначительную рану, а он сидит все еще бледный, но уже с улыбкой.
В подвале оказалось очень тесно.
Меня навещали мои товарищи, находившиеся на позиции? Они приносили разные гостинцы, то вино, то булочку. Однажды пришел штабс-капитан Швинт и говорит:
- Вчера я купил за 500 рублей свинью и двух поросят.
Когда он услышал, что я свинины не ем, то выразил сожаление, но все-таки через три дня я получил от него посылку в двух связках и письмо, в котором он писал:
- Посылаю вам пирог из говядины и отдельно полпоросенка; зная вас, я уверен, что вы один есть не будете, так вы пирог оставьте себе, а поросятиной угостите товарищей.
Но я все положил на общий стол. В этом отделении подвала где был я, лежало 62 человека. Поэтому пирог разрезали на 63 куска, а полпоросенка на 61 кусок, причем каждому дали по куску пирога и поросятины, а мне два куска пирога. Таким образом, мы побаловались, благодаря моему товарищу Швинту.
В начале декабря было приказано освободить наш
[73]
госпиталь, а больных перевести в другое лечебное помещение. Мы все трое, лежавшие раньше в одной палате, попали в сводный Порт-Артурский лазарет, учреждение обширное, хорошо снабженное всяким продовольствием. Здесь впервые за все время болезни мы поели наполовину досыта.
2 декабря крепость получила непоправимый удар - погиб генерал Кондратенко. Случилось это так. Японцы ворвались в ров форта № 2. Наши, загородив пути мешками с землей, сохранили за собой половину рва и там поставили караул. Через несколько дней японцы пробуравили эту стенку из мешков с землей и пропустили туда какую-то трубку, через которую стал проникать удушливый газ. Убрав караул, мы оставили здесь только часового, которого приходилось менять через каждые: две минуты, так как третью минуту он не выносил. Положение оказалось критическим. Об этом донесли Кондратенко. Когда повечерело, Кондратенко явился туда со своим начальником штаба Науменко, с инженером Рашевским - одним из наиболее доблестных защитников Порт-Артура и др. Было созвано совещание, в котором участвовало 18 человек. 11-дюймовая бомба пробила свод каземата, где они сидели, и разорвалась внутри каземата, 9 человек было убито и 9 ранено. В числе убитых был сам Кондратенко, его начальник штаба и славный инженер Рашевский. Это вызвало искреннее сожаление и горе всех защитников Порт-Артура.
В командование сухопутным фронтом вступил генерал Фок, открыто говоривший всем, что у него не хватает воли командовать крупными частями. Обходя окопы, он заявил:
- Если мы продержимся на Драконовом хребте ещё две недели, то этим уже выполним все то, что от нас зависит, и тогда будем оборонять высоты, находящиеся за нами.
Кондратенко делал иначе. Он не только не предсказывал отхода назад, а наоборот, отходящие части посылал в атаку для того, чтобы отобрать отданные японцам трофеи. В таких случаях люди старались держаться на своих местах, так как отход им стоил очень дорого - они повторно должны были идти в атаку.
Психология человека такова, что если ему говорят: "мы отойдем отсюда через две недели", он уже думает:
[74]
"если мы будем принуждены отдать Драконов хребет, то зачем же мучиться эти две недели", и уже нестойко держит оборону.
Спустя 17 дней после смерти Кондратенко, как предсказывал Фок, 19 декабря японцы заняли весь Драконов хребет. Оттуда, как на ладони, виден был старый город, в котором помещались штаб укрепленного района, штаб крепости, штаб начальника сухопутного фронта, все учреждения фронта и управление крепостной артиллерией. В этот день после полудня Стессель послал японцам парламентеров с предложением сдать крепость на определенных условиях.
Когда в госпиталях стало известно, что крепость сдается, всеми овладело уныние, а меня охватила такая тоска, что прямо язык отнялся. Я лежал на спине, схватившись за голову обеими руками. В таком оцепенении я пролежал несколько часов.
Так окончилась порт-артурская осада. Я всегда с гордостью вспоминаю, что был участником Порт-артурской эпопеи.
Несмотря на то, что Порт-Артур был полностью изолирован от внешнего мира, изредка удавалось связываться с армией генерала Куропаткина. Делалось это через отважных людей, которые прорывали кордон японской разведки, окружавшей Квантунский полуостров. Мне хочется упомянуть здесь имена этих героев.
Первым из них был поручик 17-й конной артиллерийской батареи Македонский. Он несколько раз просился на войну, но его не отпускали, тогда он взял отпуск во все места Российской империи и приехал в Порт-Артур. В это время японцы высадились у Быдзево и прервали сообщение между маньчжурской армией и Квантунским полуостровом. Был отдан приказ о том, что поручик Македонский, не имея возможности возвратиться из отпуска, прикомандировывается к 4-й Сибирской стрелковой артиллерийской бригаде.
В конце мая - начале июня 1904 года комендант укрепленного района вызвал желающих отправиться с донесением к Куропаткину. Первым откликнулся Македонский. Врученную ему почту он благополучно доставил Куропаткину и получил от него директивы для доставки начальнику Квантунского укрепленного района Стесселю. В день отъезда он был приглашен на обед к Куро-
[75]
паткину. За обедом Куропаткин лично приколол к его груди орден Владимира 4-й степени с мечами и бантом.
В это время стало известно, что 17-й армейский корпус идет на театр военных действий. Тогда Македонский обратился к Куропаткину с просьбой разрешить ему вернуться в свою родную батарею, которая идет с этим корпусом. Тот заявил, что это вполне законное желание, и тут же приказал начальнику штаба найти другого офицера, который повезет его распоряжение. Македонский с возмущением воскликнул:
- Ваше высокопревосходительство, вы меня глубоко обидели, я не вернусь в свою батарею, не исполнив уже состоявшегося вашего приказания.
Куропаткин его обнял, поцеловал и отпустил.
Македонский благополучно доставил в Порт-Артур пакет. В обратный путь он отправился не совсем обычно. Его положили на потайное дно джонки, а сверху сделали еще настил. Поверх были уложены перевозимые китайцами в каких-то красных бочках товары. Темной ночью джонка потерпела крушение. Через двое суток в районе города Инкоу рыбаки заметили что-то плавающее на воде. Оказалось, что это Македонский, ухватившийся за какой-то красный бочонок. Он был в бессознательном состоянии, отделить его от бочонка не удавалось. Тогда его выловили вместе с бочонком, положили в лодку и привезли на берег. Стали отогревать. Наконец он пришел в себя. Единственно, что он сохранил в памяти - это ослепительный блеск и сильный треск. Барахтаясь в воде, он случайно ухватился за бочонок и тем спас себе жизнь. Что же послужило причиной катастрофы, Македонский не знал.
Он потерял все письма и телеграммы, весь свой багаж, но донесения начальника укрепленного района он доставил Куропаткину. Они были у него зашиты под подкладкой фуражки, а фуражка притянута к лицу ремешком. После этого он вернулся в свою батарею и добросовестно провел всю кампанию.
Вторым офицером, поддерживавшим связь между Порт-Артуром и Маньчжурией, был капитан Генерального штаба Сергей Иванович Одинцов. Он доставил из Порт-Артура донесение начальника укрепленного района в штаб армии и остался там.
Третьим из таких офицеров был Дмитрий Гурко. Он
[76]
попал в руки к японцам. Великолепно владея английским языком, он притворился англичанином, предварительно уничтожив изобличавшие его документы. Японцы приняли все меры для того, чтобы выяснить его личность. Он им сказал, что является представителем какой-то фирмы, и они могут его проверить (были ли у него документы от этой фирмы или нет, я не знаю).
Тогда японцы пустились на хитрость. Несколько офицеров, владевших русским языком, заговорили по-русски, что его нужно расстрелять. Гурко с таким равнодушием слушал, что японцы "убедились" в его незнании русского языка и освободили. Затем он пробрался в Порт-Артур и оттуда вернулся в Северную маньчжурскую армию.
Наконец, четвертым лицом, поддерживавшим связь, был князь Радзивилл. Не будучи военным и живя постоянно за границей, он прибыл на Дальний Восток для участия в русско-японской войне и здесь помогал в отправке корреспонденции из Порт-Артура.
Во время обороны Порт-Артура наша рота, столкнувшись с японской ротой, уничтожила ее поголовно, потеряв максимально десять-пятнадцать процентов своего состава. Батальон наш бил японцев, полки дрались с неменьшим успехом, а дивизия и высшие соединения проигрывали сражения. Происходило это от того, что некоторые наши высшие начальники не умели принимать на себя ответственность за крупные операции и боевые действия. У них интересы личного благополучия брали верх над общими интересами государства. Каждый из них больше думал о своей пенсии и о незапятнанной службе, чем о чести своей армии и о пользе государства. Этим объясняются неудачи в полевой войне в Маньчжурии. Каждый из высших начальников ожидал прямого указания и точного приказа от своего начальника, не проявляя инициативы, с тем, чтобы в случае неудачи, сослаться на приказ начальства и объявить, что он точно его исполнил.
Я намеренно в воспоминаниях перешел на описание полевой войны в Маньчжурии, хотя там не участвовал, с тем, чтобы еще раз подчеркнуть, что Порт-Артур является единственным светлым пятном на мрачном фоне несчастной для России войны.
При прекращении военных действий в Порт-Артуре
[77]
японцы предложили отпустить офицеров на родину лишь при таком условии, если они дадут подписку больше не участвовать в войне. В противном случае все офицеры и солдаты объявляются военнопленными.
Стессель сдал крепость и донес об этом царю. Царь телеграммой поблагодарил гарнизон за доблестную оборону и объявил, что разрешает офицерам вернуться. Многие офицеры дали подписку и вернулись, но офицеры нашей бригады отказались от подписки, считая ее унизительной.
Я также не соглашался дать подписку. На счастье мой врач поместил меня в список негодных к военной службе.
- Так как у вас нога не разгибается, - сказал он,- возможно, вас отпустят. Но не бойтесь: по существу, вы будете годны к военной службе и долгое время еще прослужите. Это только временно.
Я поблагодарил его и сказал, что как только мне удастся отсюда выбраться и поправиться, сейчас же вернусь к маньчжурскую армию.
Когда явилась смешанная русско-японская комиссия для смотра признанных негодными к военной службе один из наших врачей, доктор Бессонов, взял меня за правую пятку и показал, что эта нога не разгибается. На восьмушке писчей бумаги японец написал три латинские буквы ABC, поставил маленькую красную печать и дал мне на руки этот документ. Таким образом, японцы меня, как больного, отпустили в Россию без подписки.
25 декабря всех пленных увезли в Японию, а мы остались в наших госпиталях. Только 7 марта следующего года были эвакуированы остатки 9-го, 10-го и морского госпиталей, а также больница Красного Креста. Нас повезли по железной дороге в город Дальний - в бывший наш городок.
Там на станции приготовили тележки, а для больных - носилки. Всех, кто мог ходить, посадили на эти тележки, остальных положили на носилки и понесли в здание бывшей дальнинской гимназии, где все было устроено для приема офицеров. Солдат поместили в другое место.
На другой день нас опять посадили на тележки и повезли на пристань, где стоял пароход. Часть офицеров
[78]
поместили в кают-компании, а для остальной части на палубе были приготовлены кровати с постельными принадлежностями.
Итак, 8 марта мы покинули воды, окружающие Квантунский полуостров, и отправились в город Чифу, где должны были оставить японский пароход.
В Чифу помещалось отделение Русско-китайского банка с довольно большим числом служащих. В этот день банк был закрыт и все служащие находились на пристани. Нас посадили в экипажи и повезли в помещение банка, где был сервирован прекрасный обед за собственный счет служащих Русско-китайского банка.
Вечером нас доставили на пароход "Мюнхен" и отправили в порт Циндао. Там раненых и больных, требующих лечения, поместили в морской госпиталь, офицеров с зажившими ранами - в гостиницы, а солдат - в лагерные здания, причем за помещение каждого солдата брали 60 копеек в сутки, продовольствие же солдат шло за счет хозяйственного учреждения нашего госпиталя.
Был зафрахтован английский пароход "Инкула", огромнейший корабль, обыкновенно перевозивший уголь. Его стали приспособлять для перевозки людей. На это потребовался месяц.
Числа 10-го пароход был уже готов. Его вычистили, окрасили снаружи и внутри белой краской, приспособили для перевозки раненых. Старший врачебный персонал поместился около капитана парохода в кормовой части. Часть офицеров была в кают-компании, а остальные разместились в трюме. Там же были помещены и все солдаты.
Офицеры подняли вопрос о том, чтобы начальником эшелона был назначен я. Однако врачи этому воспротивились, заявив, что я больной и нуждаюсь в лечении. В связи с этим начальником эшелона был назначен главный врач 10-го госпиталя доктор Кожевников.
11 апреля мы пустились в дальнее плавание. Первая остановка у нас была на рейде Сингапура. Простояли там около семи часов, но на берег не сходили. Наш пароход был окружен торговцами, предлагавшими разные товары. Мы, офицеры, покупали бананы и другие заморские фрукты, а некоторые и шелковые вещи, например, вязанные головные платки разных цветов. Солдаты же,
[79]
карманы которых были полны деньгами, покупали, несмотря на то, что мы советовали этого не делать, попугаев и маленьких обезьян. Ни одной из этих птиц и обезьян не удалось довезти даже до Порт-Саида, они погибли по дороге.
Выйдя из Сингапура, около острова Суматра, мы заметили вдали колонну судов. Оказалось, что это эскадра адмирала Небогатова. Обменявшись по морскому обычаю приветствиями, мы продолжали свой путь.
Следующая остановка была в Коломбо на Цейлоне (Шри Ланка). Приехали мы туда уже после сумерок и знали, что простоим здесь сутки. Все вышли на палубу и оживленно говорили - как быть, где переночевать?? Каждому хотелось переночевать на суше. Был разговор о том, что здесь существует великолепная гостиница "Метрополь", и следует идти туда. В это время за нашими спинами раздался мелодичный голос:
- Здравствуйте, господа! Все обернулись. Перед нами стоял молодой человек, очень приятной наружности, отлично одетый, с соломенной шляпой в руке. Он нам сказал:
- Ваш пароход до завтрашней ночи останется здесь, вероятно, у вас будут желающие сойти с парохода и переночевать на суше. Так милости прошу к нам в гостиницу "Россия". У нас не так роскошно, как в "Метрополе", но все необходимое есть и в приличном состоянии. В добросовестности пищи вы можете быть убеждены. Вам подадут чай, заваренный по-русски, европейцы заваривают не так, как мы привыкли; у вас будет прислуга, говорящая по-русски. Если кому угодно, милости просим, я провожу.
Первым крикнул я:
- Иду в "Россию".
Меня поддержали.
Мы вышли с этим молодым человеком. Он сказал, что за границей всех русскоподданных называют русскими, не спрашивая, кто какой национальности.
- Я, управляющий этой гостиницей, и хозяин гостиницы - еврей из Минска. Хозяин гостиницы женат на моей родной сестре. Два года тому назад я окончил гимназию, но в университет не попал, так как оказался вне необходимого для евреев процента. Зять мне предложил
[80]
приехать сюда и назначил меня управляющим, а сам занялся коммерцией.
Потом он посоветовал нам, что если мы завтра будем делать покупки, то какую бы сумму ни назначил продавец и что бы мы ни покупали, больше 1/6 части не давать, так как иначе мы будем обмануты.
- Во всех портах любят русских, у которых широкая натура, но не стесняются их обирать, - сказал молодой человек. - В качестве переводчика вы можете взять прислугу из гостиницы. Та же прислуга будет сопровождать вас, если вы захотите осмотреть окрестности.
В Коломбо мы были на рынке и накупили за бесценок целую кучу ананасов и мангустанов. На другой же день они пришли в такой вид, что мы вынуждены были их выбросить в море. Оказывается, их в таком спелом виде, как мы выбирали, покупают только для того, чтобы сейчас же съесть, а если их оставлять, хотя бы на два дня, надо покупать зелеными. Мангустан - это редчайший плод, которого Европа не знает, так как довезти его не удается. По внешнему виду он напоминает крупный мандарин или мелкий апельсин, а по цвету кожи - баклажан. Эта кожура легко снимается, как кожура мандарина, и тогда обнаруживается белая непрозрачная, очень мягкая масса, разделенная на доли вроде мандарина, но ни косточек, ни пленок она не имеет, поэтому тает во рту. По вкусу и по аромату мангустан не поддается описанию.
Наш пароход был покрыт тентом из толстого брезента. В тени этого тента, мы, изнывая от жары, лежали на плетеных лонгшезах. Когда мы жаловались на жару, бывалые люди говорили:
- Погодите, это не все. Настоящая жара будет в Красном море.
В Индийском океане нам предсказывали жестокую качку, так как в апреле на этом океане постоянно дуют муссоны. Но это предсказание не оправдалось. В течение двух недель, которые мы плыли по Индийскому океану, ни разу не было ни малейшего дуновения ветра. Наш пароход скользил по спокойной зеркальной поверхности. Не оправдалось и предсказание о том, что мы нажаримся в Красном море. Здесь нас встретил легкий ветерок, который не только разогнал жару Красного моря, но
[81]
дал еще нам отдых от жары в Индийском океане. Так мы прошли Красное море, Суэцкий канал и остановились на сутки в Порт-Саиде.
На другой день мы пересекли Средиземное море и вступили в знаменитый Дарданелльский пролив, путешестие по которому представляет большой интерес. В Константинополе мы простояли 8 часов против знаменитого храма святой Софии, но сойти на берег нам не позволили.
Здесь нас встретил сотрудник нашего консульства и объявил, что мы можем спустить на берег кого-нибудь из врачей для отправки писем и телеграмм родственникам.
Налюбовавшись в бинокль на минареты многочисленных константинопольских мечетей и на дворцы, мы продолжали путешествие.
Родное Черное море нас встряхнуло. За все время путешествия это была первая качка. Многие заболели. Лично я вынужден был лежать, так как меня мутило.
К одесскому берегу мы пристали около 9 часов утра 11 мая. Встречала нас масса народу. Тут же были и представители различных одесских организаций, которые обращались к нам один за другим с приветственными речами.
В Одессе нам сообщили, что великий князь Сергей Михайлович - генерал-инспектор артиллерии - готов порт-артурцев перевести туда, куда они пожелают сами, а государь принимает всех офицеров, бывших в портартурском гарнизоне, независимо от чинов.
Во второй половине мая я поехал в Петербург, представился великому князю и доложил, что желаю идти в маньчжурскую армию. Он задал вопрос:
- Каким образом вы можете попасть туда?
Тогда я показал ему свидетельство, которое я получил от нашего госпиталя. В свидетельстве было указано что японской врачебной комиссией я признан неспособным к военной службе и уволен на родину без всякого обязательства. Таким образом, я имею полное право участвовать в войне и только по этой причине вернулся в Россию; в противном случае я разделил бы участь солдат, с которыми вел оборону.
Сказав это, я подумал, что мои слова являются как бы упреком по адресу тех офицеров, которые дали обя-
[82]
зательство японцам не драться против них и вернулись на родину, поэтому сейчас же добавил:
- Там среди офицеров существовало два мнения: одни говорили, что мы имеем большой боевой опыт, поэтому на родине сможем быть полезными, подготовляя новые кадры для отправки в маньчжурскую армию. Другие, в числе которых был и я, думали иначе, они полагали, что армия мобилизована только частично, что на родине у нас еще много офицеров и наша помощь им не нужна. Поэтому необходимо разделить участь солдат. Но мне посчастливилось тем, что меня признали негодным к военной службе. Я вернулся домой, не дав никаких обещаний врагу, и прошу вас отпустить меня на войну.
На это Сергей Михайлович резко махнул рукой и сказал:
- Довольно того, что вы перенесли, не отпущу.
Тогда я попросил назначить меня в 15-ю артиллерийскую бригаду, которая стояла в Одессе. Просьба моя была исполнена. Царю я не представлялся, так как считал, что для простого обер-офицера это является высокой честью, которой я не имею права воспользоваться, пока мои товарищи страдают в плену. Когда они вернутся, тогда и я представлюсь.
Моя рана окончательно зажила еще в Индийском океане, и 26 апреля я снял повязку, но все же хромал и ходил, опираясь на палку. Когда я уходил из кабинета великого князя, он засмеялся и сказал:
- Еще и хромать не перестал, а хочет вторично воевать.
В 15-й бригаде я был зачислен во второй дивизион, который готовился к отправке в Маньчжурию. Но прежде чем этот дивизион ушел на театр военных действий, было заключено перемирие, и в действующую армию я не попал.
Взяв шестимесячный отпуск, я первые два месяца пробыл в Ессентуках, так как после перенесенной дизентерии мне необходимо было лечить желудок, а остальные 4 месяца провел у себя на родине.
Эти 4 месяца в нашем доме прошли как сплошной праздник. Со всего уезда приезжали меня навещать. Не только наш дом каждый день наполнялся посетителями, но меня с моими ближайшими родственниками пригла-
[83]
шали в разные села нашего уезда то на обед, то на ужин, где собиралось 20-30 человек.
От пятилетнего пребывания на Дальнем Востоке и от годичной страды в Порт-Артуре я отдохнул и почти забыл о своей ране, но 1 октября, через пять месяцев после снятия повязки, вдруг разболелась ступня раненой ноги. Температура поднялась до 40°. В это время я был в Тифлисе.
Немного оправившись, я поехал в Петербург. Каким-то образом о моем пребывании в Петербурге узнал штабс-капитан Маньковский, лежавший со мной в одной палате в госпитале в Порт-Артуре. Он разыскал меня в гостинице и, увидев на одной ноге суконный сапог, расспросил в чем дело. Я ему рассказал. Оказалось, что и у него рана еще не зажила и он помещается в Царском Селе в больнице, оборудованной на личные средства великой княгини Елизаветы Федоровны. Там прекрасное лечение и содержание.
- Едем сейчас же туда, - предложил он.
Я поехал. Меня тут же положили в той палате, где лежал и Маньковский.
Тем временем настало 26 ноября - день праздника ордена Георгия Победоносца. В этот день император объявил малый прием в Царскосельском дворце, на который были приглашены все георгиевские кавалеры. Представился ему и я, имея на правой ноге изящный лакированный сапог, а на левой - синий суконный сапог, доходивший до половины голени. Нам подан был великолепный завтрак, который подавали каждый год в Георгиевский праздник с одним и тем же меню. Большого приема, который обыкновенно бывает в Большом дворце и сопровождается днем завтраком, а вечером обедом, в этом году не состоялось, так как война еще не была окончена.
В день Георгиевского праздника я был произведен в подполковники. Итого за японскую войну я получил шесть наград: орден Анны 4-й степени с надписью на шашке: "За храбрость"; золотые мечи к имеющемуся у меня ордену Анны 2-й степени, полученному еще в мирное время; орден Владимира 4-й степени с мечами и бантом; золотое оружие с надписью: "За храбрость"; чин подполковника и орден Георгия 4-й степени - мечту русских офицеров того времени.
[84]












Пользовательского поиска
 
Архив проекта -> Шихлинский А.А. Мои воспоминания -> Глава четвертая
Designed by Alexey Likhotvorik 21.07.2012 02:44:45
copyright (c) 2003 Alexey Likhotvorik