Русская армия в Первой мировой войне
Архив проекта -> Шихлинский А.А. Мои воспоминания -> Глава третья
Русская армия в Великой войне: Шихлинский А.А. Мои воспоминания

Глава третья

СЛУЖБА НА ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕ И КИТАЙСКИЙ ПОХОД

Первые годы моей службы протекли в глуши, без культурных развлечений. Офицерство на таких стоянках обычно развлекалось игрой в карты и маленькими попойками. Несмотря на то, что артиллеристы в большинстве были интеллигенты, и офицерство в нем развитее, чем в других родах войск, все-таки встречались кутилы и азартные игроки. И то, и другое отталкивало меня настолько, что я никогда водки не пил и в азарные игры, тем более на деньги, не вступал. Иногда мои товарищи составляли безденежный винт, и это называлось "али-агинская" игра. Даже гостям моим не позволялось играть в карты в моем доме.
К слову скажу здесь и о другой черте своего характера. Я, любитель конного спорта, никогда в жизни на перегонки не скакал; присутствуя на скачках, почти безошибочно определял, какая лошадь придет первой, но пари не держал.
Единственным моим развлечением в этих глухих местах была верховая езда.
Для того, чтобы окончательно не скиснуть, я решил предпринять путешествие, побывать за границей и, между прочим, на Парижской выставке 1900 года. Сев на пароход в Гавре, можно было совершить морской путь до Владивостока. Но средств на это у меня не было, и я задумал перевестись в Восточную Сибирь, чтобы осуще-
[29]
ствить свое намерение. Подавая прошение о переводе, я, по совету помощника начальника Главного артиллерийского управления генерал-лейтенанта Васильева, который только что приехал с Дальнего Востока, избрал Забайкальский артиллерийский дивизион, квартировавший в городе Нерчинске. Однако задуманное мной путешествие неожиданно совершенно изменило свой характер, в связи с начавшимся в Китае так называемым "восстанием боксеров". Вышел приказ о том, что все переведенные и назначенные в Восточную Сибирь офицеры должны быть на месте своей новой службы не позже, как через два месяца с момента приказа о них. Сев на сибирский поезд в Москве, через одиннадцать дней я добрался до Иркутска и задержался там на несколько дней, чтобы повидаться с двоюродным братом.
Круговая байкальская железная дорога еще не была готова, и поэтому, доехав до западного берега Байкальского озера, я пересек это озеро на пароходе, а на его восточном берегу сел в поезд временного движения Забайкальской железной дороги. В Нерчинск я попал во второй половине мая.
Через несколько дней после моего приезда была объявлена мобилизация и начата подготовка похода на Маньчжурию.
В то время я не мог еще разобраться в смысле происходящих событий и не вникал, какие причины побудили Россию к этому походу. Относился я к нему как военный человек, не совершая никакого действия, в какой-либо мере направленного против гражданского населения Китая.
Забайкальский дивизион состоял из двух батарей: первой командовал подполковник Энгельман, второй - мой земляк и давнишний знакомый подполковник Самедбек Мехмандаров. Я был зачислен старшим офицером первой батареи. В начале июля мы выступили в поход. До Сретенска ехали по железной дороге, а там перегрузились на три пассажирских трехпалубных парахода. К нам подсажена была пехота.
Всей этой плавучей колонной командовал командир дивизиона полковник Швилин. Ему было приказано разоружить город Махо, находившийся на правом берегу Амура, иначе создавалась угроза закрытия движения
[30]
реке, другого же пути с Дальнего Востока не было - строившаяся тогда Восточно-Китайская железная дорога оказалась разобранной.
Мы доехали до Махо, пристали к левому берегу Аму-ра против Махо, где река образует бухту в виде круглого колена, выгрузили все необходимое для обеда солдатам, затем вновь двинулись к Махо, полагая, что можно пе-реговорами и мирным путем удалить оттуда китайские войска.
Город был весь построен из дерева - в русском стиле. Дома представляли собой бревенчатые срубы под черепичными крышами. На набережной стоял один небольшой выбеленный дом. Перед ним и, вообще, по всей набережной были сложены дрова. Когда первый пароход подплыл к этому белому дому, из-за склада дров раздался ружейный залп. Солдаты стояли на палубе, и залпом уложило на месте шесть человек.
По ранее данному мной указанию, капитан парохода Граф Игнатьев", на котором находился я, развил полный ход и вывел баржу из колонны. Когда открылась возможность стрелять, я на полном ходу сделал один вы-стрел по белому дому. Граната пробила домик и во дворе зажгла стог сена и какие-то сухие материалы. Пламя вспыхнуло и высоко поднялось кверху. После этого всякое движение в городе прекратилось. Подали все пароходы к берегу и высадили десант.
В городе не нашлось ни одной души, а судя по тому, что нами было обнаружено во дворах, домах и на улицах, мы убедились, что жители еще раньше подготовились к уходу. Когда раздался пушечный выстрел, все населенне бежало в лес, которым густо покрыты горы, находящиеся непосредственно за городом. На дворах и улицах осталась масса вещей, причем очень дорогих, которые жители не смогли увезти. Белый дом оказался магазином, полным ценными шелковыми товарами. Мы вернулись на свою пристань против поселка Игнашино. Дело клонилось к вечеру, и мы решили здесь переночевать.
На другой день двинулись дальше. К Благовещенску по реке подойти было нельзя, так как он находился под огнем и чувствовал себя в осадном положении. Поэтому мы высадились на берег в Игнатьевском затоне и дальше пошли походным порядком в конном строю. Остановились бивуаком на северо-западной окраине города. Это
[31]
было 19 июля 1900 года. В тот же день был получен приказ перейти в город и, когда стемнеет, незаметно для китайцев занять окопы, находящиеся на берег Амура. На следующий день, 20 июля в 11 часов, когда в могилу опустят тело погибшего смертью храбрых поручика Резака, по сигналу ракетой, нужно было выпустить три залпа не холостыми, а боевыми зарядами в город Сахалян. Определив расстояние до цели, я назначил каждому орудию соответствующий прицел, и мы стали ожидать ракетного сигнала. Поручик Резак, несмотря на свою русскую фамилию, был дагестанцем и мусульманином. Он нередко участвовал в вылазках под командой капитана Генерального штаба Запольского. Нередко они переправлялись через Амур на лодках, там нападали на китайские посты и оттуда привозили пленных, доставляли "языка". Накануне нашего прибытия также была вылазка. На этот раз вернулись с большими трофеями, в том числе с орудием, но, к сожалению, привезли тело Резака.
Рано утром мы опять поехали на свой бивуак, а оттуда пришли в город осмотреть его и где-нибудь пообедать. Нам указали хороший ресторан. В нем была масса народа. Все оживленно разговаривали о событиях в Сахаляне. Население города, чувствовавшее себя на осадном положении, так как ни сверху, ни снизу по Амуру на протяжении полутора месяцев не было движения, теперь окрылилось надеждой, что с приближением нашей батареи осада будет снята.
В тот же день нам приказано было приготовиться к переправе, и в ночь с 20 на 21 июля мы подъехали к левому берегу Амура, на несколько верст выше Благовещенска. Пехота переправилась еще затемно, а артиллерия с рассветом. Так как переправа очень затянулась, решено было переночевать около опустевшего города Сахаляна. Отряд наш перешел под командование генерала Субботина. На другой день, 22 июля, мы свернули с колонны и пошли вперед по китайской территории.
При приближении к каждому населенному пункту, с окраин открывали редкий ружейный огонь по нашим дозорным. Генерал Субботин приказывал развертываться всему отряду, на что уходило столько времени, что китайцы успевали спокойно удалиться. Та горсточка, кото-
[32]
рая нас остановила, уходила к следующему населенному пункту, и там повторялась та же картина.
Вскоре мы получили приказ вернуться назад в Благовещенск. Вперед поехал начальник Забайкальской области и генерал-майор Ренненкампф с четырьмя сотнями каков и двумя орудиями батареи Мехмандарова; остальная часть батареи оставалась позади.
Переночевав, мы стали переправляться в Благовещенск. Когда последнее орудие нашей батареи находилось уже на берегу, был получен приказ - немедленно одной полубатарее отправиться назад в Айгун. Опять полубатарею стали нагружать на пароход. Едва мы переправились на правый берег, пошел сильный дождь. На берегу Амура была глубокая грязь, но наверху нашлась зеленая площадка, на которой я оставил орудия. Несколько позади этой площадки стал пехотный батальон, которым командовал полковник Губастов. Как только мы распрягли лошадей, явился ко мне адъютант полковника и сказал, что батарее опасно ночевать впереди, поэтому надо сейчас же перейти назад и стать рядом с батальоном. Опять пришлось взяться за передки, тащиться по грязи и в грязи оставить батарею, подложив под колеса камни. Мы разошлись в палатки. Дождь шел по-прежнему. Только подали нам самовар, как опять явился адъютант полковника Губастова и доложил:
- Командир приказал нам сейчас же двинуться в Айгун. Уже вечерело, а Айгун находился от нас в 40 верстах.
- Теперь? На ночь глядя?
- Да.
Я приказал подать мне лошадь и поехал искать полковника. Найдя его, я обратился к нему:
- Господин полковник, только что вы меня отодвинули на 50-60 шагов назад, полагая, что мое положение перед вашим батальоном опасно, а теперь вы мне прикажете ночью идти по вражеской земле 40 верст, хотя при мне нет ни одного пехотного солдата для того, чтобы отразить нечаянное нападение. Затем я спросил: - Вы мне прикрытия не дадите?" - Не дам. Нет у меня ни одного свободного солдата. - А свой приказ вы не отменяете? - Нет, не отменяю.
[33]
- Хорошо, тогда я так сделаю, господин полковник, если вы мне сейчас скажете, что для пользы России необходимо утопиться нашей полубатарее, то я сейчас же полубатарею во главе с собой спущу в Амур, но если вы мне не докажете, что это движение необходимо, я не пойду. Я вам подам рапорт и попрошу письменного указания, после чего лишь двинусь вперед.
Он подумал и ответил:
- Ну, хорошо, переночуйте здесь.
На другой день мы отправились в Айгун. Там уже была одна полубатарея под командой подполковника Даля. Вместе с ним мы пошли вперед.
Вскоре получили сведения, что начальник Забайкальской области напал на китайскую колонну на речке Зюре и уничтожил довольно много китайцев, а остальные бежали. Дальше, на первом ночлежном пункте нам стало известно, что Ренненкампф дошел до подножья хребта Малый Хинган, на котором укрепились китайцы, где после небольшой стычки оказалось, что без пехоты и сильной артиллерии дальше идти нельзя.
К Ренненкампфу присоединилась моя полубатарея и остальные восемь орудий батареи Мехмандарова под его личным командованием, а также все батальоны Сретенского пехотного полка.
На другой день утром Ренненкампф повел начальствующих лиц показать место, где придется столкнуться с китайцами. Он указал на единственную площадку, на которой может развернуться артиллерия, а также место где должен временно остановиться отряд. 8 августа мы должны были с рассветом начать боевые действия.
Затем мы вернулись на свой бивуак и перед вечер выступили в поход, остановившись на указанном месте. В 2 часа казаки должны были выступить в обход левого фланга противника по лесному пути, открытому сотником кубанского казачьего войска Арсеньевым. Он сделал рекогносцировку и должен был служить проводником.
Ровно в 6 часов мы выступили. Скат Хинганского хребта, обращенный к нам, в верхней части покрыт лесом, а пониже открыт. Вот эта открытая часть и была окопана в четыре яруса, там сидела китайская пехота. Когда мы рысью выехали на позицию, по нас открыли беспорядочный оружейный огонь.
[34]
Вслед за мной выехала батарея Мехмандарова. В этот момент, когда выпряженных лошадей отправляли для укрытия в лесу, раздался сильный взрыв. Оказалось, что китайцы, зная, что батарея станет здесь, - других подходящих мест не было, - заложили здесь мину и ловко ее замаскировали. Мина взорвала двух ездовых и четырех лошадей. Этим ограничились наши потери. Мы открыли огонь по окопам. Китайцы оставляли их ярус за ярусом. Между ярусами у них были прорыты ходы сообщения, по которым они поднялись вверх и скрылись в лесу. Китайцы тоже стреляли шрапнелью, но неудачно. Их снаряды рвались высоко над нами, а пули перелетали через нас и падали в двухстах саженях. Наконец, прекратился и этот огонь.
Через некоторое время мы на горе услышали боевые крики наших частей - "ура". Поднявшись на хребет, мы увидели великолепный храм в честь бога войны Ляс-И-э. Тут же на носилках или прямо на земле лежали раненые. Оказалось, что пехота и казаки потеряли в общей сложности 70 человек. Бой продолжался не более часа. Затем нам разрешили оставаться здесь четыре часа, чтобы дать людям отдых и обед.
Это время было использовано нами для осмотра храма с его красивым убранством, грандиозной статуей Ляc-И-э и двух его телохранителей Ку-Анг-пинга и ДжоСана. Ку-Анг-пинг был изображен в виде молодого улыбающегося человека с чашкой, мирно лежащей на его руке. Джо-Сан стоял с левой стороны с чашкой, поднятой вверх. Он был бородат и с искаженным злобой лицом. Легенда говорит, что Джо-Сан завидовал полководцу Ляс-И-э. Однажды Ляс-И-э возвращался ночью к себе домой. Джо-Сан, крадучись, шел за ним, а в пустынном месте поднял на него руку. Ляс-И-э, не поворачиваясь, спросил спокойным голосом:
- Джо-Сан, какое зло я тебе причинил, что ты поднимаешь на меня руку?
Джо-Сан пробежал вперед, повернулся к нему лицом и сказал:
- Объясни, какая сила дает тебе возможность видеть то, что делается сзади?
- Есть люди, - ответил Ляс-И-э, - которые видят только то, на что смотрят, но есть и такие люди, для которых на луне отражается то, что делается на земле.
[35]
Джо-Сан пал перед ним на колени и сказал:
- Отныне я раб твой, делай со мной, что хочешь. Ляс-И-э ему ответил:
- Иди в мои телохранители...
Китайцы оставили на позиции шесть орудий, из них четыре в шестиконной запряжке, горные скорострельные пушки системы Витворта, изготовленные на заводе Круппа в 1896 году. Пушки эти стреляли унитарными патронами*. Все зарядные ящики и передки были нагружены патронами. Они увезли только прицелы.
После боя, который тянулся не более четырех часов, китайцы бежали без оглядки. Дорога была усеяна ружьями и патронами, частями верхней одежды и бельем. Несомненно, что некоторые из них бежали голышом. День был жаркий. Больше нигде нам сопротивления не оказывали.
Начальник Забайкальской области отдал строжайший приказ ничего не портить, ничего не трогать, сьестные припасы и фураж брать, но платить деньги, если найдется кому. Если же хозяева убежали и платить некому, лишь тогда уже брать без оплаты.
На другой день, 5 августа, мы дошли до города Мергена. Ни единой души в городе не было, но город был оставлен со всем имуществом. В домах вся обстановка на местах, все товары в магазинах также на своих местах. Надо полагать, что увезено было только золото и серебро, так как в магазинах была найдена лишь медная разменная монета, развешанная по стенам. Медные монеты у китайцев имеют отверстия посередине, их навязывают на веревку и вешают на стенку. Командование приказало окружить город цепью парных часовых и никого не пускать без офицеров. Частям же приказано было посылать солдат под начальством офицеров и брать только то, что необходимо для продовольствия людей и кормления лошадей.
На другой день объявили отдых. Я этим воспользовался и несколькими выстрелами определил соотношение между установкой квадрантов, которые китайцами были оставлены с орудиями, и дистанционными трубками, таким образом, мы получили орудия, которые могли быть использованы в случае надобности. После дневки мы
*) В унитарном патроне снаряд и заряд представляют одно целое, в отличие от раздельного заряжения сперва снаряда, потом заряда
[36]
перавились дальше. Задержка была на реке Невер, кото-торая не широка, но глубока, и вброд ее перейти нельзя. Решено было на другой день переправиться на подручных средствах и двинуться на Хейлунгдзянскую провинцию. Нашли лодки, из них устроили нечто вроде парома и протянули канат через реку. Вдруг на противоположном берегу появилась группа всадников с белым флагом. Во главе этой группы был полковник. Им разрешили перейти на нашу сторону.
Полковник сообщил начальнику нашего отряда следующее:
- Перед вами бежит тридцать тысяч стариков, женщин и детей, они в лесу умирают с голоду. Генерал Шеу очень вас просит на неделю задержаться, чтобы их можно было устроить.
Наш командующий не согласился:
- Вы этим временем воспользуетесь, чтобы получить оружие и людей, умеющих владеть оружием.
Полковнику было разрешено написать донесение начальнику. Первый лист бумаги он запятнал слезами. Наконец он взял себя в руки, и вскоре донесение на двух листах было отправлено.
Как только он уехал, нам приказали не ждать до завтрашнего дня, а двинуться сегодня. Первыми пошли казаки, потом батарея Мехмандарова, а за ней и моя полубатарея. При мне оставили в виде охраны одну роту, а казаки и батарея Мехмандарова отправились впереди.
Встретивший нас китайский офицер был начальником штаба генерала Шеу - полковник Чжан-Цзо-Лин, прославившийся впоследствии, как правитель Маньчжурии. Спустя 24 года он выступил против Пекина и, заняв его, выгнал оттуда войска генерала У-Пей-Фу.
Наконец, мы подошли к Цицикару (центру Хейлунгдзянской провинции).
Ренненкампф послал генералу Шеу требование открыть ворота города и сдаться, пообещав, что в этом случае ничего тронуто не будет. Шеу гордо ответил посланному:
- Я не намерен вступать ни в какие переговоры, а если бы нашел нужным переговоры, то разве только с самим, вас пославшим.
Тогда Ренненкампф распорядился: две сотни с батареей Мехмандарова отправить окольным путем к южным
[37]
воротам, там притаиться и уничтожать войска, которые будут пытаться выйти из города. С одной сотней он подошел к северным воротам, а четвертую сотню заблаговременно направил на правый берег реки Понни, напротив Цицикара, с расчетом, чтобы китайцы могли ее видеть и принять за передовую часть отряда Орлова, наступающего из Хейлана. Мимо Мехмандарова дефилировали колонны китайских войск, но без оружия. Получив приказ Ренненкампфа стрелять по ним, Мехмандаров возразил, что по безоружным стрелять он не может. Однако последовал новый приказ с угрозой привлечения к суду, если он будет нарушен.
Мехмандаров сделал несколько выстрелов, но через головы безоружных людей. Китайцы тут же вернулись в город...
Когда наши войска вошли в город, начальник отряда приказал найти Шеу. Ему сообщили, что Шеу принял золото внутрь, потом лег в гроб и приказал своему адьютанту выстрелить в него. У того задрожали руки, он выстрелил неудачно и перебил генералу ноги. Тогда сын Шеу с досадой вырвал ружье из рук офицера, оттолкнул его и пустил пулю в сердце своего отца. Труп исчез вместе с сыновьями и охраной. Сколько его ни искали, так и не могли найти. Вероятно его сначала спрятали в городе, а потом вынесли.
Один из моих младших товарищей, зашедший осмотреть дом Шеу, принес оттуда штук пять-шесть каких-то футлярчиков. Они были шириною около двух пальцев, причем один конец был открыт, а другой закрыт. С обеих сторон футляров, сшитых из алого сукна золотом были вышиты драконы. Длина футляров достигала, примерно вершков шести. Я сообразил, что они представляют собой нечто вроде талисманов и взял с собой один из них. Когда я показывал этот футлярчик китайцам и спрашивал для чего он служит, все они опускали головы и отворачивались, такой это наводило на них ужас. Только спустя год, когда мы вновь возвратились в этот город, я познакомился с одним местным китайцем, мусульманина, который объяснил значение этого футлярчика. В тех случаях, когда кто-либо, живущий вне города Цицикара в уезде, подлежал смертной казни, генерал-губернатор
[38]
на обыкновенную стрелу из лука надевал футляр, пору-чая чиновнику повезти этот своеобразный приказ.
Мехмандаров взял из дома Шеу замечательный халат из алой, очень дорогой материи. По всей спине на халате были вышиты золотом и серебром капителью огромные драконы, а стеганная подкладка сделана из ярко-желтого атласа. Кроме того, он взял еще конической формы красного цвета колпак, на конце которого вместо мандаринской шишки висел громадной величины рубин. Обе эти вещи Мехмандаров отправил в Хабаровский музей.
В Цицикаре нас догнал генерал Орлов, мы соединились с ним и двинулись дальше вдоль Маньчжуро-Монгольской границы. Таким образом, мы доехали к тому месту, где река Понни впадала в реку Сунгари. Там решили переправиться и прийти в город Бодунэ. Переправлялись опять на лодках. Хотя и трудно было с орудиями и упряжками, но переправа прошла безболезненно. Из Бодунэ Ренненкампф с казаками поскакал вперед. Они направились в другой важный город Маньчжурии- Гирин (центр Гиринской провинции) и сразу захватили его. Отряд Орлова и наша батарея были вызваны в Харбин.
Батарея Мехмандарова осталась в Харбине, нашу же батарею отправили в город Шуан-Чен-Пу, в 60 верстах от Харбина, недалеко от железнодорожной станции Цу-Тун. Начальник города и округа полковник Люу-Данон оказался человеком энергичным, очень любезным и принял нас подобающим образом. Мы же, поселившись в городе, абсолютно ничего не тронули. Это было в сентябре 1900 года. В этом городе мы перезимовали, а ранней весной 1901 года нам приказано было перейти в местечко Тала-Джао.
Двинулись в путь. По дороге нам надо было перейти через реку Ляо-Хэо, покрытую льдом. Один из офицеров, штабс-капитан Нежинцев усиленно мне советовал не делать этого. Я решил лично проверить крепость льда, На мне была тяжелая зимняя одежда, а подо мною - огромная лошадь. Я галопом проскакал до того берега и голопом же вернулся назад. Лед выдержал. После этого решили совершить переход. Батарея благополучно перешлa на другой берег, только задний ход одного зарядного ящика проломил лед. С великим трудом мы его вытащили на берег. Оказалось, что обоз труднее перевезти, чем
[39]
артиллерию, чего мы никак не ожидали. Дело в том, что обоз у нас был на двуколках, узкие шинные колеса резали лед. Увидев, что на берегу сложены доски для какой то стройки, я приказал сделать из них носилки и положить их на перевес - одним концом на лед, другим -на землю. По этим доскам мы перевезли обоз через тонкую кромку льда. На другой день мы прибыли в Тала-Джао. Вскоре командир дивизиона и командир батареи отправились в экспедицию. Они долгое время отсутствовали. Я остался один и за командира дивизиона, и за командира батареи.
Здесь был интендантский склад, откуда 18-й полк получал муку и пек из нее хлеб, но мука оказалась недоброкачественной, что было подтверждено исследованием, произведенным нашим врачом. В связи с тем, что мы вели наше хозяйство добросовестно и честно, у нас собралась огромная экономия, и мы из этих сбереженных сумм покупали хорошую муку. Мы донесли об этом корпусному интенданту.
Вскоре нашу батарею перевели в Цицикар. В нем повторилась старая история с мукой, получаемой в интендатском складе. Оказалось, она также негодна. Пришлось вновь обратиться к корпусному интендантству. Однако оттуда поступило запрещение на покупку хлеба на собственные средства. Тогда мы взяли пробу муки и в запечатанном пакете отправили в лабораторию Томского университета. Вскоре пришел ответ: мука абсолютно непригодна в пищу. На этот раз корпусное интендантство ничего не ответило, а переправило всю переписку в окружное Военно-медицинское Управление. Последовало указание, что не подобает муку посылать на пробу в другое ведомство. Но никаких распоряжений отдано не было.
Дело в том, что, не зная о ресурсах Маньчжурии, где можно было достать очень дешево и овес, и ячмень, крупу, - все везли из России. Переплатив большие деньги за перевозку, командующий войсками приказал израсходовать все, что было завезено. О непригодности муки ему не было сообщено.
Прошло некоторое время. Начали отпускать такой овес, от которого отказывались наши лошади. Haдо учесть, что у нас были великолепные орловские и воро-
[40]
нежские кони, а в других полках монгольская и маньчжурская калечь, которая пожирает все, что ни дадут. Я отправился к заведующему интендантским складом, заявив ему, что часть интендантского овса затхлая, а часть "пьяная". Некоторое время после этого мы получали хороший овес. Но спустя недели две мне доложили: сегодня 88 лошадей к овсу не притронулись. Опять пришлось идти с ходатайством, но на сей раз безрезультатно.
К тому времени мой командир успел вернуться и вступил в командование дивизионом, а я в командование его батарей. Как только он узнал, что я выкинул такой номер, он мне заявил:
- Знаете, Али, с интендантством бороться нельзя. Нам начет будет, а вам может быть выговор, если не больше.
Через три дня мы вновь получили "пьяный" овес, и лошади остались голодными. Я написал рапорт и послал его командиру. Он тотчас пришел ко мне и старался убедить:
- Знаете, Али, голубчик, не упрямьтесь, возьмите эту бумагу, с интендантством нельзя спорить.
Но я ответил твердо:
- Если в течение месяца не будет получен ответ на рапорт, я обжалую ваши действия, напишу начальнику артиллерии корпуса.
Тогда он вынужден был пустить в ход это дело, и оно дошло до корпусного командира генерала Штакельберга. Во всех инстанциях, по пути прохождения моего рапорта прочитав "прошу довести до сведения Командующего округом", страшно пугались. Начальник гарнизона полковник Фотенгауэр вскоре получил от корпусного командира следующую телеграмму: "Немедленно составить комиссию из офицеров вашего полка. В эту комиссию назначить капитана Шихлинского и ветеринарного врача Забайкальского артиллерийского дивизиона; осмотреть все три сорта овса и из каждого сорта образцы в мешочке за печатью председателя комиссии прислать мне с описанием, что они нашли".
Председателем комиссии был назначен старый капитан Бунин, кроме него в комиссию входили еще два пехотных капитана. Десять солдат моей батареи привели десять самых церемонных лошадей. "Зачем это?" -
[41]
спросили меня. "Это лучшие эксперты". Я предложил поставить перед лошадьми поодаль друг от друга три мешка: один с хорошим овсом, другой с "пьяным", а третий с затхлым. Лошади, как я и предполагал, оказались самыми убедительными экспертами, отказавшись от, дряного овса, они набросились на хороший.
Акт и пробы всех сортов были посланы корпусному командиру. Будучи гвардейским офицером, он знал толк в кормлении лошадей и через три-четыре дня была получена телеграмма на имя начальника гарнизона: "Прикажите, чтобы отныне не выдавали в Забайкальский артиллерийский дивизион ни "пьяного", ни затхлого овса".
Я же получил телеграмму от корпусного интенданта- "Представьте расчет, сколько денег до сих пор вами израсходовано на покупку белой муки. Немедленно эти деньги будут ассигнованы из отделения Русско-китайского банка, и в дальнейшем вам разрешается кормить своих солдат покупной мукой".
Я принес эту телеграмму моему командиру: "Ну, что, вышло?" - говорю ему. А он отвечает:
- Знаете, Али, вы герой, прямо герой. Огромное надо иметь мужество, чтобы вести войну с интендантством!
В начале 1903 года нам объявили, что батарея возвращается на старую штаб-квартиру в город Нерчинск, в Забайкалье.
Мехмандаров взял шестимесячный отпуск и поехал в Россию, в Петербург. По окончании этого отпуска, он попросил зачислить его в переменный состав офицерской артиллерийской школы для того, чтобы пройти ее курс. Там он учился семь месяцев, а в общем отсутствовал около двух лет. В течение всего этого времени я командовал батареей.
В начале апреля мы выступили из Харбина и приехали в Нерчинск в первый день пасхи. Управление дивизионом тоже перешло в Нерчинск. Здесь мы получили за отличие в делах против китайцев награды: для батареи - серебряные на георгиевской ленте трубы, а я был награжден орденом Станислава 2-й степени с мечами. За военные отличия на ордена накладывались золотые мечи.
Здесь я принялся за подготовку молодых солдат, которых начал учить уже в Харбине. В это время был получен приказ от командира дивизиона с требованием прислать ему штаб-трубача. Я донес, что назначаю Шаве-
[42]
ра - молодого солдата. Через своего адъютанта командир дивизиона выразил недовольство тем, что Шавер - еврей. Это было сказано только на словах. Что ж, пришлось отменить свое распоряжение.
Молодые солдаты окончили курс обучения, и командир дивизиона решил ознакомиться с ними. В команде молодых солдат было 85 человек. Обычно в артиллерии верховой езде обучают только одну третью часть каждого призыва, я же выучил всех 85 человек и доложил об этом командиру дивизиона, любителю верховой езды. Он был очень доволен и начал смотр с езды. Всех людей я разбил на четыре смены, таким образом, один остался лишним. Им был как раз Шавер, который во всех четырех сменах являлся ведущим, так как отлично ездил. Солдаты ездили стоя, шагом и рысью; на рыси спрыгивали со стоячего положения, висели и вновь вскакивали в седло без стремян, соскакивая то в одну, то другую сторону. Словом, видно было, что люди действительно обучены езде. Когда прошли три смены, командир спросил: "Что же ведущий у вас один и тот же ездит?" Я объяснил ему, но при этом не назвал фамилии.
После езды он смотрел гимнастику. Люди делали все хорошо, но проворнее всех оказался Шавер. Наконец, составили, так называемую, деревянную лошадь огромных размеров, ее постепенно поднимали на стойках. Нa самой последней установке перепрыгнул только Шавер. Командир дивизиона выразил одобрение:
- Какой ловкий солдат, прямо замечательно.
Подозвал его к себе и сказал: "молодец".
Тогда я напомнил:
- Господин полковник, это тот самый Шавер, которого я вам посылал в штаб-трубачи и от которого вы отказались.
Командир вновь подозвал Шавера, снял шапку, низко ему поклонился и сказал:
- Поздравляю тебя с хорошими успехами и благодарю твоего командира за то, что он подготовил такого хорошего трубача.
Летом 1903 года для проверки пропускной способности одноколейной в то время Сибирской магистрали, Решено было перебросить в Сибирь два полка 35-й пехотной дивизии и один дивизион 35-й артиллерийской
[43]
бригады. Последний, под командой полковника Бушена, был расположен в городе Нерчинске. Батареям прибывшего дивизиона выдали новые скорострельные пушки, с которыми они не были знакомы, а мы успели уже провести из этих пушек две годовые практические стрельбы. Я основательно ознакомился с их особенностями, главным образом, с устройством и использованием прицельных приспособлений. Полковник Бушен просил моего командира дивизиона назначить офицера, который мог бы ознакомить их с новыми орудиями. Назначили меня. В нескольких сообщениях я ознакомил весь состав дивизиона 35-й артиллерийской бригады с прицельными приспособлениями скорострельных пушек как теоретически, так и практически.
Приготовились зимовать в Нерчинске. В начале ноября 1903 года вернулся Мехмандаров. Всеми моими распоряжениями он остался очень доволен, а распоряжения были таковы: в связи с тем, что у нас накопились большие сэкономленные суммы, и я боялся, как бы их не отобрали высшие штабы, большую часть их я израсходовал на свою же батарею. Я выписал конскую амуницию на всю артиллерию и на весь обоз, затем выписал дорогие и очень теплые одеяла на весь личный состав, купил великолепный троечный экипаж московской работы, с электрическим фонарем, собственным аккумулятором и пр. На все это была израсходовано 31 тысяча рублей, у нас оставалось еще 16 тысяч рублей сбереженных денег.
Мехмандаров принял батарею, расписался во всех книгах и в приеме денежных сумм, но денег не сосчитал. Я удивился, почему он не сосчитал денег. Тогда он улыбаясь, сказал:
- Ведь вы сосчитали, зачем же еще пересчитывать?
Надев шапку набекрень, что он делал, когда бывал в хорошем настроении, Мехмандаров положил ключ от денежного шкафа в карман и ушел домой. Мои младшие товарищи были этим очень удивлены, так как знали, как ревниво наш командир относится к казенным суммам. Я объяснил им: такие люди, как Мехмандаров, если уж кому-либо доверяют, то доверяют во всем: меня же он знает с 1888 года.
[44]












Пользовательского поиска
 
Архив проекта -> Шихлинский А.А. Мои воспоминания -> Глава третья
Designed by Alexey Likhotvorik 21.07.2012 02:44:45
copyright (c) 2003 Alexey Likhotvorik