В течение первых дней февраля новый председатель Совета министров закончил предпринятый им торжественный объезд министерств.

1 февраля он посетил Министерство земледелия, и здесь его прием прошел по установившемуся уже шаблону: министр земледелия, окруженный всеми своими старшими сотрудниками, приветствовал его речью, в которой указал, что рядом со своими основными задачами, министерство силою созданных военным временем обстоятельств обязано выполнять "огромные своими масштабами операции по снабжению армии и населения продовольствием, по заготовке фуража, обслуживанию фронтов деятельностью гидротехнических организаций, лесными заготовками и т. п." и в заключение выразил твердую уверенность, что работа ведомства найдет в лице председателя Совета министров "авторитетную поддержку". Б. В. Штюрмер, отвечая, поставил ведомству в заслугу его уменье "привлечь к осуществлению своих заданий местные общественные силы и дружно с ними работать", а в качестве программы для будущего наметил "огромный самостоятельный труд в области дальнейшего насаждения и развития сельского хозяйства, то есть заботы об агрономической культуре, о подъеме хозяйственных знаний, о прогрессе хозяйственных приемов и вообще всего того, что входит в понятие сельского хозяйства".

2 февраля очередь дошла до Министерства финансов; отвечая на приветственную речь министра, председатель Совета министров, упомянув, что с работой ведомства он знаком по своим занятиям в Финансовой комиссии Гос. совета, программу его будущей деятельности очертил весьма общим соображением: "Война с ее огромными расходами требует огромного напряжения народных сил и средств, что возлагает на Министерство финансов обязанность направить это напряжение в русло, наиболее выгодное для общего хода хозяйства народного и хозяйства государственного".

[135]

4 февраля, в Министерстве торговли и промышленности, речь Б. В. Штюрмера отличалась от предшествовавших при подобных посещениях тем, что в ней не было приведено никаких воспоминаний о прежней деятельности ведомства, а оратор сразу перешел к программе, которую оно, по его мнению, должно осуществлять, но изложил ее в форме, не оставляющей впечатления ясности и определенности, как это видно из центральной ее части:

Посещением Министерства торговли и промышленности закончились объезды председателем Совета министров высших правительственных учреждений, остались лишенными его посещения министерства Императорского двора, военное, морское и иностранных дел, что легко объясняется особым положением этих ведомств в нашем министерском устройстве, при котором они подчиняются главным образом Верховной власти непосредственно и лишь отчасти Совету министров, но не посещено было кроме того и Министерство народного просвещения, а это обстоятельство приходится уже истолковывать немым неодобрением политики министра народного просвещения графа П. Н. Игнатьева. "Русское знамя" поспешило отметить этот факт:

Надо признать, что при всей туманности выраженных председателем Совета министров в его речах воззрений на будущие задачи ведомств, все же он выступил с какой-то программой, но об этой программе в Совете министров никаких разговоров предварительно не происходило. Таким образом, и в деятельности И. Л. Горемыкина в последние месяцы пребывания его в должности и в деятельности Б. В. Штюрмера видно то же стремление отделить свою политику от Совета министров, умаляя его значение, что так ярко сказалось в эпизоде с пятью миллионами, хотя наши Основные Законы ставят председателя Совета министров лишь в положение председателя коллегии, как это усматривается из статьи 120:

4 февраля сделался известным блестящий подвиг Кавказской армии - взятие ею крепости Эрзерума, закончившее собой наступательное движение армии, начавшееся в конце декабря. Приближение к Эрзеруму нашим войскам пришлось выполнить при чрезвычайно трудных условиях, карабкаясь по обледенелым горам, на морозе в 25 градусов и при сильной вьюге. Доблесть войск тем более высока, что некоторые форты, весьма сильно вооруженные артиллерией, пришлось брать почти без артиллерийской подготовки, так как на кручи можно было втащить только горные орудия.

Об этой исключительной и по ее значению и по выказанному Кавказской армией искусству и доблести победе великий князь донес в Ставку телеграммой:

Ответом на эту телеграмму была следующая:

Этот подвиг Кавказской армии ярко выделился на бесцветном фоне наших военных операций на западе и потому согрел и поднял общественное настроение, а равно и направил вновь общественную мысль к выражению симпатий удаленному

[136]

на Кавказ великому князю Николаю Николаевичу. Газеты наполнились оповещениями о приветствиях, посланных ему учреждениями, городами и отдельными лицами, а в Тифлисе восторженные овации продолжались несколько дней. Руководивший операцией по взятию Эрзерума командующий Кавказской армией генерал от инфантерии Юденич награжден орденом св. Георгия 2 степени.

В главном командовании Северного фронта произошла перемена: исполнявший временно обязанности главнокомандующего, после увольнения от этой должности 6 декабря генерал-адъютанта Рузского, командующий 5 армией генерал от кавалерии Плеве, давно уже ослабевший здоровьем, назначен членом Государственного совета и 6 февраля главнокомандующим назначен командир гренадерского корпуса генерал-адъютант Куропаткин. Появление его во главе группы армий, долженствовавших прикрывать направления на Петроград, вызвало тревожные вопросы - справится ли он с поставленной ему задачей в случае перехода немцев в наступление. Общественное мнение ставило его высоко как сотрудника отмеченного исключительными военными дарованиями Скобелева и как храброго и заботливого начальника малого отряда, но относилось с опасением к результатам "переэкзаменовки" его в деле боевого управления несколькими армиями против немцев после того, как "экзамен" его в таком управлении против японцев был неудачен. Для успокоения смущенных петроградцев приходилось отвечать, что Северный фронт прикрыт такой преградой, как р. Западная Двина, имея на флангах укрепленные Ригу и Двинск, и что генерал-адъютант Куропаткин при его опытности сумеет эту преграду еще более усилить, а равно и создать новые оборонительные линии на путях от Двины к Петрограду.

6 февраля председателем Совета министров была принята депутация от различных торгово-промышленных организаций. В состав этой депутации входили лица, посещавшие заседания Особого совещания по обороне, а потому от них я узнал некоторые подробности этого приема. Бывший министр торговли В. И. Тимирязев обратил внимание Б. В. Штюрмера на те огромные задачи, которые предстоят правительству в области разрешения экономических проблем, вызванных войной, на предстоящие по этим проблемам международные экономические совещания и на те подготовительные в этой области работы, которые начаты уже у нас представителями законодательных палат в их частных совещаниях. Задачи эти, по заявлению В. И. Тимирязева, могут быть разрешены правильно лишь при дружном единении правительства с законодательными учреждениями и общественными организациями. Н. Ф. фон Дитмар, В. В. Жуковский и П. Н. Крупенский говорили о необходимости реформ во внутренней экономической политике, осуществленных в духе широкой общественной самодеятельности и свободы; для подготовки же всех предстоящих больших работ необходимо, по их мнению, создание особого высшего экономического совещания с широкими правами и полномочиями.

Председатель Совета министров ответил, что именно этим последним вопросом он занят в настоящее время и немедленно вслед за открытием сессии Гос. думы соберет особое совещание из министров для выработки программы и положения об Особом экономическом совещании под председательством лица, назначаемого из лиц вневедомственных; в состав этого совещания будут приглашены члены Гос. думы, Гос. совета, представители торговых и промышленных организаций, сельского хозяйства и люди науки.

Приближение срока открытия законодательных учреждений наполнило газеты сообщениями о заседаниях отдельных групп Гос. совета и фракций Гос. думы, а также бюро Прогрессивного блока с целью определить характер выступлений своих представителей после декларации правительства. Высказывались предположения о содержании этой декларации, с которой выступит председатель Совета министров, но которая пока еще для "членов кабинета" составляет секрет. Сообщалось, что в первом заседании после Штюрмера выступлю я, затем министры морской и иностранных дел, а потом начнутся ответные речи, причем в Гос. думе первую ответную речь произнесет председатель Прогрессивного блока С. И. Шидловский, который огласит декларацию от имени шести думских фракций, составляющих большинство: прогрессивных националистов, группы центра, земцев-октябристов, левых октябристов; прогрессистов и партии народной свободы. В этой декларации будет изложена точка зрения Прогрессивного блока на все события последнего времени и вновь указаны те задачи, какие стоят ныне перед Россией и которые нашли свою формулировку в августовской декларации блока.

[137]

Более же всего в этой области предположений и слухов привлекали к себе гадания, слагавшиеся около двух важных вопросов: как встретится Гос. дума с новым главой правительства, совершенно до сей поры чуждым психологии нижней палаты, и как отнесется правительство в его лице к программе Прогрессивного блока.

Что же происходило накануне возобновления занятий законодательных учреждений в среде правительства? Еще в конце января, вскоре после издания указов о возобновлении этих занятий, в одном из заседаний Совета министров Штюрмер как-то вскользь заговорил об установившемся обычае выступления некоторых министров с речами в день открытия Гос. думы, на что я тотчас же заявил, что считаю себя обязанным ознакомить законодательные учреждения с военными мероприятиями за время, протекшее с конца лета, и что об этом я уже доложил Государю. Упоминаемый доклад я сделал 26 января, будучи в этот день в Царском Селе, и, указывая тогда, кстати, на необходимость дать в моей речи такую оценку стратегического положения нашей армии, которая не расходилась бы со взглядом на нее верховного командования, просил распоряжения о сообщении мне таких данных из Ставки. Вслед за моим заявлением Совету министров о намерении 9 февраля выступить с речью в Гос. думе и в Гос. совете такое же заявление сделал и министр иностранных дел С. Д. Сазонов, но Б. В. Штюрмер, приняв наши заявления к сведению, о своем личном выступлении отозвался уклончиво.

В заседании Совета министров 5 февраля, после того как в печать уже проникли сведения о предстоящем выступлении председателя Совета министров с декларацией, к нему обратились с просьбой ознакомить с ней Совет, но ответ был опять уклончивый: "Декларация еще не готова, а по окончательном установлении ее редакции она будет предъявлена".

8 февраля утром Б. В. Штюрмер вызвал меня к телефону и передал, что декларация готова, находится у него в кабинете и что гг. министров, желающих с ней познакомиться, он приглашает приехать к нему на квартиру и там ее прочитать. При такой постановке вопроса, где общее обсуждение правительственной программы признавалось, видимо, излишним, поездка на Конюшенную, д. № 1, имела бы целью лишь удовлетворение любопытства, а потому я предпочел отложить ознакомление с этим трудом до следующего дня, когда должен буду услышать его дважды - днем в Таврическом, а вечером в Мариинском дворце.

8 февраля Государь прибыл в Царское Село, сделав по пути, как это вошло теперь в обычай, смотр некоторым частям армий Западного фронта, заключающийся в объезде войск, построенных на выбранном для парада месте, и затем в прохождении их церемониальным маршем.

Понедельник 8 февраля был для меня исключительно трудным днем, ибо надо было успеть докончить приготовление к речи для выступления с нею на другой день в Гос. думе и в Гос. совете, приготовить матерьял для полагающегося по вторникам, когда Государь в Царском, личного ему доклада, а бумаги, телеграммы и неизбежные приемы шли своим чередом.

Во вторник 9 февраля утром, когда я собирался уже ехать в Царское Село, меня вызвал к телефону председатель Совета министров и сообщил, что в 2 часа, к молебну, назначенному в Гос. думе перед началом ее заседаний, прибудет туда Государь. На мое удивление по поводу этого совершенно неожиданного известия Б. В. Штюрмер ответил, что оно явилось полной неожиданностью и для него.

На личном моем докладе в этот день более важными предметами были:

1) Представленный мною проект рескрипта исполнявшему обязанности главнокомандующего ген. Плеве, получивший одобрение и затем подписанный:

[138]

Надо сказать, что в этом рескрипте все изложение его отвечало действительности, и только в начале его, где говорится, что свыше сорокалетняя служба дала возможность выполнять на войне с успехом тяжелые задачи при командовании армией, не проявлена мысль, что такой успех достигался не только вследствие продолжительности службы в офицерских чинах, а главное - вследствие постоянной и упорной работы по расширению военных знаний, которой П. А. Плеве занимался, требуя такой же работы и от подчиненных и получив репутацию сухого человека и педанта. Такая создавшаяся около него в мирное время репутация не помешала уже после первых больших боевых столкновений с неприятелем распространению широкой молвы в армии: "Кто хорошо разбирается в обстановке - это Плеве, но служить с ним тяжело".

В декабре 1914 г., беседуя с главнокомандующим Северо-Западным фронтом генерал-адъютантом Рузским, я услышал от него печальное повествование о стратегическом маневре под Лодзью, который он предпринял с тремя армиями для нанесения удара германцам, сделавшим неосторожное продвижение к Варшаве, и который не только не удался - по причине неумелого руководительства войсками командующих двумя армиями, но едва не навлек опасность на наше собственное положение, и только способность командовавшего одной из этих трех армий П. А. Плеве "разбираться в обстановке и принимать быстрые и целесообразные решения" дала возможность выйти благополучно из всей этой операции, обещавшей полный успех.

2) Мною были доложены соображения о необходимости теперь же предусмотреть те экономические мероприятия в казачьих областях, кои могли бы способствовать поднятию благосостояния казаков, расшатанного понесенными ими для войны жертвами, и такие мероприятия начать проводить не ожидая окончания войны. План этой работы я полагал наметить в совещании под моим председательством при участии министра земледелия и представителей казачьих войск, а мероприятия, относящиеся до каждой из казачьих областей в отдельности, разработать затем в совещаниях при участии представителей с мест и от разных ведомств под председательством члена Военного совета ген. Щербова-Нефедовича, который, исполняя в течение 10 лет должность начальника Главного управления казачьих войск, ознакомился с их нуждами. Все эти соображения были одобрены.

3) Не обошлось без упоминаний о деле Братолюбова: Я доложил, что появился техник Карл Эйзентраут, который представил доказательства, что братолюбовскую горящую жидкость изобрел он, Эйзентраут, а Братолюбов, пообещав ему выхлопотать на нее заказ, присвоил себе затем и секрет жидкости и заказ на нее. Во время моего об этом рассказа была из письменного стола вынута бумага, оказавшаяся запиской от походного атамана великого князя Бориса Владимировича, где говорилось, что происходящее в изготовлении жидкости Братолюбова замедление грозит оставить к весне партизанские отряды без этого способа борьбы с немцами. По поводу этого заявления я должен был пояснить, что, не испытав способности жидкости переносить тряску при перевозке ее без воспламенения и не выработав для нее состава и устройства сосудов, трудно решиться на снабжение ею казаков, и на это получил ответ: "Разумеется!"

Доклад мой был весьма непродолжителен, ибо при самом начале его мне был поставлен вопрос: "Вы торопитесь?", а это, как показывали бывшие примеры, обозначало в переводе, что докладчик должен сократить свой доклад до минимума, хотя бы ему и не было причины торопиться.

Когда, по установленному порядку, стоя перед дверями кабинета, я ожидал тех нескольких слов, которые обыкновенно предшествуют прощальному поданию руки, этими словами совершенно неожиданно оказались следующие: "В четверг я назначил в Ставке военный совет со всеми главнокомандующими. Вы всегда стояли за такие советы, приезжайте". По возвращении из Царского Села, едва успев сделать распоряжения о подготовке разных сведений, необходимых для того, чтобы взять их с собой при отъезде на следующий день в Ставку, я поспешил отправиться в Гос.

[139]

думу и прибыл туда в начале третьего часа, когда молебствие в Екатерининском зале в присутствии Государя только что началось.

Вблизи Государя стояли великий князь Михаил Александрович, председатель Гос. думы М. В. Родзянко с обоими товарищами С. Т. Варун-Секретом и А. Д. Протопоповым, председатели Гос. совета А. Н. Куломзин и Совета министров Б. В. Штюрмер, министры, послы союзных государств, дворцовый комендант ген. Воейков и дежурный флигель-адъютант Свечин. Зала была наполнена членами Гос. думы и Гос. Совета, а хоры - многочисленной публикой; молебствие служило духовенство Таврического дворца.

По окончании молебствия Государь выразил председателю Гос. думы свое удовольствие по поводу благолепия службы и прекрасного пения хора и после беседы с представителями союзных держав обратился к членам Думы со следующими словами:

Слова эти были покрыты кликами "ура" и пением народного гимна, после чего раздался голос М. В. Родзянко:

Новые клики "ура" и пение народного гимна.

Из Екатерининского зала Государь проследовал в зал общего собрания, где председатель Гос. думы давал ему объяснения, и затем, провожаемый членами Думы до подъезда, отбыл из Таврического дворца.

Заседание Гос. думы открылось в 3,5 часа. После умело произнесенной богатырским голосом, сопровождаемой бурными рукоплесканиями и одобрительными возгласами речи М. В. Родзянко, содержавшей в себе привет армии и флоту, привет нашим союзникам и изнемогшей под ударами врага доблестной Сербии, надежду, что "наступит конец таким взаимоотношениям правительственной власти и общественных слоев, которые мертвят победный дух народа и ослабляют его мощные творческие силы", что "правительство без колебания и с полною искренностью осуществит тесное и близкое общение с народным представительством и с ним в единомыслии, твердою рукою поведет народ к решительной победе над врагом", что "этот путь указан ныне самим Государем, который своим посещением Гос. думы явил воочию народу русскому свое с ним единение",- на трибуну вышел Б. В. Штюрмер и стал тихо и монотонно читать по листкам свою декларацию. Во время этого чтения в зале появились депутаты из фракций трудовиков и социал-демократов до тех пор отсутствовавшие. Декларация не содержала в себе ничего резкого, противообщественного, но в ней не было и никакого отклика на желания, объединявшие собой думское большинство, туманное же в общем изложение мысли и некоторые отдельные выражения показывали, что эта так называемая "правительственная декларация" является изделием того же "пера", которое начертало для Б. В. Штюрмера и его речи для произнесения их в министерствах. Слабые рукоплескания раздались только справа, когда он дошел до конца своего чтения, но были заглушены шиканьем слева.

Затем председатель произнес: "Г. военный министр желает сделать разъяснение", и мое появление на трибуне было встречено таким громом продолжительных рукоплесканий, который долго не позволял мне начать говорить. Моя речь заключала в себе обзор за время с конца лета 1915 г. военных событий и состояния армии на фронтах нашем и наших союзников, характеристику боевых средств врага и призыв к дальнейшему дружному объединенному труду всей страны, который и дал уже свои результаты:

[140]

Оставляя по окончании речи трибуну при бурных рукоплесканиях всего зала и направляясь к своему креслу, я услышал от Б. В. Штюрмера обращенные им ко мне слова: "Как хорошо вы это сказали, что началась мобилизация всей необъятной России". Невольно вспомнилось при этом, как я был доволен, получив на этом же самом месте после моего первого выступления в Гос. думе (в 1908 г., по поводу постройки Амурской железной дороги) одобрение от такого великолепного оратора, каким был покойный П. А. Столыпин.

После меня выступали встреченные и провожаемые продолжительными рукоплесканиями министры морской И. К. Григорович и иностранных дел С. Д. Сазонов, а затем слов было предоставлено председателю бюро Прогрессивного блока С. И. Шидловскому, произнесшему, при бурных одобрениях, декларацию от имени шести фракций Гос. думы, содержавшую в себе поддержку заявленных уже в августе пожеланий думского большинства. Заседание Гос. думы окончилось в шестом часу, а в восемь надлежало уже быть в Мариинском, дворце, где к молебствию перед началом вечернего заседания ожидалось прибытие Государя.

К 8 часам в залах Мариинского дворца собрались члены Гос. совета во главе с А. Н. Куломзиным, министры, послы союзных держав, председатель и некоторые члены Гос. думы; в 8? час, прибыл туда Государь в сопровождении великого князя Михаила Александровича, министра двора графа Фредерикса, дворцового коменданта ген. Воейкова и дежурного флигель-адъютанта Свечина. По окончании молебствия Государь посетил зал общего собрания Гос. совета, зал Совета министров, где вспомнил о своем здесь участии на заседаниях Комитета министров под председательством Н. X. Бунге и о своем председательствовании здесь же в Комитете Сибирской железной дороги, а затем обратился к членам Гос. совета со следующими словами:

На эти слова последовали клики "ура" и пение гимна, но лучше если бы последнего не было: очень уж нескладно пели. Затем председатель Гос. совета произнес речь в "дореформенном" стиле:

Перед отбытием из Мариинского дворца Государь сказал окружавшим его членам Гос. совета, что он прибыл из Ставки на один лишь день, чтобы посетить законодательные учреждения перед возобновлением их занятий, и что завтра же он отбывает обратно; отметив необыкновенную бодрость духа наших войск, Государь прибавил, что в этой бодрости он почерпает новые силы, столь необходимые в настоящее тяжелое время.

Заседание Гос. совета началось в 9,5 час. вечера. После вступительной речи председателя, А. Н. Куломзина, председатель Совета министров, я, министры морской и иностранных дел повторили свои речи, произнесенные днем в Гос. думе. Затем говорили лидеры групп: центра - барон Меллер-Закомельский, академической - Д. Д. Гримм, польской - И. А. Шебеко, правого центра - А. Б. Нейдгарт, пра-

[141]

вой - граф А. А. Бобринский и от беспартийной - граф В. Н. Коковцов. Первые две речи поддерживали стремления Прогрессивного блока. В речи И. А. Шебеко был упрек правительству, что оно до сей поры не дало польскому народу доказательства бесповоротной готовности порвать со своей прошлой по отношению к нему политикой, речи А. Б. Нейдгарта и гр. А. А. Бобринского состояли из "славословий", а гр. В. Н. Коковцов приглашал "вместе с Гос. думой направить свои силы на спешное разрешение всех вопросов, непосредственно связанных с организацией и снабжением наших вооруженных сил, и в единении с правительством и между собою выделить и направить из общей совокупности бесчисленных запросов нашей внутренней жизни такие запросы, которые необходимы для ее упорядочения и для придания ей устойчивости и того спокойного развития, без котррых немыслимо сосредоточение необходимой мощи и на фронте".

Заседание окончилось в 11,75 час. вечера.

Общее впечатление дня по отношению ко внутренней политике было таково: программа Прогрессивного блока сохранила свою устойчивость, но правительство этой программы более чем когда-нибудь замечать не желает.

Этого именно, основного впечатления большинство петроградских газет не уловило, сосредоточив свое внимание на небывалом еще и столь неожиданном посещении Государем нашей нижней палаты. "Новое время" говорило, что "это посещение сразу вносит свет и ясность в наши внутренние дела и совершенно останавливает самые отравленные течения нашей политики, осушает поистине "гнилые болота" Руси", и "мы хотим верить также, что Гос. дума в этот грозный час найдет в себе достаточно политической мудрости, чтобы изыскать пути к устранению былых разногласий".

"Биржевые ведомости" тоже полагали, что "день 9 февраля должен положить предел пагубному походу против Гос. думы и русской общественности", а "Земщина" оценила этот день по-своему:

Под влиянием каких, однако, побуждений могло состояться прибытие Государя в Таврический дворец, который, по Царскосельскому миросозерцанию, представляется центром сопротивления исконным началам российской власти, доныне признаваемым всей Россией, за исключением столиц?! Посещение это, по словам Штюрмера, было неожиданно и для него, а председатель Гос. думы узнал о нем лишь за два-три часа и потому лишен был возможности предупредить депутатов об ожидаемом событии. Мысль о том, что инициатива посещения могла исходить от самого Николая II, конечно, не может иметь места, но кто же и ради какой цели ее внушил?

М. В. Родзянко упорно утверждал, что здесь видную роль сыграло письмо какого-то старика-обывателя, письма которого вообще принимаются во внимание и который недавно писал в Ставку о необходимости установить согласие с Гос. думой. Но мне представляется более вероятным другой вариант объяснения того же факта, переданный мне позднее великим князем Николаем Михайловичем: увольнением Горемыкина хотели построить мост для возобновления связи с Гос. думой и с интеллигенцией, а избранием в его заместители "осторожного" Штюрмера - показать, что создание правительства есть дело, принадлежащее исключительно верховной власти, и страна обязана признавать "заслуживающим доверия" то правительство, которому оказывает доверие верховная власть. Личным же посещением Гос. думы и Гос. совета, осуществленным по указанию Александры Феодоровны, в тот день, когда Штюрмер должен был появиться в них впервые и прочитать декларацию, предполагалось подчеркнуть доверие свыше, оказываемое Штюрмеру, а попутно и благорасположение к законодательным учреждениям, в результате же - облегчить Штюрмеру достижение такой совместной с Гос. думой работы, при которой Гос. дума явилась бы в роли послушной сотрудницы правительства.

Косвенной поддержкой этого же варианта служит и поездка 11 января в Ставку митрополита Питирима, после которой он появился у председателя Гос. думы с вестью о предстоящем увольнении Горемыкина и о замене его Штюрмером и со своим советом повлиять на Думу в смысле установления согласия в совместной работе ее с правительством.

Понятно после этого и то недовольство поведением Гос. думы в заседании ее

[149]

9 февраля, которое, как мне передавали, выражали в Царском Селе: "Штюрмеру прием был оказан холодный, Поливанову делали овации, а Шидловский не дал себе даже труда после посещения Государя переделать свою речь".

День в среду 10 февраля выдался, так же как и день накануне, исключительно хлопотливым. Полученная от ген. Алексеева телеграмма приглашала выехать, для участия в назначенном на четверг военном совете, на экстренном поезде, который должен был отойти из Петрограда около 4 часов; обычного по средам заседания Особого совещания по обороне на сей раз назначено не было ввиду того, что входящим в его состав членам Гос. думы надо было присутствовать в Думе при продолжающихся 10, 11 и 12 февраля обсуждениях выступления там правительства и по той же причине и мне необходимо было хотя и на короткое время, но все же съездить в Таврический дворец. Кроме того, имея в виду, возможность переговорить с ген. Алексеевым, с которым я не виделся почти четыре месяца, надо было успеть приготовить матерьялы, возможно более полно обрисовывающие работу тыла по изготовлению снабжения для армии, дабы начальник штаба Верховного главнокомандующего мог в своих предположениях о предстоящих военных действиях объем этой работы принять во внимание.

В тот же день меня посетил великий князь Георгий Михаилович, возвратившийся 6 февраля из своей поездки в Японию. От него я узнал, что на его обращение к японскому военному министерству с целью поддержать выполнение того перечня заказов, который был передан мною японскому послу, он получил подтверждение готовности нам помочь, но на просьбу уступить нам из своих запасов еще винтовок получил отказ, обоснованный теми же соображениями, которые я слышал уже от барона Мотоно, а именно невозможностью расстроить окончательно запасы винтовок на случай мобилизации японской армии. По поводу всех данных Японии заказов все более и более прихожу к затруднению решить вопрос, как мы ей внесем наши за них платежи при том ограничении в отпуске валюты, которое наложено на нас соглашением с Англией. А кроме того озабочивает и перегруженность Сибирской магистрали продовольственными запасами, являющимися препятствием в своевременной доставке всех накопившихся уже во Владивостоке военных грузов, помимо которых порт завален еще и грузами, хотя и не имеющими прямого боевого значения, но имеющими, однако, важное значение для сельского хозяйства и промышленности.

На экстренном поезде в этот день уехать не удалось, так как вследствие крушения на пути пассажирского поезда движение на Могилев было приостановлено до вечера, и пришлось отбыть на вечернем скором поезде, ушедшем уже после отхода Царского поезда, и, следовательно, можно было опасаться ко времени, назначенному в Ставке для начала заседания военного совета, опоздать.

Спокойная с утра следующего дня работа над кипами бумаг в купе вагона, прерванная лишь выходом в Витебске для разговора с прибывшим на станцию главным начальником округа ген. Зуевым, казалась отдыхом по сравнению с суетливой деятельностью во вторник 9 и в среду 10 февраля.

В Могилев поезд пришел с опозданием, около 5 часов пополудни, и после переезда на присланном за мною автомобиле от станции до помещения штаба я вошел в комнату, где было назначено заседание, в ту минуту, когда Государь подходил уже ко столу, чтобы занять за ним свое место.

За длинным столом, стоявшим посреди комнаты, разместились; с одной стороны Государь, имея вправо от себя главнокомандующего Северным фронтом генерал-адъютанта Куропаткина, только что сдавшего командование этим фронтом ген. Плеве и начальника штаба фронта ген. Бонч-Бруевича, и влево - главнокомандующего Юго-Западным фронтом генерал-адъютанта Иванова и начальника штаба фронта ген. Клембовского. С другой стороны стола напротив Государя сел ген. Алексеев, имея вправо от себя главнокомандующего Западным фронтом генерал-адъютанта Эверта и начальника штаба фронта ген. Квецинского и влево - меня, вице-адмирала Русина и генерал-квартирмейстера ген. Пустовойтенко.

Заседание началось с доклада ген. Алексеева, в котором он изложил, что в настоящую пору, после пополнения армий, мы оказываемся сильнее находящегося против нас неприятеля, а потому является возможным предпринять частичное наступление с целью отодвинуть германцев от занимаемых ими позиций. Направлением для этого наступления избирается направление на Вилькомир; силы для наступления - около четырех корпусов, причем надо достигнуть того, чтобы эти

[143]

четыре корпуса действовали как объединенная по идее кулака могучая ударная группа, обильно снабженная артиллерийскими средствами и имеющая свой заблаговременно устроенный тыл. Время для начала операции - конец февраля, то есть до начала весеннего таяния снега. Роль Северного фронта при этом остается прежняя - преграждение путей к наиболее чувствительному пункту - столице.

После этого доклада естественно было ожидать какого-нибудь обращения или призыва к предстоящему несомненно важному действию, со стороны главного на совете полководца, но Верховный главнокомандующий, слушавший изложение своего начальника штаба, поглядывая на всех и следя карандашом по разложенной перед ним карте, только приподнял голову и, молча, с полуулыбкой, обвел всех глазами, как бы приглашая высказаться. Настала, по-видимому, очередь услышать прежде всего какие-нибудь соображения по существу дела от тех присутствовавших на совете полководцев, которые уже 1,5 года стоят во главе армий, но таковых принципиальных взглядов высказано не было: Куропаткин сидел, не проронив ни слова, и, думалось мне, довольный тем, что ему роли активной в намечаемом предприятии не предстоит; Плеве молчал, сознавая, очевидно, что он приглашен на совет только в качестве временного пособия для заместившего его Куропаткина, а Иванов и Эверт перевели весь разговор на то, кто из них какое количество корпусов может выделить в состав ударной группы. После того как остановились, наконец, на решении вопросы о порядке сосредоточения группы передать для согласования их начальникам штабов фронтов, Верховный главнокомандующий прекратил заседание, назначив возобновление его после обеда.

К обеду все собрались сначала в зале соседнего дома, занимаемого Государем, а по выходе его из кабинета перешли за ним в столовую. Мне место было указано за столом между ген. Плеве и великим князем Сергием Михайловичем. Плеве я мог сообщить доставившее ему удовольствие известие, что приехавший со мной фельдъегерский офицер вручит ему пакет с благодарственным рескриптом, а от великого князя я пробовал узнать, как могло состояться отсутствие на военном совете, призванном обсуждать операцию, в которой артиллерии должно будет принадлежать преобладающее значение, лица, принявшего на себя при Верховном главнокомандующем "наблюдение за правильным использованием в бою артиллерии в техническом отношении". Определенного ответа я, однако, не получил и потому остался при убеждении, что у самого этого лица желания выступить открыто в роли ответственной не было.

После обеда, когда перешли из столовой в залу, там состоялся обычный cercle, во время которого Государь говорил преимущественно с представителями союзных армий, а затем подошел ко мне. Я сказал несколько слов о прекрасном впечатлении, произведенном неожиданным посещением 9 февраля Гос. думы, но мои слова так сказать "повисли в воздухе", не послужив к развитию разговора в этом направлении, и мне пришлось перейти к более обыденному, а именно, заявить, что у меня имеются предметы для личного доклада, на что последовало указание: "Завтра, после завтрака".

В десятом часу вечера участники военного совета вновь собрались для продолжения прерванного заседания. На сей раз рассуждения коснулись главным образом разрозненных частных вопросов из области снабжения: на Западном фронте недостаточно тяжелой артиллерии и снарядов к ней, а также недостает около 40 млн. винтовочных патронов, которые, конечно, можно будет вскоре же доставить; недостающие на Северном фронте 39 тыс. японских винтовок и 16 млн. патронов к ним уже направлены туда с Юго-Западного фронта; солдаты, имеющие на себе ручные гранаты, должны иметь и винтовки; к половине марта в рабочих командах и в санитарных учреждениях служительский состав более младших возрастов надо постепенно заменить призывом 37- и 38-летних запасных, и т. п.

Заседание при обсуждении таких сравнительно второстепенных вопросов не затянулось бы до первого часа ночи, если бы главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал-адъютант Иванов - по поводу заявленных соображений о необходимости для него поделиться продовольственными запасами с другими, более скудно ими снабженными фронтами - не принялся упорно и многократно заявлять, что нам грозит опасность со стороны Румынии, которая только и ждет ослабления Юго-Западного фронта, чтобы на него наброситься, что никаким уверениям румын верить нельзя и - в качестве главного для сего аргумента - что в коварстве румын

[144]

он убедился лично еще в 1877 г., когда руководил батареей на берегу Дуная, у местечка Парапан.

Тема эта, видимо, его разволновала, и по окончании заседания, когда все главнокомандующие и я возвратились в свои вагоны, стоявшие на запасных путях станции Могилев, он вскоре пришел ко мне и до двух часов ночи жаловался сначала на склонность подчиненных ему командующих армиями, в особенности же ген. Щербачева, к "авантюрам", как он выражался, то есть к ненужным, по его мнению, наступлениям, не дававшим никаких существенных результатов, а причинявшим лишь потери. Потом жаловался он и на намерение произвести то частичное наступление, о котором говорилось сегодня и которое он тоже считал "авантюрой". Эверта за согласие с этим предприятием он обвинял в самоуверенности - "молод он еще", досталось и Куропаткину за то, что не возражал - "такой осторожный, не понимаю, что с ним сделалось".

Подобного же рода жалобы мне довелось слышать от Н. И. Иванова и при посещении его мною в Холме еще в мае 1915 г., когда он сетовал на Ставку, заставившую его предпринять наступление, окончившееся, как известно, полным очищением нами Галиции. В обоих случаях потребность у него высказаться была так велика, что он никаких реплик собеседника не слушал, неумолчно продолжая свой рассказ, с видимой скорбью в душе. На сей раз, однако, он ввел в свой разговор и ноту протеста, а именно, сказал мне, что уже просил не раз уволить его от должности главнокомандующего, будет просить Государя о том же еще раз и желает, чтобы эту его просьбу поддержал и я.

Почему же, думалось мне, будучи уже 1,5 года облечен такой высокой должностью, как должность главнокомандующего фронтом, имея на плечах такой знак личного доверия, как генерал-адъютантские вензеля, а на шее такое исключительно почетное отличие, как орден Св. Георгия 2 степени, он не высказался на военном совете против целесообразности задуманного частичного наступления принципиально? Почему, при своей опытности в наблюдении за "авантюрами", он не подсказал тех мер, какие следует принять для того, чтобы и это предприятие не обратилось в безрезультатную и вредную "авантюру"? Почему, наконец, он предпочел сказать свои жалобы с глазу на глаз сегодня мне, а завтра повторит их в той или иной форме Государю, прося об освобождении его от должности главнокомандующего, вместо того чтобы открыто высказать на военном совете свое мнение в присутствии своего бывшего начальника штаба, а ныне фактического верховного главнокомандующего, то есть ген. Алексеева, в присутствии сочувствующего, по его мнению, новой "авантюре" генерал-адъютанта Эверта и заподозренного им в потере осторожности генерал-адъютанта Куропаткина?

На следующий день, 12 февраля, я отправился во "дворец" несколько ранее обычного времени, назначенного для сбора к завтраку, узнав, что главнокомандующие из своих вагонов уже отбыли в город, и там увидел их и начальников их штабов расхаживающими вблизи подъезда того дома, где помещается ген. Алексеев. Оказалось, что перед завтраком предполагается сделать фотографическое изображение всех участников вчерашнего военного совета. Вскоре вышел Государь с ген. Алексеевым, и два фотографа-профессионала и несколько любителей сделали снимки; после этого состоялся завтрак, а потом обычный cercle, по окончании которого Государь пригласил меня в кабинет для доклада.

Привожу ниже перечень тех записок и ведомостей, которые послужили мне основанием сначала для краткого доклада Государю о состоянии снабжения нашей армии к весеннему периоду, когда ожидается вообще возобновление активных военных действий, а затем для более подробного в тот же день изложения дела ген. Алексееву:

1) записка о величине всех контингентов военнообязанных, уже взятых от населения для армии с начала войны, и о посланных к 1 февраля укомплектованиях; 2) сведения об изменениях в офицерском составе с момента мобилизации и о пополнении армии офицерами к 1 февраля; 3) записка об инженерных и технических войсках и командах с ведомостью военно-технического имущества; 4) записка об авиационных и воздухоплавательных частях; 5) записки об артиллерийских орудиях и снарядах к ним, о винтовках и патронах к ним, о ручных гранатах, о бомбометах и минометах; 6) сведения о подвозе военных грузов из Архангельска и из Колы; 7) записка о наличии продуктов продовольствия; 8) записка о развитии нашей

[145]

промышленности для военных целей (с 7 таблицами, 9 диаграммами и 2 картами) и о количестве рабочих, занятых в предприятиях, работающих на оборону; 9) распределение данных нашей промышленности заказов по предметам снабжения (с диаграммой) и по городам и губерниям.

Ознакомившись из этого матерьяла с цифрами, указывающими на громадное военно-промышленное значение Петрограда, Государь указал сообщить их главнокомандующему армиями Северного фронта генерал-адъютанту Куропаткину для полноты оценки им военного значения столицы. Мне были переданы затем для соображений письменные доклады великого князя Александра Михайловича: 1) о выделении авиационно-воздухоплавательного дела в армии в особое управление и 2) о службе офицеров в авиационных частях. Оба эти доклада содержали в себе порядок дальнейшего закрепления в руках великого князя этой технической в армии специальности, без переезда, однако, нового управления в Ставку.

В заключение моего доклада я коснулся разговора, имевшего место вчера после военного совета между генерал-адъютантом Ивановым и мною, и высказал мнение, что если главнокомандующий Юго-Западным фронтом чувствует себя слишком усталым для продолжения руководства армиями, то, ввиду несомненного перехода с весны к активным военным действиям, его и не следовало бы долее удерживать на занимаемом им месте. На это я получил в ответ: "Да, он просил меня уволить его, вероятно придется это сделать".

Затем я отправился к ген. Алексееву, имел с ним продолжительный разговор по снабжению армии к весне, побывал для ориентировки в разных второстепенных вопросах у дежурного генерала Кондзеровского, у главного начальника военных сообщений ген. Ронжина и у главного полевого интенданта ген. Шуваева, а в шестом часу пополудни со скорым поездом отбыл в Петроград.

И в этот мой приезд в Ставку, как и в приезды в сентябре и в октябре, я заметил в отношениях ко мне со стороны чинов придворных отсутствие тех особых оттенков, которыми обозначается обращение с лицами, находящимися в данную минуту "в милости". Эти оттенки мне были хорошо известны и по разным моментам временного исполнения мною обязанностей министра в 1907-1912 гг. и по недавнему еще отношению ко мне в июле-августе 1915 года.

По мере приближения к Петрограду, куда я прибыл 13 февраля около полудня, можно было получать газеты, дававшие отчет о происходившем в Гос. думе в течение 10, 11 и 12 февраля, когда там продолжалось обсуждение заявлений правительства, сделанных 9 февраля. 10 февраля произнесли речи:

1) от правых С. В. Левашев, предложивший свою политическую программу, состоящую главным образом из мер против немецкого засилья, и обещавший бороться с блоком всеми доступными средствами;

2) от социал-демократов - Н. С. Чхеидзе, который закончил речь словами: "Настал час, когда жребий должен быть брошен: с народом против правительства или с правительством против народа. Страна в разрухе. Или под дружным натиском всех общественных сил власть из рук поработителей перейдет в руки народа, или нашей стране предстоит пойти по пути разложения и экономического вырождения. Спасти страну может лишь сам народ, взявший судьбу его в собственные руки";

3) от русских националистов Л. В. Половцов I, говоря о безнаказанности у нас главных виновников разрухи, между прочим сказал, обращаясь к правительству:

4) от прогрессивных националистов В. В. Шульгин, развивая вполне справедливую мысль, что

5) от партии народной свободы П. Н. Милюков выступил с подробным анали-

[146]

зом внутреннего положения страны, касаясь программы блока, и, заявив свои недоумения по поводу недоговоренности правительственной декларации, закончил свою речь следующими словами:

6) от партии прогрессистов И. Н. Ефремов, остановившись на конструкции и деятельности у нас правительственной власти вообще, и в частности на постепенном расстройстве у нас с начала войны железнодорожного хозяйства, выразился между прочим так:

Он высказался вполне определенно за необходимость ответственного министерства и в качестве одного из аргументов привел оценку деятельности Сухомлинова.

11 февраля центром заседания явилась блестящая речь В. А. Маклакова; М. А. Караулов говорил о препятствиях, чинимых правительством по отношению к общественным организациям, и в этом числе "об упорном сопротивлении правительства в удовлетворении ходатайства военно-промышленного комитета о включении его представителей в Лондонский комитет по закупке металлов, несмотря на настойчивое желание этого со стороны представителей русского же представительства в Лондоне".

Н. Е. Марков 2-й, возбуждая смех, полемизировал с выступавшими ранее, нападал на общественные организации и уверял, "что первое слово о необходимости суда над Сухомлиновым было произнесено с этой кафедры не вами, а нами - правыми".

В заседании 12 февраля особое внимание привлекла к себе речь В. М. Пуришкевича, который далеко разошелся с правами в оценке деятельности правительства, говоря:

Сам председатель Гос. думы М. В. Родзянко как член Особого совещания по обороне, как объехавший лично наши армии в Галиции, выступил с речью в защиту деятельности военно-промышленных комитетов и земских и городских союзов, которую порицал Н. Е. Марков 2-й, приписывавший этим организациям неразумную и бесполезную трату казенных денег. С такой же защитой земского и городского союзов выступил Н. В. Некрасов, а военно-промышленных комитетов - А. И. Коновалов.

И в заседании 12 февраля некоторые ораторы обращались с порицанием к деятельности Сухомлинова, что дало повод известному журналисту М. Меньшикову сделать в "Новом времени" близорукий вывод, что едва ли не главным требованием Гос. думы, обращенным к правительству, является требование о предании бывшего военного министра суду.

В заключение этого заседания был оглашен следующий запрос военному министру:

[147]

Запрос этот был принят.

По возвращении в Петроград я узнал, что 10 февраля под председательством Б. В. Штюрмера открылись занятия Совещания министров по финансово-экономическим вопросам. В Совещании призваны участвовать министры иностранных дел, финансов, торговли и промышленности, земледелия и государственный контролер, первое заседание имело характер организационный, и на нем обсуждалась программа предстоящих работ. Об учреждении такого Совещания поднял речь еще И. Л. Горемыкин, и в январе состоялось постановление о том Совета министров, причем имелось в виду, что это Совещание будет лишь предварительным, имеющим целью подвергнуть обсуждению вопрос об образовании иного, большого совещания для обсуждения и направления финансово-экономической политики государства.

Среди нахлынувших на меня по возвращении в Петроград известий одно привлекало большое к себе внимание в качестве крупного факта в нашей своеобразной внутренней политике, отмечая неожиданное и стремительное выступление министра внутренних дел, "загадочного" А. Н. Хвостова, на борьбу с "темными силами".

13 февраля, не иначе как после личного доклада А. Н. Хвостова Государю, подписан указ о назначении товарища министра внутренних дел сенатора тайного советника Белецкого иркутским генерал-губернатором и другой - о назначении на его место директора Департамента общих дел действительного статского советника Шадурского, причем испрошение такой ссылки "угодному в "сферах" С. П. Белецкому явилось финалом сложной комбинации, опутавшей целую группу имен, а в этой комбинации обрисовывались как два противника Алексей Хвостов и Григорий Распутин.

По рассказам самого А. Н. Хвостова, произошло нижеследующее. В бытность его губернатором в Нижнем Новгороде он по просьбе своих хороших знакомых пристроил к редакции "Нижегородской торгово-промышленной газеты" некоего Бориса Ржевского, который; пробыв там очень недолго, перекочевал в столицы, сделался бойким журналистом и, сблизившись в свое время с известным иеромонахом Илиодором, помещал в печати свои беседы с ним, найдя способы проникать к нему даже в то монастырское заключение, где он одно время находился. Этим же Ржевским была, оказывается, составлена по данным, продиктованным ему Сухомлиновым в присутствии Мясоедова, и знаменитая, наделавшая столько шуму статья "Россия хочет мира, но готова к войне", помещенная в "Биржевых ведомостях" от 27 февраля 1914 года. После начала войны Ржевский отправился на фронт в качестве одного из служащих при учреждениях Красного Креста, а вскоре по назначении А. Н. Хвостова министром явился к нему и предложил свои услуги убедить находящегося ныне в Норвегии Илиодора отказаться от выпуска написанной им книги, где изложены компрометирующие царскую семью сведения об отношениях к ней Распутина. Предложение это А. Н. Хвостов признал приемлемым, тем более что, как ему было известно, немцы ожидали появления этой книги, чтобы извлечения из нее поместить в прокламациях, которые предполагали разбрасывать затем с аэропланов в наши окопы. Необходимые на поездку в Норвегию деньги были даны Ржевскому не через Департамент полиции, а - для большего соблюдения тайны - через письменное обращение к министру финансов, но по пути за границу Ржевский имел столкновение с жандармом, и в составленном по этому случаю протоколе назвался чиновником, имеющим секретное поручение от министра внутренних дел, а этот протокол Департаменту полиции сделался известным.

По возвращении своем из Норвегии Ржевский сообщил министру условия, соблюдения коих Илиодор требует за ненапечатание своей книги, а вслед за тем, узнав, что против него предъявляется обвинение в разных преступлениях и что

[148]

у него будет обыск, написал письмо Распутину, сообщая в нем, что министр внутренних дел Хвостов через посредство Илиодора подготовляет покушение на его жизнь. А. Н. Хвостов и ранее, не скрывая, говорил, что "Гришка" принадлежит, по его мнению, к международной организации шпионажа и что его необходимо выслать отсюда до весны, когда может наступить оживление военных действий.

Во всей этой совершенно исключительной по своему значению истории товарищ министра Белецкий пошел, по-видимому, против своего министра, был по этому случаю перемещен на другую должность, министр победил, но... можно быть уверенным, что не надолго и что, как про него выразился на днях В. М. Пуришкевич в Гос. думе, "его под тем или иным благовидным предлогом съедят подпольные силы".

15 февраля в заседании Гос. думы одним из членов ее (Антонов, октябрист) было сделано заявление, что уже три раза, а именно в 1908, в 1909 и в 1912 гг., при обсуждении законопроектов о контингенте новобранцев было высказано пожелание о привлечении к воинской повинности и населения тех местностей, на кои закон об этой повинности еще не распространяется, и что во время настоящей тяжелой войны пора вспомнить о тяготах коренного населения России и облегчить ему отбывание воинской повинности привлечением к ней и этих местностей. По этому поводу мною было уже предпринято все от меня зависящее: еще 17 октября 1915 г., будучи в Ставке, я доложил и Верховному главнокомандующему и его начальнику штаба те особые основания, на которых признается целесообразным привлечь к отбыванию воинской повинности местности, доныне от нее освобожденные, и получил указание разработать по этим данным законопроект и в скорейший срок представить его в установленном порядке.

В конце ноября или в декабре законопроект этот, обещавший дать контингент около 30 тыс. новобранцев, был внесен мною в Совет министров и там неожиданно для меня встретил решительное возражение со стороны товарища министра внутренних дел Белецкого, заменявшего в этом заседании А. Н. Хвостова. Белецкий полагал, что неосторожным прикосновением к укоренившимся привычкам разных народностей мы можем возбудить среди них волнение, во время войны нежелательное, а потому, невзирая на то, что вся эта работа велась при участии Министерства внутренних дел, необходимо еще раз этому министерству, посредством новых сношений с местным начальством, удостовериться в своевременности проектируемой меры; по настоянию Горемыкина Совет с этим предложением тогда согласился, и дело вновь завязло в поднявшейся переписке.

В том же заседании Гос. думы 15 февраля были рассмотрены изменения некоторых статей закона 1912 г. о призрении воинских чинов и приступлено к постатейному чтению внесенного Военным министерством законопроекта о военной цензуре, общие прения по которому были закончены еще до роспуска Думы в сентябре 1915 года. Это последнее дало повод к выступлениям ораторов с сообщениями о разных секретных циркулярах, получаемых цензурой от Министерства внутренних дел, причем общим смехом было сопровождаемо прочтение А. И. Савенко циркуляра, вменяющего в обязанность военным цензорам не допускать к оглашению в печати "о возможном перемещении в составе Совета министров с суждениями о вероятных кандидатах на освобождающиеся министерские посты".

16 февраля в Гос. думе началось обсуждение бюджета и по принятому обычаю весь состав министров присутствовал при речи докладчика, при следующей за ней речи министра финансов и при возникших затем общих по бюджету прениях.

Говоря о расходах на войну, П. Л. Барк сказал, что с начала военных действий и до 1 января 1916 г. израсходовано на военные нужны приблизительно десять с половиною миллиардов рублей, причем расходы эти проявляют признаки заметного возрастания: составляя в начале войны 8 миллионов рублей в день, они дошли в конце 1915 г. до 31 миллиона в день; те же расходы во Франции достигли в последнее время 27 миллионов рублей в день, в Англии - 47, а в Германии, по исчислениям, относившимся к августу,- 31 млн руб. в день.

После П. Л. Барка выступил А. И. Шингарев и в длинной, продолжавшейся около трех часов речи делал анализ нашего бюджета, поставляя его в связь со всей нашей государственной системой.

Во время перерыва заседания, когда из министерской ложи перешли в полуцир-

[149]

кульный зал, ко мне подошел А. Н. Хвостов, и между нами произошел такой разговор:

А. Н. Обращают внимание в публике и негодуют, что всякий раз, когда Распутин выходит откуда-нибудь пьяным, сейчас же подлетает военный автомобиль, с военными людьми, и его увозит, а теперь он как раз шибко пьет.

Я. Военные автомобили в Петрограде не все находятся в ведении Военного министерства, а большая часть их в ведении военного начальства армии, нельзя ли узнать номер автомобиля?

А. Н. Я вам номер сообщу по телефону.

В тот же день вечером, когда я работал у себя в кабинете, раздался звонок телефонного аппарата, который принадлежит к так называемому "дворцовому проводу", не входящему в общую телефонную сеть и соединяющему дворцовые управления, министров и начальство города, и я услышал от А. Н. Хвостова номер того автомобиля, о котором у нас был разговор. Поручив моему помощнику ген. Беляеву, которому в качестве лица, исполняющего и обязанности начальника Генерального штаба, были подчинены автомобильные части Военного министерства, попытаться узнать, кому принадлежит военный автомобиль указанного номера, я получил от него очень скоро ответ, что этот номер носит на себе один из автомобилей, откомандированных в распоряжение канцелярии Совета министров.

Чуть ли не на другой день, встретившись в Мариинском дворце с управляющим делами Совета министров И. Н. Лодыженским, я сообщил ему об изложенном выше факте и прибавил, что военные автомобили даны канцелярии для ее служебных надобностей, а не для того, чтобы возить Распутина; выслушав мое заявление с неподдельным изумлением, И. Н. обещал этот факт расследовать.

18 февраля надо было быть в Гос. думе на продолжении прений по бюджету и в Гос. совете - по законопроекту о подоходном налоге.

В Гос. думе заседание в этот день началось с предъявления запросов министру земледелия по поводу принятия им мер против сокращения посевов и по вопросу об обеспечении населения продуктами питания, и А. Н. Наумов, не ожидая истечения месячного срока для ответа, тотчас же взошел на трибуну и в обстоятельной речи, по изложению своему весьма откровенной, призывавшей Думу и общественные организации к совместной с министерством работе, дал необходимые разъяснения, которые сопровождались бурными рукоплесканиями и справа, и в центре, и слева. По всем этим приметам можно сделать заключение, что он в должности останется недолго. В своей речи он привел между прочим данные и о совместной с Военным министерством деятельности по обеспечению в текущем году сельскохозяйственных работ рабочею силою. По бюджету вторично выступал П. Л. Барк, отвечавший А. И. Шингареву, и большие речи произнесли А. С. Посников и И. В. Годнев.

В Гос. совете в этот день продолжалось обсуждение законопроекта о подоходном налоге, против которого правые, возглавляемые И. Г. Щегловитовым, вели решительную кампанию; ожидалось окончание общих прений и голосование по вопросу - перейти ли к постатейному обсуждению законопроекта или же, как настаивали правые, передать его в комиссию для нового рассмотрения. В Совете министров было решено, что министры из членов Гос. совета должны принять участие в этом голосовании, подав свой голос против передачи в комиссию, дабы не затягивать на долгое время дальнейшего прохождения этого законопроекта, внесенного правительством в Гос. думу уже давно, еще в ту пору, когда И. Г. Щегловитов был министром юстиции и против подоходного налога не возражал.

После блестящей в Гос. совете защиты законопроекта бывшими министрами гр. В. Н. Коковцовым и С. И. Тимашевым, а также А. Ф. Кони, после выступления всей прогрессивной печати, усмотревшей в поднятой правыми кампании нежелание богатых уделить в военное время часть своего достатка государству, можно было, при наличности в голосовании девяти министров, сомневаться в успехе предложения о передаче законопроекта в комиссию без определения срока, к которому она должна была бы окончить свою работу, а потому правые, отстаивая свою позицию, пошли на компромисс и предложили передачу в комиссию с указанием для нее 30-дневного срока работы. Н. С. Таганцев предложил применить голосование поименное, его предложение было принято, и в результате за передачу в комиссию высказалось 53 голоса и против передачи - 90 голосов.

Председатель Совета министров по поводу внесенного на суждение членов Гос. совета пожелания об образовании Особого совещания по вопросам финансовым

[150]

и экономическим вышел на трибуну и прочитал записку о предстоящем образовании такого совещания, в программу которого должно войти выяснение желательного направления предстоящей нам внешней и внутренней торговой политики, в частности же природы будущих торговых договоров и плана развития производительных сил страны, а также соображение практических мероприятий по насаждению и укреплению нашей торговли на внешних рынках.

Во время перерыва заседаний Гос. совета Б. В. Штюрмер обратился ко мне, и я от него услышал следующие слова, произнесенные вполголоса: "Лодыженский мне говорил; тут вышло недоразумение, чиновник при министре внутренних дел Манасевич-Мануйлов потребовал автомобиль моим именем, но этого больше не повторится". Вечером я передал это объяснение по телефону А. Н. Хвостову, который мне ответил: "Во-первых, Манасевич-Мануйлов состоит не при мне, а при нем, а повторится ли это или нет - увидим".

19 февраля в Гос. думе после продолжительных речей по бюджету А. И. Коновалова, Н. Е. Маркова 2-го, А. А. Бубликова, М. И. Скобелева и др. была предложена Прогрессивным блоком и единогласно принята нижеследующая формула перехода к постатейному рассмотрению государственной росписи:

Воздержались от голосования за эту формулу только трудовики и социал-демократы, объяснив свое воздержание тем, что по их мнению

Произведет ли этот вотум какое-нибудь впечатление в стране?

В Царском Селе на него не обратят внимания, упоенные мыслью, что все это лишь болтовня кучки оторвавшихся от народа интеллигентов, а "вся святая Русь с нами, а не с ними". Большинство правительства, то есть Совета министров, после произведенных в его составе перемен думает об угождении Царскому Селу, а не России; большинство бюрократии склонно замечать и обсуждать слова отдельных думских ораторов, но не может поставить их в связь с настроением страны, ибо от познания современной идеологии населения бюрократия наша давно уже отошла, ограничиваясь случайными мнениями соседних со своими поместьями крестьян. Прогрессивная печать сделает оценку, близкую и истине, но такой печати немного; и тем не менее на интеллигенцию, на молодежь страны, сознательно переживавшую события 1905-1906 гг., осуждение внутренней политики правительства, конечно, произведет большое впечатление.

Армия и флот в лице большинства своего командного состава высших, средних и младших степеней совершенно не отдадут себе отчета в значении рассматриваемого факта, не уясняя себе не только таких подробностей, как "формула перехода к постатейному обсуждению", "Прогрессивный блок", но даже и сущности наших Основных Законов 1906 года. Но армия и флот в лице проникших в них во время войны многих сотен тысяч из гражданского элемента, интеллигентов и полуинтеллигентов, конечно, этот вотум примут к сведению и, сочувствуя ему, будут ожидать последствий.

[151]

Высказывая здесь эту мысль, я почти повторяю то мое мнение, которое я заявил в Совете министров в заседании 30 августа 1915 г., когда Горемыкин поставил на обсуждение вопрос о роспуске Гос. думы.

Вечером 19 февраля на моем письменном столе раздался звонок "дворцового" телефона, и глухой голос А. Н. Хвостова, с его манерой произносить слова медленно и отчетливо, произнес: "Тот же самый автомобиль сегодня опять возил ту же мертвецки пьяную особу". Предвкушая удовольствие обличить Штюрмера в присутствии министра внутренних дел, а может быть и при всем Совете министров, во лжи, я поручил моему помощнику ген. Беляеву представить мне письменный доклад об этом эпизоде с автомобилем, дабы я мог выступить с документом в руках. Привожу содержание этого доклада.

Но использование этого в столь осторожных словах составленного документа мне пришлось отложить, ибо появились новые обстоятельства, связанные с тою же "темною фигурою", которую возил автомобиль № 50-64, и требовавшие времени для их выяснения.

Мой помощник ген. М. А. Беляев, оставшись как-то еще до отъезда моего 10 февраля в Ставку со мной наедине, с видимым смущением высказал мне, что он глубоко скорбит при мысли, что меня могут потревожить нелепыми слухами, будто он под меня подкапывается. На выраженное мною искреннее удивление по поводу такого с его стороны предположения он вставил, что теперь так много слухов в городе, и про него, например, говорят, что он видится с митрополитом Питиримом. Я не обратил тогда внимания на эту вставку, желая вообще скорее прекратить этот разговор, и только уже гораздо позднее узнал, что в газете "Речь" было известие о целом ряде ответных визитов, сделанных 6 февраля митрополитом Питиримом, в числе коих был поименован и ответный визит ген. Беляеву.

Но затем, уже в конце периода наших разговоров по поводу автомобиля № 50-64, М. А. Беляев, оставшись со мною опять наедине, поведал мне нечто еще более меня удивившее, предпослав своему докладу фразу, что он замечает как бы некоторое с моей стороны к нему охлаждение, а потому считает долгом поспешить довести до моего сведения... Далее следовал рассказ, который я потом записал, стараясь сохранить отдельные его выражения.

В телефон из Царского к нему позвонила "Анна Александровна Вырубова, мы немного знакомы, встречались как-то", и назначила ему время, когда он должен явиться в ее помещение в Царском, предупредив, что "его там желают видеть". Прибыв в назначенный час, он услышал от фрейлины Вырубовой, что Императрица Александра Феодоровна желает поручить его заботам охрану Распутина во время его поездок в ближайшее время, пока не улягутся слухи о каких-то покушениях на него со стороны Хвостова.

В этом месте поразившего меня рассказа я, зная, что в распоряжении начальника Генерального штаба, кроме известного генерала Секретева для службы автомобилей, имеются жандармский офицер и секретная агентура для

[152]

контрразведки, а следовательно при желании и возможность принять на себя такое поручение, быстро прервал его вопросом: "И что вы ответили?"

На этот мой вопрос М. А. Беляев ответил мне, что он указал фрейлине Вырубовой на полную невозможность для него взять на себя указанное поручение, после чего [она] вышла из комнаты, а через несколько времени в комнату вошла Императрица. "Ваше Высокопревосходительство, какой у нее царственный вид! Она спросила: "Говорила с вами Анна Александровна?" Я ответил: "Так точно, В.И.В." А затем, после нескольких милостивых слов, она удалилась".

18 февраля Государь прибыл в Царское Село. Перед его отъездом из Ставки там произошло торжественное поднесение ему жезла фельдмаршала английской армии командированными королем Георгом V генералом Артуром Пэджетом и капитаном лордом Пемброком. 20 февраля утром ген. Пэджет со своим спутником посетил меня и поднес мне от имени короля цепь и ленту с крестом ордена Св. Михаила и Георгия. На другой же день я отдал ему визит в его помещении в Европейской гостинице и во время этих двух встреч познакомил его с тем, что сделано уже и делается Военным министерством для надобностей войны.

20 же февраля - это была суббота сырной недели - я ездил в Царское с личным докладом. Главными предметами доклада были: 1) вновь возникшие среди хивинских туркмен волнения под руководством Жюнейта и необходимость в совещании при Министерстве иностранных дел обсудить современное политическое положение Бухары и Хивы, 2) о пересмотре отклоненных в 1912 г. давнишних притязаний Оренбургского казачьего войска на отошедшую от него земельную собственность с рудными залежами, 3) сведения о различных предметах снабжения, отправленных в армию в период 12-19 февраля. Последний отдел доклада мог бы в связи с производящейся уже разработкой решения, принятого 11 февраля, о близкой наступательной операции вызвать со стороны верховного главнокомандующего какие-нибудь особые указания или пожелания, но таковых не последовало. И доклад мой о поднесении мне сегодня от имени английского короля высокого отличия также развития разговора не вызвал.

22 февраля в Гос. думе закончилось, наконец, второе обсуждение законопроекта о военной цензуре, причем опять оживление и смех возбуждало сообщение депутатами разных секретных циркуляров, ограничительных по отношению к печати. М. С. Аджемов огласил изданный 20 февраля главным начальником Петроградского военного округа циркуляр, воспрещающий газетам выделять особым шрифтом отдельные слова и места в печатаемых речах членов Гос. думы и Гос. совета.

А. А. Бубликов прочитал другой циркуляр, изданный 20 февраля, которым предписывается представлять в военную цензуру все отчеты о заседаниях второго всероссийского съезда военно-промышленных комитетов, разрешенного главным начальником округа в Петрограде на 26 февраля. Член Думы Суханов рассказал историю о наложении штрафа в три тыс. рублей на газету "Утро России" за напечатание статьи "Прыжок влюбленной пантеры", касавшейся бывшего министра внутренних дел Н. А. Маклакова, и сообщил, что в Тобольске запрещено печатать что-либо об епископе Варнаве, в результате чего в местных газетах появляются заметки, написанные таким языком: "Одна персона, поехавшая из Тобольска в Петроград, повезла, как слышно, много подарков одному старцу, проживающему в столице".

В заключение заседания был принят запрос:

Это был уже второй запрос, предъявляемый мне по поводу действий военной цензуры. Первый, принятый Гос. думой в заседании ее 12 февраля, касался действий

[153]

военной цензуры в Петрограде, где она находилась во власти военного начальства армии, но Самара и Уфа на театре военных действий не находились, и потому мне предстояло ранее ответа на этот последний запрос иметь объяснения с Министерством внутренних дел по поводу вторжения его в область действий подведомственных мне органов. Но какие в эту пору могли быть прочные расчеты на объяснения Министерства внутренних дел, когда положение самого министра, вступившего в борьбу с "темными силами", сделалось непрочно и когда состоявшийся приезд Государя в Царское Село мог не сегодня завтра повлечь за собой увольнение "первого министра из Гос. думы".

О своем вступлении в такую борьбу А. Н. Хвостов поведал, как мне передавали, посетившим его редакторам газет М. А. Суворину ("Новое время") и И. В. Гессену ("Речь"), подтвердив им ходившие по городу слухи о том, что он решительно требует удаления Распутина, что личное положение как министра по этой причине весьма непрочно и что, хотя Распутин и повторяет, где может "Хвостов - убивец, а вот Степа это верный слуга", но вероятно, что министром внутренних дел будет не С. П. Белецкий, а Б. В. Штюрмер, который очень этого хочет.

Первая неделя поста - это, по давнему обычаю, неделя говенья Царской семьи и посещения ею богослужений, а потому и для моего личного доклада во вторник 23 февраля я должен был выехать в Царское на поезде не в 10, как обыкновенно, а в 9 час. утра, рассчитывая при этом и на короткое время для доклада.

Случилось так, что у меня к этому дню и не оказалось в запасе никаких вопросов по важным делам, и потому кроме небольшого числа докладов о назначениях на второстепенные должности я имел в своей папке следующие: 1) о предоставлении командированному во французскую армию ген. Жилинскому права награждать русскими орденами (младших степеней) русских и польских волонтеров, сражающихся в рядах французских войск, 2) об оставлении английского броневого отряда, броневые автомобили для которого, как оказалось, из Англии не прибудут, в Архангельске до открытия навигации и 3) возражения верховного начальника санитарной части принца А. П. Ольденбургского против допущения в Россию германских и австро-венгерских сестер милосердия для осмотра ими лагерей военнопленных, так как эти посещения будто бы благоприятствуют целям шпионажа.

По окончании этого краткого доклада, когда по обычаю медленно перешли от стола на середину комнаты, произошел следующий разговор.

Я. В эту субботу В. И. В. приобщаетесь, и потому доклада не будет.

Государь. Да. Когда же следующий раз?... Во вторник. Я останусь здесь на этот раз дольше обыкновенного.

Я. В Ставке теперь, вероятно, весна, и вы там, среди военных дел, больше имеете отдыха, чем здесь, и где всякие иные дела.

Государь. Да, всякие...

Это были последние слова, которые я слышал от Николая II.

Должен сказать, что он имел вид не то усталый, не то недовольный, одним словом, такой же, какой у него был при прощании со мной на этом же самом месте 23 августа 1915 г. перед отъездом, после прочтения известного письма министров, к армии, когда он так же произносил слова нехотя и отводил глаза в сторону.

При тех наслоениях удивительных слухов, которые скоплялись около имен двух "противников", А. Н. Хвостова и Распутина, исключительный интерес могли представить ближайшие заседания Гос. думы, на которых при рассмотрении поставленных на очередь смет на 1916 год Св. Синода и Министерства внутренних дел можно было ожидать новых разоблачений.

Заседание по смете Св. Синода было назначено на 23 февраля, но в этот день председателю Гос. думы был назначен прием в Царском Селе и потому оно было перенесено на 25 февраля. О приеме же М. В. Родзянко официально сообщалось: "Аудиенция председателя Гос. думы носила высокомилостивый характер и продолжалась 1 ч. 30 м. Председатель Гос. думы представил доклад о текущих делах, о предстоящих занятиях и о программе работ Гос. думы".

Все это время М. В. Родзянко, занятый в Гос. думе, в заседаниях Особого совещания по обороне не бывал, а потому я узнал от него лишь впоследствии, что на этом приеме он очень подробно останавливался на внутреннем положении страны и на необходимости для правительства идти навстречу Гос. думе и был выслушан со вниманием.

Прения по смете Св. Синода заняли заседания 25 и 26 февраля, в них касались

[154]

и общего неустройства у нас в церкви, касались и деятельности епископа Варнавы и Распутина, но в общем они не носили того острого характера, который ожидался.

Столбцы газет пестрели заметками "по делу Ржевского", с известиями об отношениях к нему министра внутренних дел. Сам А. Н. Хвостов усиливал различные о нем слухи помещением от себя в газетах писем, из коих в одном, от 25 февраля, он отрицал свое участие в походе, предпринимаемом правыми кругами против Гос. думы, а в другом, от 26 февраля, опровергал слух о том, будто он слагает с себя звание члена Гос. думы и получает назначение в Гос. совет. В последних заседаниях Совета министров он не показывался, заменяя себя своим товарищем Шадурским, и никто из министров - из тех, с кем я был в более близких отношениях, с достоверностью не знал, какие происходят в эти дни переговоры между Царским Селом и министром внутренних дел. Тем с большим интересом ожидалось начало прений в Гос. думе по внутренней политике, которое должно быть было приурочено к рассмотрению сметы Министерства внутренних дел с 29 февраля.

Обращаясь к деятельности Совета министров в течение февраля, я не могу привести каких-либо особо крупных рассмотренных в его заседаниях мероприятий, и эти заседания под влиянием личности председателя получили еще более, чем при Горемыкине, бесцветный характер. Отмечу из рассмотренного более важное.

1) Во вторник 2 февраля: а) изъявлено принципиальное согласие на принятие приглашения французского правительства, участвовать в конференции представителей союзных стран для обсуждения имеющих отношение к войне экономических вопросов, причем избраны представителями России на этой конференции государственный контролер Н. Н. Покровский и товарищ министра торговли и промышленности В. В. Прилежаев; б) одобрен представленный мною законопроект о расширении прав председателя Особого совещания по обороне, касающихся отчуждений недвижимых имуществ; в) одобрено предположение о постройке ветки Торнео - Хапаранда, соединяющей шведские и финляндские железные дороги.

2) В пятницу 5 февраля: а) одобрены меры по заготовке дровяного топлива в казенных лесных дачах для снабжения обеих столиц, где недостаток топлива все более и более грозит заводам, работающим на оборону; б) даны гарантии в обеспечении казенными заказами Императорскому фарфоровому и стеклянному заводу в целях приступа его, на основании состоявшегося соглашения между мною и управляющим Кабинетом ген. Е. Н. Волковым, к изготовлению в широких размерах оптического стекла.

3) Во вторник 23 февраля одобрены: а) представление министра торговли и промышленности об учреждении при министерстве комитетов по разным отраслям промышленности, которые должны устанавливать предельные цены на товары, размеры производства для государственных нужд, распределение заказов и сырья и т. п.; б) законопроект министра финансов об учреждении и порядке действий главного и местных комитетов по определению убытков, причиненных войной, в) представление министра путей сообщения о сооружении железнодорожной линии Петроград - Рыбинск.

4) В пятницу 26 февраля одобрены представления министра внутренних дел: а) о реформе городового положения 1892 г. в соответствии с законодательными предположениями Гос. думы 1913 года, б) об оставлении по 4 сентября 1916 г. в положении чрезвычайной охраны всех местностей Империи, кои не состоят на военном или осадном положении.

К одному из заседаний Совета министров А. Ф. Треповым была представлена записка с изложением "фактических данных о положении наших железных дорог и о тех условиях, при коих им приходится выполнять свое назначение". Записка эта, составленная людьми, знающими дело, давала верную характеристику создавшегося на нашей сети положения. Наша железнодорожная сеть, так поражавшая в последние годы всех увеличением своей доходности, постепенно еще в мирное время отставала от действительной ее потребности и в перевозочных средствах, и в развитии своей пропускной способности; можно сказать, что ее доходность создавалась за счет ее ослабления. В первые месяцы войны благодаря почти полному прекращению товарного движения и значительному сокращению пассажирского, не только вполне успешно были совершены все перевозки по мобилизации и сосредоточению армий, но они были произведены даже в более краткий срок, чем предполагалось по мобилизационным планам. Обстоятельство это дало тогда повод к славословиям по адресу министерств

[155]

военного - за мобилизацию и путей сообщения - за выполнение планов перевозки.

Но затем потребовалось выполнить отставшие за период мобилизации перевозки грузов, потребовалось организовать железнодорожное движение в Галиции, устроить новые выгрузные пункты, усилить вывозную способность единственных свободных внешних портов Архангельска и Владивостока, заменить морские сообщения по Балтийскому и Черному морям железнодорожными, организовать снабжение донецким углем северных районов Европейской России, взамен углей английского и домбровского, приспособить несколько сот санитарных поездов и т. п.

И со всеми этими задачами железные дороги еще справлялись до середины 1915 года, но со времени отступления наших армий, сокращения сети дорог примерно на шесть тысяч верст и обращения целого ряда тыловых дорог в дороги исключительно боевого значения, положение железных дорог резко изменилось к худшему, особенно в первые месяцы отступления, когда эвакуация из западного района громадного количества грузов и беженцев совершенно спутала работу дорог и в течение двух-трех месяцев не давала возможности восстановить правильный грузооборот.

К тому же из-за потери мастерских в эвакуированных местностях ремонтные средства сети были значительно ослаблены, причем на ходе работ по ремонту подвижного состава отозвалось и отсутствие должного количества запасных частей, которых в мирное время ради ложной экономии заказывали мало.

В конце концов министр путей сообщения, указывая, что основной причиной наших современных железнодорожных неустройств является "создавшаяся еще в мирное время расходимость силы нашей железнодорожной сети с размером предъявляемых к ней запросов", надеется, что с получением заказанных за границей в значительном количестве товарных вагонов и паровозов уже с марта месяца можно будет рассчитывать на некоторое улучшение создавшегося положения.

Удастся ли это А. Ф. Трепову осуществить - покажет будущее, но пока этой своей запиской он дал весьма нелестную оценку деятельности своего предшественника С. В. Рухлова.

Речи, произнесенные в Гос. думе, принятые уже ею формулы перехода к очередным делам с видимо установившимся влиянием в этих формулах большинства Думы, объединившегося в Прогрессивном блоке, - все это не привлекало к себе никакого внимания со стороны председателя Совета министров, а следовательно и не являлось поводом к суждениям в заседаниях Совета. Отсутствие в этих заседаниях министра внутренних дел не вызывало в Совете никакого обращения к тем слухам, которые носились по городу и появлялись в печати, связывая имена Хвостова, Ржевского и Распутина. Имея же у себя на виду эпизод с автомобилем № 50-64, я мог предположить, что Штюрмер ведет свою тайную линию против Хвостова и желает заменить его кем-либо из правой группы Гос. совета, тем более что и в печати и в "кулуарах" Гос. думы уже назывались имена кн. Ширинского-Шихматова, Муратова, а лидер этой группы, граф А. А. Бобринский, уже получил назначение в Министерстве внутренних дел в качестве председателя Особого совещания по укреплению трезвости.

Не взирая на возобновление с 9 февраля деятельности законодательных учреждений, заседания Особого совещания по обороне назначались по-прежнему еженедельно по средам и субботам, хотя и посещались при этом не полным числом членов от Гос. совета и Гос. думы.

В значительной мере приходилось останавливаться на вопросах, имевших уже свою историю в Особом совещании: 1) затруднения в подвозе топлива к петроградским заводам, работающим на оборону, и результаты предпринятого, для устранения сего, вторичного перерыва в движении всех сквозных пассажирских поездов Николаевской дороги в течение недели с 10 по 17 февраля; 2) затруднения в освобождении порта в Архангельске от заваливающих его военных грузов и принятие решения командировать туда для обследования особую комиссию, в состав которой вошли члены Гос. совета М. А. Стахович и С. Ф. Ольденбург и члены Гос. думы А. И. Шингарев, А. А. Добровольский и П. Н. Крупенский; 3) затруднения общественных организаций, то есть Земского и Городского союзов и военно-промышленных комитетов, происходящие от лишения их Советом министров права производить заграничные заказы непосредственно, с обязательством передавать эти заказы в ведение правительственных ведомств, а равно настоятельная необходи-

[156]

мость для тех же организаций иметь своих представителей в нашем Лондонском комитете. В результате суждений об обстоятельствах этого дела, происходивших в заседаниях 13 и 24 февраля, было постановлено вновь обратиться в Совет министров с заявлением об устранении этих затруднений, подкрепив это обращение ссылкой на заключение миссии вице-адмирала Русина, подтвердившее правильность домогательств общественных организаций; 4) из новых предложений рассмотрены и отклонены предложения: инженера Балинского о постановке им в России производства артиллерийских орудий и М. И. Терещенко - об устройстве им завода для изготовления пулеметов; 5) наконец, на последнем в феврале заседании, а именно 27 февраля, после бурных прений, в которых принимали участие и члены Гос. совета и Гос. думы, и представители военно-промышленного комитета, и администрация Путиловского завода, - ввиду неуспешности работ на этом важнейшем для успеха обороны заводе, сопровождающихся забастовками и закрытием его с 23 февраля, - огромным большинством голосов было принято решение секвестровать завод, и я это решение утвердил, сделав распоряжение об устранении членов правления акционерного общества и об образовании нового правления в составе правительственных директоров. Вместе с тем было приказано приступить к пересмотру расценки рабочей платы в смысле ее повышения и принять меры к возобновлению работ на заводе, директором которого был назначен опытный техник-артиллерист ген. Дроздов.

Очерк особенно напряженной деятельности по управлению Военным министерством, сложившейся в феврале, будет неполон, если не коснуться еще некоторых фактов иного порядка.

6 февраля я принимал у себя германскую сестру милосердия графиню Икскуль фон Гилленбандт в сопровождении представителя датского Красного Креста, который прочитал мне распоряжение германского военного министерства, направленное к облегчению положения наших военнопленных, на что я мог ответить перечнем того, что за последнее время в пользу военнопленных предпринято у нас. Оба они возвратились после объезда лагерей, где содержатся у нас германские военнопленные, и никаких жалоб мне на содержание их не заявили.

В последнее время между мною и министрами земледелия и внутренних дел состоялось соглашение, направленное к применению труда военнопленных к сельскохозяйственным работам. Грозный признак недостатка рабочих рук для обработки полей и происходящее отсюда сокращение посевной площади привели в общем к необходимости остановиться на следующих мерах, способных хотя бы несколько умалить этот недостаток: 1) передвинуть из-за Урала в Европейскую Россию около 120 тыс. военнопленных немцев и мадьяр в добавок к тем 260 тыс. военнопленных, которые были здесь ранее заняты на сельскохозяйственных работах, 2) допустить на сельскохозяйственные работы в периоды их наибольшего напряжения свободных от службы воинских чинов из состава дружин ополчения, запасных батальонов и команд выздоравливающих что могло дать около 200-250 тыс. человек, и 3) привлечь к сельскохозяйственному труду беженцев, которых в Европейской России насчитывается свыше трех миллионов.

13 февраля я подписал приказ по военному-ведомству, при котором было объявлено переработанное Положение о школах подготовки прапорщиков пехоты. Первоначальное Положение, изданное в начале войны, не обдуманное в мирное время, носило на себе характер спешности, и поправку в это важное дело, касавшееся сущности главнейшего источника пополнения офицерского состава в военное время, удалось внести, опираясь на изучение недостатков в его постановке.

24 февраля я имел интересную беседу с возвратившимися после поездки во французскую армию полковником лейб-гвардии стрелкового артиллерийского дивизиона Баклундом и капитаном лейб-гвардии Преображенского полка Веденяпиным по поводу их впечатлений, вынесенных из посещения этой армии. Подводя итоги этим впечатлениям, они признают, что Франция, решившись довести борьбу с неприятелем до конца, ведет дело чрезвычайно умело, и это выражается:

1) в разумном привлечении для сего правительством всех сил и средств страны;

2) в искусной работе управления Верховного главнокомандующего, сделавшей уже для противника невозможным какой-либо успех на французском фронте;

3) в бережливом расходовании средств для войны, в расчете на ее продолжительность, в особенности в бережливом распоряжении в бою жизнью подчиненных;

[157]

4) в тщательном подборе командного состава, при котором единственным критерием в оценке деятельности являются личные военные качества в настоящую войну;

5) в поддержании порядка и дисциплины: а) деятельность каждого лица или учреждения строго определена и разграничена, б) установлена строгая ответственность каждого лица в своих действиях перед военными властями и законами, в) военно-полевой суд, быстрый и беспощадный, не считаясь с чином и званием;

6) в постоянной связи начальников с войсками: начальник обязан видеть свои войска, а потому и войска видят своих начальников на отдыхе, в походе, в бою; в результате осведомленность и знание командным составом обстановки - поразительны;

7) в широком применении технических средств, артиллерийских, инженерных, воздушных, и умелом их использовании.

При дружной, высокопродуктивной работе всей страны французские солдаты, не очень выносливые и довольно избалованные жизнью, но исполненные сознания своего долга перед родиною, честно и умно руководимые, хорошо снабженные и обставленные всем, что современная техника может дать для облегчения их тяжелого подвига, спокойно и уверенно совершают свое великое дело.

Слушая рассказы моих собеседников и читая потом их записки, я чувствовал, как много размышляли и работали руководители французской армии еще в мирное время, и возвращался к мысли о том, как мало разумной военной работы было на наших военных верхах. Нет у меня и уверенности, что напечатанные для распространения среди командного состава нашей армии записки Баклунда и Веденяпина вызовут подражание французам.

В длинной телеграмме из Лондона описывается посещение группой наших журналистов английского флота. Главнокомандующий флотом адмирал Джеллико произнес речь, вспомнив взятие Эрзерума и дав лестную оценку действиям нашего флота в Балтийском море; ему отвечал, из журналистов, уволенный мною для поездки в Англию офицер Главного штаба В. Д. Набоков, бывший член I Государственной думы.

[158]