[121]

23 августа, по прибытии Государя в Ставку, им был подписан там целый ряд актов, устанавливающих перемены в верховном командовании армиями. Начальник штаба поднес ему к подписанию проект приказа армии и флоту, составленный в обычных выражениях:

"Сего числа Я принял на Себя предводительствование всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, находящимися на театре военных действий". Но этот текст был признан недостаточным, и на поднесенном проекте было собственноручно добавлено: "С твердою верою в милость Божию и с непоколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты родины до конца и не посрамим Земли Русской".

Были подписаны рескрипты великому князю Николаю Николаевичу и графу Воронцову-Дашкову, проекты которых я вручил во время моего доклада в Царском Селе накануне.

При составлении рескрипта великому князю, весьма трудно было найти обоснование для его перевода на Кавказ. Вот этот рескрипт:

Рескрипт графу Воронцову-Дашкову, после перечисления его заслуг за 10-летний период управления Кавказом, оканчивался следующими словами:

[122]

Были подписаны также указы Сенату об этих назначениях и посланы о вступлении в предводительствование войсками телеграммы президенту Французской республики, королям английскому, итальянскому, бельгийскому, сербскому, черногорскому и императору японскому.

В свою очередь издал приказ от себя и великий князь Николай Николаевич:

Ко времени совершившейся таким образом перемены верховного командования положение на нашем европейском театре войны было таково: постепенное в течение пяти месяцев отхождение наших армий и оставление ими Царства Польского привело к тому, что сильно изогнутый к стороне неприятеля фронт наш постепенно выпрямился, приближаясь к меридиональному направлению. Но неожиданно быстрое овладение противником крепостями Ковна, Гродна и Осовец привело к невозможности удерживаться на линии р. Неман - Белосток - Брест, а потому 13 августа крепость Брест-Литовск была оставлена, и армии наши, сильно ослабленные в своем составе, продолжали отходить под напором противника, на Северном фронте неприятель приблизился к р. Западной Двине, показывая намерение форсировать ее у Фридрихштадта, на Западном - большие силы неприятеля группировались между р. Неманом и Вильной, угрожая Вильне - этому важному узлу путей, а кроме того противник сильно нажимал по направлению на Волковыск и вдоль железной дороги на Пинск. К югу от Полесья неприятель, сосредоточив большие силы в Луцком районе, наступал на Ровно и Дубно, и только в Галиции, вдоль р. Серет, мы имели частичные успехи, отбивая австрийцев, хотя и там, главнокомандующий ген.-ад. Иванов, приняв настойчивые меры по эвакуации пограничной полосы, подготовлял уже и эвакуацию Киева.

Распределение сил и наступательной энергии неприятеля показывало, что, заставив нас уйти из Польши, он намерен вогнать наши армии в Полесье, не преследуя совершенно задачи овладеть нервным центром страны и средоточием изготовления боевых средств - Петроградом, хотя продвижение его к зиме, при содействии флота, хотя бы до линии Пернов - Псков уже существенно нарушило бы работу Петрограда по снабжению армии.

Что из себя в ту пору представлял Северный фронт, видно из нижеследующих строк письма ко мне ген.-ад. Рузского от 19 августа из Пскова, "В Север. фронте, на долю которого отведена линия около 250 верст, оказалось, не считая 108-й и 109-й ополченских дивизий, принадлежащих 6-й армии и имеющих особое назначение, всего две армии: 5-я (ген. Плеве) в составе неполных двух корпусов и 12-я (ген. Горбатовского) в составе трех корпусов, из коих 37-й, по заявлению Горбатовского, отброшенный к Зап. Двине, небоеспособен, а 28-й корпус только что прибыл в дезорганизованном виде - без тяжелой артиллерии, без сапер, без этапов. Значит, за исключением 37-го корпуса, на 250 верст - всего четыре корпуса и притом слабого состава. Вот причина нашего отхода к Зап. Двине в районе Фридрихштадта. Теперь идет в 12-ю армию очень слабый по составу (12 тыс. штыков) 2-й Сибирский корпус. Мой фронт до сих пор еще не имеет хозяйственных органов, которые должны быть сформированы распоряжением гл. нач. снабжений, т. е. в буквальном смысле их у меня совсем нет, а между тем хозяйственных и вообще тыловых вопросов бездна".

И тем не менее нежелание немцев сделать рискованное продвижение к столице, хотя и обещавшее им большие выгоды, было столь очевидно, что, когда 12 августа меня посетил управ. Госуд. банком И. П. Шипов и предложил вопрос, как я смотрю на возможность скорого занятия немцами Петрограда, я ответил ему, что такой возможности от них не ожидаю.

23 августа, в воскресенье утром, меня пожелал видеть управляющий делами Совета министров И. Н. Лодыженский. Целью его посещения было,- сообщив, что назначенное на этот день заседание Совета министров, которое должно было состояться в пятницу, было перенесено на субботу и уже с субботы на воскресенье,

[123]

не состоится и сегодня, а переносится на понедельник,- спросить мое мнение по поводу спешного составления какого-то журнала Совета министров, касавшегося рассмотрения внесенного мною вопроса. При этом, однако, говоря об этом откладывании очередного заседания, он, пристально смотря на меня, осторожно вставил в свои деловые соображения фразу о том, что "в эти дни предстоит ожидать важных решений".

24 августа, в понедельник, заседание Совета министров состоялось, и когда после рассмотрения назначенного на этот день перечня дел перешли к общим рассуждениям, то прежде всего выдвинуто было на вид общественное течение, приводящее к образованию Прогрессивного блока, и необходимость для правительства установить свое отношение к этому факту.

Горемыкин, умолчав о переговорах, которые он имел с некоторыми членами Думы 15 августа (глава IV) и которые, надо признать, окончились для его самолюбия неблагоприятно, не придавал серьезного значения образованию блока, говоря, что это все "одна болтовня" и что Дума только и думает теперь о том, как бы разъехаться по домам, и многие члены Думы уже и уехали. Как раз в этот день, после заседаний 14 и 15 августа выделенной из состава блока комиссии и после общих заседаний блока, происходивших 17, 19 и 22 августа, были устранены окончательно противоречия в мнениях, и нижеследующее соглашение было подписано и к вечеру 24 августа, т. е. уже после заседания Совета министров, сообщено Горемыкину, а 25 августа опубликовано в московских и 26 августа в петроградских газетах:

[124]

Соглашение это было подписано представителями фракций: гр. В. Бобринским от прогрессивной группы националистов, В. Львовым от фракции центра, И. Дмитрюковым от фракции земцев-октябристов, С. Шидловским от группы Союза 17 октября, И. Ефремовым от фракции прогрессистов и П. Милюковым от фракции народной свободы.

Представители блока в Гос. совете присоединились к соглашению при следующем заявлении: "Рассмотрев программу ближайших мероприятий в порядке управления и законодательства, объединившую значительное большинство Гос. думы, и одобряя общие основания, намеченные в этой программе, группа центра Гос. совета с примыкающими к ней членами кружка беспартийного объединения и группа академическая с примыкающими к ней беспартийными, в соединенном заседании 24 августа 1915 г. постановили: присоединиться к программе, объединившей Гос. думу. Председатель группы центра Гос. совета бар. Меллер-Закомельский. Председатель Академической группы Д. Гримм".

В то же время и в Москве происходили совещания, на которых центральным вопросом являлся вопрос об организации власти. 19 августа Московская городская дума приняла следующую резолюцию:

Резолюция вызвала широкий отклик в стране, как было видно из присоединений к ней многочисленных городских самоуправлений.

Взгляд правой части Гос. думы на дальнейшую судьбу думской сессии выразился в том, что депутаты этих фракций после первых же заседаний начали

[125]

разъезжаться по домам. Газета "Речь" опубликовала в августе имена 37 правых и националистов, 26 членов центра и октябристов, 11 беспартийных и 6 членов оппозиции, взявших отпуски в течение одной недели,- это и дало повод Горемыкину утверждать, что "болтовней" интересуется в Думе меньшинство, а большинство стремится к окончанию занятий и к отъезду домой.

Но и правые требовали твердости власти. Лидер правых в Думе, А. Н. Хвостов, выступив в защиту запроса о "немецком засилье", признавал, что "население волнуется, население может быть ошибочно, говорит: "продались и предались""; чтобы предупредить "самосуд", Гос. дума сама должна принять меры против "хищников" - капиталистов и банкиров, против немецких колонистов, против администраторов, то мирволящих немцам, то "допускающих разгром собственной столицы государства" благодаря неосведомленности "осведомительных органов".

Первые же признаки образования Прогрессивного блока вызвали в правых группах большое волнение и агитацию Против дальнейших занятий Гос. думы.

В тот день, когда программа блока была окончательно установлена, 22 августа, Совет объединенного дворянства уполномочил своего председателя А. П. Струкова послать И. Л. Горемыкину письмо, где заявлялось, что "проявляющиеся в стране, в тылу нашей доблестной армии, стремления некоторой части общества пользоваться тяжелым временем войны для достижения излюбленных левыми течениями политических целей, представляют собою явную опасность для спокойствия страны" и что "поэтому Постоянный совет, как орган, объединяющий мнение российского дворянства, считает долгом представить правительству, что, по глубокому его убеждению, произносимые и передаваемые прессой во все концы страны левые речи, некоторые заключения столичных совещаний и злоупотребления печатным словом являются предвестником новых смут с целью изменения государственного строя России".

25 августа в Ставке, по официальной оттуда телеграмме, произошло следующее:

Газета "Русское знамя" в статье "Коалиционный кабинет" исступленно нападает на Прогрессивный блок, приписывая ему "подход к самым главным позициям государственности, к назначению министров Его Императорского Величества, причем представители всех умеренно-либеральных и оппозиционных групп прямо предлагают себя и своих софракционеров в состав правительства. На последнем совещании шла речь о разделении портфелей... Затем, по нашим сведениям, гораздо более полным, чем проникшие в печать, обнаружилось разногласие в вопросе о лицах, и в результате: четыре списка кандидатов".

Приводя эти четыре списка, газета во всех четырех ставит избранным на роль военного министра - генерала А. А. Поливанова и заканчивает статью призывом к "немедленному роспуску Государственной думы четвертого, столь же неудачного, как и первые три, законосоставительного опыта, и за назначение военной диктатуры".

26 августа, в среду, состоялось впервые заседание Особого совещания по обороне в новом его, согласно закону 17 августа, составе. Для этого состава зал в доме Военного министерства, где Особое совещание заседало до сей поры, оказался бы тесен, а потому, пользуясь участием в Совещании председателя Гос.

[126]

совета, получили его согласие на предоставление для заседаний залы в Мариинском дворце. Для размещения членов Совещания был принят такой порядок: вправо от председателя - председатель и члены Гос. совета, влево - председатель и члены Гос. думы; против тех и других - представители ведомств и организаций.

Заседание это имело главным образом характер организационный: имея в виду затруднительность рассмотрения в большом собрании различных вопросов детально, решили установить рассмотрение их предварительно в комиссиях и для сего образовать не одну, как было до сей поры, Подготовительную комиссию, а четыре: одну из них - исключительно по вопросам артиллерийского снабжения, другую - по остальным вопросам снабжения, третью - для рассмотрения вопросов по эвакуации из угрожаемых неприятелем местностей важных для обороны предприятий и по размещению их внутри страны, четвертую - для наблюдения за порядком и сроком приведения постановлений Особого совещания в исполнение. Комиссиям постановлено было придать такой состав: по два члена Гос. совета и по два члена Гос. думы и представители ведомств, а в первые три комиссии еще по два представителя от Центр, воен.-пром. комитета и по одному от всероссийских земского и городского союзов.

Согласно п. 6 Положения об Особом совещании, члены комиссий избираются Совещанием, а председатели их назначаются председателем Совещания; председателем Подготовительной комиссии по снабжению не-артиллерийскому естественно было оставить лицо, стоявшее во главе единственной подготовительной комиссии до тех пор, а именно, начальника Инженерной академии и училища проф. ген.-м. А. А. Саткевича, но остальные три мне представлялось правильным возглавить лицами не из военного ведомства, а из элемента, от этого ведомства независимого, каковым представлялись члены законодательных палат. После личных переговоров во время перерыва заседания я объявил о назначении председателями комиссий: Наблюдательной - А. Н. Куломзина, Эвакуационной - М. В. Родзянко и Артиллерийской - члена Гос. совета С. И. Тимашева.

Вечером было назначено внеочередное заседание Совета министров. Ведомость назначенных к докладу дел заключала в себе небольшое количество вопросов, сравнительно второстепенных, а это, по обычаю, являлось показателем предстоящих суждений политического характера.

И действительно, Горемыкин, развивая мысль, высказанную им два дня тому назад, о том, что значительная часть членов Гос. думы уже уехала, частию к своим обязанностям при армиях, частию к осенним полевым работам в именьях, и что противоправительственной пропагандой, каковой надлежит считать появившееся в газетах объявление Прогрессивного блока занимается лишь небольшая группа лиц Гос. думы, что к тому же важнейшие для обороны законопроекты уже рассмотрены, - поставил вопрос: не признать ли полезным в целях успокоения общественного мнения и прекращения превратных толков в обществе и в печати, приостановить занятия Гос. думы, чем, по его мнению, большинство из оставшихся еще в Петрограде членов Думы будет только довольно.

Предложенный вопрос, выраженный, впрочем, в осторожной форме, поддержки среди министров не получил, и было принято решение: для наибольшего уяснения себе программы Прогрессивного блока войти с представителями его в переговоры. Но так как председатель Совета министров от этих переговоров пожелал уклониться - умолчав и на сей раз о том, что он уже их предпринимал (и так малоуспешно) 15 августа, умолчав и о письме от Совета объединенного дворянства,- то постановлено было возложить их на замещающего председателя Совета министров, когда это бывает нужно, на П. А. Харитонова.

27 августа среди лиц, желавших меня видеть, мне пришлось принять у себя:

1) бывшего начальника штаба верховного главнокомандующего, ген. от инф. Н. Н. Янушкевича, прибывшего из Ставки по пути к своему новому назначению на Кавказ. Попавший по объявлении войны без надлежащей к тому подготовки на должность, которой было присуще исключительно важное военное и государственное значение, этот симпатичный, очень моложавый человек и талантливый профессор военного хозяйства был теперь смущен своим новым положением и старался находить для Ставки оправдания в наших военных неудачах.

2) Японского посла барона Мотоно, который начал беседу с выражения удовольствия, от имени своего правительства и от себя лично, по поводу появления моего

[127]

во главе Военного министерства, где, как ему хорошо известно, и ранее я много и с пользою для армии поработал. Затем он перевел разговор на вопросы, касавшиеся снабжения нашей армии и, получив от меня сведения как о программе моей деятельности в этом отношении, так и о том, что из этой программы уже осуществлено, он остался, по-видимому, удовлетворенным и, расставаясь, дружески заверял меня в своей готовности идти всегда вместе в общем для обеих наших стран стремлении победить врага.

3) Великого князя Сергея Михайловича. Эта встреча началась с выражения обиды, что я уклонился от приема его немедленно же по возвращении его из поездки для осмотра артиллерийского снабжения на Юго-Западном фронте. Действительно, под влиянием различных предположений и слухов о переменах в составе правительства, которые возникли в начале минувшей недели и касались в значительной мере меня лично, я желал устраниться от пытливых вопросов влиятельных лиц и потому поручил передать великому князю, что для меня было бы полезнее еще до свидания с ним прочитать хотя краткий предварительный отчет о том, что именно он усмотрел в артиллерийском снабжении Юго-Западного фронта. Для него не могло остаться неизвестным, что на этих днях, уже после отъезда Государя, я принял у себя великого князя Андрея Владимировича, посетившего меня, по-видимому, для того, чтобы "ориентироваться" в происходящем среди правительства; а потому, и не прислав мне просимого мною краткого отчета, он возобновил свое заявление о желании меня видеть. Из его рассказа можно было вывести заключение, что в тылу Юго-Западного фронта все лица, приставленные к артиллерийскому снабжению, делали не то, что следует, не знали того, что у них есть, и он им все разъяснил и показал.

4) Отчисленного от должности товарища министра внутренних дел, по соображениям "царскосельской политики", ген.-м. Джунковского, который уже зачислен в распоряжение верховного начальника санитарной и эвакуационной части принца А. П. Ольденбургского, но явился просить меня направить его при первой возможности в Действующую армию на скромную должность командира пехотной бригады.

28 августа (пятница) в заседании Совета министров П. А. Харитонов сделал доклад о своих переговорах с представителями Прогрессивного блока. При этих переговорах из членов кабинета присутствовали, если не ошибаюсь, два лица с неодинаковыми политическими воззрениями: управляющий Министерством внутренних дел князь Н. Б. Щербатов и управляющий Министерством юстиции А. А. Хвостов.

Общее впечатление П. А. Харитонова, по выслушании им от представителей блока данных ими по всем пунктам разъяснений, было таково, что в этой программе нет ничего такого, что не входило бы ранее в виды самого правительства, если не считать пункта, касающегося еврейского вопроса. Но и здесь от правительства требуется только "вступление на путь отмены ограничений в правах евреев", и фактически правительство силою вещей уже и поставлено на этот путь решением Совета министров 4 августа о расширении черты оседлости для евреев-беженцев.

Возражений на доклад П. А. Харитонова не последовало, ибо все чувствовали, что острота положения заключается не в законодательных мерах, занесенных в программу блока, а в первом пункте поставленных им условий: "Создание объединенного правительства из лиц, пользующихся доверием страны и согласившихся с законодательными учреждениями относительно выполнения в ближайший срок определенной программы". Этот пункт отвечал сказанному в формуле перехода, принятой Гос. думой 19 июня: "Считая, что привести к скорой победе может лишь единение со всей страной правительства, пользующегося полным ее доверием...", а равно и принятой уже многими городами резолюции Московской городской думы от 19 августа: "Стоящая ныне ответственная задача требует созыва правительства, сильного доверием общества и единодушного, во главе которого должно стоять лицо, которому верит страна".

Формула с указанием на необходимость "министерства, пользующегося доверием страны", была еще ранее принята и в резолюциях съездов всероссийских земского и городского союзов, к которым присоединились тогда многочисленные земства и городские общества, и в резолюциях Московского биржевого общества, собрания выборщиков для избрания членов Гос. совета от торговли и промышленности и т. п.

[128]

Что эта формула не обозначала "ответственного министерства" - вполне явствовало из результатов заседания Гос. думы 20 июля, когда предложенная фракцией прогрессистов поправка, требовавшая включения в формулу перехода условия о "немедленном установлении ответственности перед Государственной думой правительства, составленного из лиц, пользующихся доверием страны", была отвергнута, причем против этой поправки голосовала и фракция народной свободы, заявившая через своего лидера П. Н. Милюкова, что хотя лозунг ответственного министерства и есть лозунг партии, но что во время войны она не требует его введения.

Умышленно ли, ради угождения задачам образовавшегося, как говорили, "черного блока", или неумышленно - вследствие неуменья и непривычки считаться с движением общественной мысли и разбираться в ней, но у нас очень часто совершенно определенно поставленную обществом формулу "министерство из лиц, пользующихся доверием страны", понимали как требование "министерства, ответственного перед Гос. думой".

Так именно хотели понять первый пункт программы прогрессивного блока и "Русское знамя" в своей статье от 25 августа, и Совет объединенного дворянства в своем обращении к Горемыкину от 22 августа, и, что всего существеннее, сам Горемыкин, задетый лично отношением к нему общества, печати и, наконец, большинства министров, о письме которых к Государю он не мог не получить извещения из Царского Села.

Тягостное настроение большинства министров после доклада П. А. Харитонова и после очевидно умышленного отмалчивания Горемыкина завершилось принятием без возражений всем Советом министров предложения А. В. Кривошеина признать, что "намеченная прогрессивным блоком программа не встречает серьезных возражений, но Совет министров, не будучи в своем нынешнем составе единодушным, не может брать на себя задачу ее осуществления".

После этого Горемыкин более определенно, чем в прошлый раз, поставил вопрос о роспуске Гос. думы. Меньшинство министров удержалось от высказывания каких бы то ни было по этому поводу мнений, большинство же признало, что к этому вопросу подойти окончательно можно только после переговоров председателя Совета министров с председателем Гос. думы.

Прежде чем заявить мое мнение я, слушая говоривших, набросал его карандашом на бумаге и потому теперь могу воспроизвести его дословно. Я сказал: "Достижение успеха в окончательной борьбе с врагом зависит от той энергии, с которой будут созидаться средства для этой борьбы. Государю Императору благоугодно было объявить о возложении этой задачи на общественные силы. Нельзя посему предпринимать никаких действий, которые ослабили бы готовность общественных сил и организаций идти навстречу потребностям армии. Роспуск же Гос. думы, сделанный в таких условиях, при которых большинство Думы и часть Гос. совета разъедутся с враждебным по отношению к правительству настроением, отзовется по всей стране и может вызвать обострение рабочего движения и замедление в изготовлении предметов обороны.

Надлежит также помнить, что армия в настоящее время не та по составу, какой она была в начале войны: десятки тысяч офицеров и сотни тысяч нижних чинов принадлежат ныне к элементам, входившим до поступления в ряды войск в близкое соприкосновение с политическими вопросами, а потому и поддаются политическим настроениям, созданным в тылу армии. При таких условиях пренебрежительное отношение к заявлениям Гос. думы может произвести неблагоприятное впечатление и среди армии.

Следовательно, в вопросе о роспуске Гос. думы надо отнестись с особым при настоящих условиях вниманием к тому, когда и как это сделать, не ухудшая отношений между правительством и страной".

Журнал заседания Совета министров 27 августа, который должен был заключать в себе суждения об отношении к программе прогрессивного блока и к роспуску Гос. думы, к подписи министрам предъявлен не был, но, как оказалось впоследствии, он был все-таки составлен и, хотя в кратких чертах, но содержал в себе принятое молчаливо Советом по предложению А. В. Кривошеина признание себя в своем нынешнем составе не единодушным во взглядах на задачи внутренней политики.

29 августа (суббота). Из официальных известий:

[129]

После окончания богослужения Александра Феодоровна объявила собравшимся о достигнутой уже нами большой победе над неприятелем.

Кроме получаемого ежедневно из Ставки большого пакета с возвращаемыми мне письменными докладами я получил в этот день и небольшой конверт с собственноручной надписью на нем: "Управляющему Военным министерством". В этом конверте было вложено собственноручное Государя письмо, помеченное "Могилев, 28 августа 1915 г.", следующего содержания:

Самый факт собственноручного написания этого письма, а равно и содержание его, по мнению лиц, в таких делах опытных, указывали на "чрезвычайную благожелательность" по отношению ко мне.

Начало письма являлось ответом на мою просьбу, с которой я обратился при личном докладе 22 августа в Царском Селе, о выделении из состава действующих армий нескольких генералов, из числа опытных в боевом деле, но ослабевших в состоянии здоровья, для назначения их на высшие командные должности внутри Империи, дабы при помощи их поставить обучение миллионных укомплектований для армии на практическую по военному времени почву, удалив из него ненужные изощрения мирного обучения с заменой их навыками, полезными для боя. Пока мне предоставлялось только представить к назначению командующим войсками Московского округа вместо ген. Ольховского, назначаемого в Военный совет, командира Гренадерского корпуса ген. от арт. Мрозовского, получившего на войне ряд боевых отличий до орд. Св. Георгия 3-й ст. включительно.

Крупным же частным успехом в письме названо успешное продвижение наших войск на Юго-Западном фронте, в районе Тарнополя и на р. Серет, где за время с 17 по 30 августа взятых в плен австрийцев насчитывалось около 40 000 человек. Эти бои приостановили ту панику в Киеве, которая там создалась как результат

[130]

распоряжений главнокомандующего Юго-Западым фронтом ген.-ад. Иванова, сначала приказавшего из чрезмерной осторожности разорить сахарные заводы в погра-ничной полосе Волынской и Подольской губ. (дабы медь из них не досталась неприятелю), а потом разрешившего приступить и к эвакуации Киева.

На такие преувеличенные опасения главнокомандующего за судьбу края Совет министров счел себя обязанным обратить внимание начальника Штаба Верховного главнокомандующего, а кроме того "по уполномочию Киевской городской думы и всего населения Киева" обратились непосредственно к Государю Флавиан, мит-рополит Киевский, и городской голова Дьяков с просьбой "сказать свое властное слово и дать нам возможность сохранить от вражеского поругания драгоценные не только для нас, но и для всего русского народа святыни, от хищения - сокровища науки и искусства, и сделать все необходимое для успокоения населения".

Наконец в заключительной части письма ко мне Государя появилось, очевидно, навеянное упорным нежеланием Горемыкина считаться с задачами закона о военной цензуре указание мне "обращать внимание на деятельность военных цензоров" и "напоминать об этом" совершенно не подчиненному мне ген. Фролову, который стоял во главе управления Петроградским военным округом, составлявшим тыл Северного фронта, подчиненного главнокомандующему [фронта] ген.-ад. Рузскому. Вечером распространилось совершенно неожиданное для большинства ми-нистров известие, что Горемыкин выехал в Ставку, причем предварительно он был в Царском Селе у Императрицы Александры Феодоровны. С этого дня установилось постепенно убеждение, что председатель Совета министров считает себя обязанным делать доклады Императрице по важнейшим вопросам управления, скрывая их - прежде всего и больше всего от Совета министров - под видом поездок для докладов по Верховному совету, где он является ее заместителем по председательствованию.

Газета "Новое время", еще на днях заявившая, что нельзя "медлить признанием разумности и неизбежности мер, какие выдвигает создавшийся ныне блок", уже утверждает, что "Гос. дума потеряла свое национальное лицо" и что "необъяснима та уступчивость (левым партиям), какую так легко проявили умеренные партии". 30 августа (воскресенье). Законопроект о призыве государственного ополчения 2 разряда был утвержден 22 августа; в нем имеется указание, что необходимость созыва ополчения 2 разряда, как мера чрезвычайная, возвещается Высочайшим манифестом, а сроки призывов определяются каждый раз указами Сенату. Укомплектования из новобранцев срока 1917 года, призыв коих начался 7 ав-густа после обучения их не менее шести недель могли быть ради пополнения громадного некомплекта в армиях исчерпаны уже в ноябре, а потому для создания возможности посылать в армии пополнения непрерывно и для того, чтобы рас-полагать временем для обучения этих пополнений впредь не менее двух месяцев, надлежало сделать призыв младших возрастов ополчения 2 разряда уже в начале сентября.

Изложение текста этого манифеста, издаваемого впервые за время существования закона об общей воинской повинности, требовало обсуждения его правительством, и для этого министры условились воспользоваться приглашением морского министpa и съехаться вечером на заседание на палубе его яхты "Нева", стоявшей напротив Адмиралтейства, так как погода была очень теплая.

На обсуждение был поставлен прежде всего вопрос: надлежит ли в манифесте изложить подробно основания для такой чрезвычайной и тяжкой для населения меры как созыв ратников 2 разряда, в состав коих входят лица, освобожденные от призыва их в мирное время в войска по разным уважительным для трудового обеспечения семьи причинам, или же эти основания предпочтительнее изложить в манифесте кратко. Второе предположение получило перевес, и манифест после обычного наименования титулов получил такой текст:

[131]

Проект этого манифеста возвратился из Ставки подписанным 31 августа. После его обнародования я послал к подписи и проект указа Сенату о призыве 5 сентября четырех младших возрастов из ополчения 2 разряда с 1916 г. и до 1912 г. включительно, который был подписан 3 сентября.

2 сентября возвратившийся из Ставки Горемыкин открыл заседание Совета министров неожиданным для многих из присутствовавших заявлением: "Сообщаю Совету министров, что Государь Император повелел Гос. думу распустить". На это заявление я тотчас же ответил: "Не откажите изложить Совету министров содержание вашего доклада, вызвавшего это решение", но Горемыкин, возвысив голос и резко отделяя каждое слово, продолжал: "Я объяснять ничего не буду, я объявляю Высочайшее повеление".

К сожалению, никто из министров не поддержал меня в справедливом желании узнать, что именно говорил председатель Совета министров Государю о политическом положении внутри страны, какой именно он высказал взгляд на деятельность Гос. думы. В эту минуту министры как бы признали в своем председателе начальника, упуская, по привычке к бюрократическому чинопочитанию, из виду, что весь Совет министров призван носить название "правительство", как таковое, нравственную по крайней мере ответственность несет и за самостоятельные действия своего председателя.

5 сентября (суббота). В течение минувшей недели накопилось несколько вопросов, по которым требовалось узнать взгляды ген. Алексеева и сделать личный доклад Государю. Поэтому я испросил через министра двора графа Фредерикса разрешение приехать в Ставку и выехал туда в пятницу 4 сентября вечером. Вместе со мной выехал туда и управляющий Министерством внутренних дел кн. Н. Б. Щербатов.

Мы прибыли в Могилев в субботу 5 сентября вечером, и я, повидавшись в вагоне с начальником снабжения Западного фронта ген. Н. А. Даниловым, отправился в город к ген. Алексееву. Он был озабочен положением наших войск между Двинском и Вильной, где противник, нажав особенно на районы Двинска, Свенцян и Вильны, имея на своем левом фланге массу кавалерии, стремился выйти в тыл нашего Западного фронта и прорывался уже к линии железной дороги Вилейка - Молодечно. Были приняты меры к такой перегруппировке наших войск, которая дала бы возможность остановить этот прорыв, но все передвижения были сопряжены с большими трудностями и пока еще закончены не были.

Я познакомил М. В. Алексеева с тем, что делается в области подготовки снабжения армии, а затем мы вошли в обсуждение возможности принять меру, которая меня уже давно озабочивала, а именно, привлечение на высшие должности по руководству обучением внутри Империи отныне столь многочисленных призывов новобранцев и ратников,- кроме уже намеченного для сего ген. Мрозовского, и других еще генералов из числа имеющих большой боевой опыт. В конце этого обсуждения у нас составился список таких генералов, которых я и решил представлять к назначению на освобождающиеся вакансии. Говоря о личном составе корпусных командиров в армии, Михаил Васильевич просил меня поднять перед Государем вопрос о предоставлении ген.-ад. Куропаткину должности корпусного командира, а находящемуся в отставке бывшему члену Военного совета, известному военному писателю ген. от инф. Скугаревскому - какого-нибудь строевого назначения внутри Империи.

Ген.-ад. Куропаткин уже обращался ко мне с просьбой о привлечении его к деятельности по формированию внутри Империи резервной армии, но так как о формировании такой особой армии не могло быть и речи за отсутствием офицеров, солдат, винтовок и т. д., которые все по мере их подготовления должны были уходить на пополнение колоссального некомплекта во всем этом в Действующей армии, то я и не мог быть ему полезным. Теперь в числе пакетов, выехавших со мной из Петрограда, было следующее его ко мне письмо:

[132]

Ген. А. П. Скугаревский также уже обращался ко мне с просьбой о привлечении его из отставки на службу. Он начал свою службу как офицер Генерального штаба в Петербургском военном округе и здесь, имея за собой репутацию таланта и деловитости, достиг должности начальника штаба гвард. корпуса. В период военных реформ после русско-японской войны он, будучи командиром 8-го арм. корпуса, получил назначение быть председателем вновь созданного Комитета по образованию войск, имевшего задачей пересмотреть и переиздать уставы и положения для воспитания и образования войск.

В 1909 г. назначенный военным министром ген. Сухомлинов признал существование всех при Военном министерстве комитетов ненужным, и ген. от инф. Скугаревский был назначен членом Военного совета. На этой должности он, будучи по характеру прямым и неуступчивым, неоднократно выступал в заседаниях с возражениями против мер, предлагаемых военным министром, и кроме того поместил в печати какую-то статью, признанную в Царском Селе нарушающей военные традиции. В результате по истечении 6-летнего срока, установленного для пребывания в должности члена Военного совета, он не был представлен Сухомлиновым к дальнейшему оставлению его на этой должности - как это допускалось по отношению к генералам, деятельность которых в Военном совете признавалась особо полезной, а был уволен от службы, и с той поры его имя нередко появлялось в печати и как военного писателя, и как председателя на так называемых славянских обедах.

6 сентября - в воскресенье - прием меня Государем для доклада был назначен в 2 часа.

Государь занимал в Могилеве тот же двухэтажный дом губернатора, в котором я был у великого князя Николая Николаевича, и помещался так же, как и великий князь, в верхнем этаже, пользуясь там четырьмя комнатами: кабинетом, спальней, приемной залой и столовой. В том же этаже имели по одной комнате граф Фредерике и ген. Воейков; в нижнем этаже помещались ген.-ад. Нилов, гофмаршал кн. Долгоруков, лейб-хирург Федоров, флиг.-ад. Дрентельн и Военно-походная канцелярия; при доме был довольно большой сад с видом на Днепр и на нижнюю часть города.

[133]

На площади со сквером посреди, на которую выходил лицевой фасад губернаторского дома, стояли и здания присутственных мест, занятые управлениями штаба Верховного главнокомандующего: в ближайшем к губернаторскому дому здании помещался ген. Алексеев и генерал-квартирмейстерская часть, в зданиях несколько далее - отделы дежурного генерала и начальника военных сообщений.

День в Ставке начинается с утреннего доклада ген. Алексеева, который Государь принимает, приходя для этого в большую комнату генерал-квартирмейстерской части, где на столах разложены карты театра военных действий. В 12,5 час.- завтрак, в 7,5 час.- обед; к завтраку и к обеду у Государя приглашаются кроме лиц его свиты небольшое число чинов штаба и представителей иностранных армий, а также некоторые из лиц приезжих. Прочие чины штаба завтракают и обедают (обыкновенно в две очереди) в арендованной для сего гостинице "Бристоль". Ген. Алексеев испросил для себя разрешение являться к царскому столу только в исключительных случаях, дабы оставаться более хозяином своего времени и кстати уклоняться от излишних вопросов лиц окружающих, а потому он гораздо чаще завтракает и обедает с чинами штаба.

Прибыв к назначенному часу для доклада, я был встречен внизу скороходом - не в том нарядном костюме, в каком они бывают в Царском Селе, а в таком же, защитного цвета, в каком сидят в окопах; а при входе в залу наверху - дежурным флигель-адъютантом, и сейчас же приглашен в кабинет.

Первая встреча нового Верховного главнокомандующего, после двух недель управления им армиями, с военным министром могла бы, по-видимому, внести в обычный шаблон делового приема какую-нибудь более живую струю, должна была бы появиться какая-нибудь инициатива в вопросах о том, что делается для армии в тылу ее. Но этого не обнаружилось, а более равнодушный, нежели при недавних приемах в Царском Селе, вид дал мне основание думать, что посещение Горемыкина и вероятные жалобы его на Совет министров, показавший - не исключая и военного министра - склонность считаться с Гос. думой, оставили след своего влияния.

После вопроса о часе приезда в Могилев и после сравнения могилевской погоды с петроградской - медленное движение к креслу у стола перед диваном и указание мне на другое кресло перед тем же столом, на который я мог положить мою папку с бумагами; невольно вспомнилась величественная фигура Николая Николаевича, его порывистые движения и нервная речь на том же месте, у того же стола, месяц тому назад.

Начав, по обычаю, с вопросов, касавшихся личных назначений, я перешел затем к докладу двух разработанных уже сложных положений: 1) о порядке пополнения пехотных частей армии присылкою укомплектований из Империи, с установлением для этого новой, более прочной организации запасных батальонов, связанных со своими полками, и при более продолжительных сроках обучения с помощью офицеров и солдат из числа раненых и ослабевших в здоровье из тех же полков; 2) об отмене в военном ведомстве служебных ограничений, установленных для католиков и женатых на католичках.

Приступив к изложению сведений, касающихся снабжения армии, я прежде всего должен был сообщить о предложении лорда Китченера министрам союзных держав собраться в Лондоне на конференцию по делам снабжения, и в частности о приглашении на эту конференцию меня, причем заявил, что по состоянию дел в Военном министерстве считал бы мое отсутствие в продолжение примерно двух месяцев нежелательным и с согласия морского министра просил о командировании в Лондон вместо меня во главе имеющей туда отправиться русской военной миссии начальника Морского генерального штаба вице-адмирала Русина, хорошо знающего Англию и английский язык, на что и получил согласие. Затем я успел только показать карту России с нанесенными на ней заводами, работающими ныне на оборону, ибо им было предложено все остальные доклады по снабжению отложить до 9 час. вечера с тем, чтобы доложить их тогда в присутствии ген. Алексеева.

Оставшееся до обеда время я использовал на деловые посещения начальников отделов штаба - дежурного генерала ген.-лейт. Кондзеровского и начальника воен. сообщений ген.-лейт. Ронжина; генерал-квартирмейстерскою частью, или, иными словами, ведением всех оперативных соображений, касавшихся русских армий и связи их действий с союзниками, занимался в сущности ген. Алексеев лично, при

[134]

некоторой помощи состоящего при нем и с ним близкого ген.-лейт. Борисова, ибо исправляющим должность генерал-квартирмейстера был избран вместо ген. от инф. Ю. Н. Данилова недавно окончивший командование полком ген.-лейт. Пустовойтенков, опытность которого не могла быть достаточной для самостоятельного руководства столь сложной отраслью деятельности большого штаба.

За обедом мне было указано место по правую сторону Государя, который много разговаривал с сидевшим по левую его сторону великим князем Георгием Михайловичем, передававшим свои впечатления, вынесенные им из недавней поездки по войскам для раздачи георгиевских крестов. Впечатления были таковы, что в войсках везде все великолепно, и если где и оказывались непорядки, то это было или на каких-нибудь инженерных работах, или в госпитале, одним словом, в тылу. Подав мне в конце обеда свой зажженный фитиль для закуривания папиросы, Государь ответил мне на мое извинение, что я, закуривая, потушил фитиль: "Это ничего, я опять зажгу, у меня огня хватит на министров".

После скромного обеда из трех блюд с кофе все перешли в залу, и там Государь еще некоторое время беседовал с представителями иностранных армий, а затем пригласил прибывшего после обеда ген. Алексеева и меня в кабинет.

Доклад возобновился с вопросов о личных назначениях: я доложил о соглашении моем с ген. Алексеевым на избрание в армии двух корпусных командиров ген. Добротина и ген. Шкинского для назначения первого на должность инспектора стрелковой части в войсках Империи, а второго на должность командующего войсками Иркутского округа, и получил на эти назначения предварительное согласие. При этом оказывалось кстати выяснить возможность предоставления одного из освобождающихся корпусов ген.-ад. Куропаткину, причем к моему вопросу об этой возможности ген. Алексеев вставил от себя, что ген.-ад. Куропаткин, при его военной опытности, корпусом будет командовать, конечно, не хуже многих генералов. Согласие и на это было дано, и притом очень легко, но упоминание затем о пользе, которую мог бы принести находящийся в отставке ген. Скугаревский, сочувственного отклика не встретило.

Ввиду предстоящего назначения главного начальника Петроградского военного округа ген. Фролова главным начальником снабжения армий Северного фронта я спросил, кого предполагается избрать для его замены на должности в Петрограде, которой правительство придает большое значение как главной власти в столице. Решено было остановиться на выборе для Петрограда главного начальника Двинского военного округа члена Военного совета инж.-ген. кн. Туманова.

Доклад мой по снабжению армии заключал в себе прежде всего сведения об отправленном туда за неделю 28 августа - 3 сентября артиллерийском и военно-техническом имуществе, причем я обратил внимание на недостаточность, по современным условиям боя, иметь в пехоте только по два пулемета на батальон, как было установлено в 1910 г., и получил разрешение установить как норму снабжение двумя пулеметами каждой роты в пехоте, что составляло на полк, вместо восьми, тридцать два пулемета.

Затем я докладывал: 1) о результатах осмотра командированным мною главным интендантом ген. Шуваевым снабжения Северного фронта. Этот фронт, только что образованный, судя по письму ко мне главнокомандующего ген.-ад. Рузского, нуждался во многом, но осмотр его показал, что недостатки в предметах снабжения там действительно существуют, но вместе с тем некоторыми из этих предметов войска могут быть удовлетворены из магазинов и складов, находящихся непосредственно в их тылу, но о запасах в которых вновь образованные хозяйственные управления фронта не знали; 2) о результатах осмотра великим князем Сергеем Михайловичем артиллерийского снабжения Юго-Западного фронта. В его отчете самым существенным было показание, что в 8-й и 9-й армиях имелось свыше 175 000 австрийских винтовок с большим количеством патронов к ним, которые можно было употребить на вооружение нашей пехоты.

[135]