30 июня. Разбираясь в происшедшем у ген. Эверта, не могу отдать себе еще отчета, следовало ли, или не следовало атаковать австрийцев? Соответствен ли результат потерям в людях и потраченных снарядах?

Успех поглотил, кроме других потерь, 6 Сибирский корпус и 27 дивизию. Обе части составляли резерв главнокомандующего, и теперь они в боевых линиях. Взамен 3 свежих дивизий, оттянуты 2 потрепанные, направленные в XI армию (Ковель) для пополнения.

Наступление 25, 15, 9 и 6 Сибирского корпусов дало нам выигрыш во времени, как будто упрочило здесь положение и выяснило направление и силы противника. Это ценно, но стоило не дешево.

Если на правом фланге южного нашего расположения стало временно прочнее, то указания о том, что делать, мы ведь будем получать с восточной части расположения.

XIII армия устраивается; к Белостоку тоже направляются части; XXI корпус направлен в Островский район. Опасения за север остаются в силе. Если удастся придвинуть 12 и 13 Сибирские дивизии из Риги, укомплектовать 63 дивизию, то в стороне Белостока будет крепче. Укомплектования идут медленно, а пополнение ружьями и того хуже.

Фронту нашему удалось нисколько пополнить III и XIII армии и сделано это было искусно и скоро.

Враг знает, что у нас нет патронов и может предпринимать то, что при других условиях ему и в голову не могло прийти.

Имея под рукой 7 apмий (не считая V-й), мы можем отбиться; думать о нанесении ударов не приходится, не чем. Армии ю.-з. фронта может быть в худшем положении и содействие ими нам оказываемое не велико. Австрийцы и немцы то и дело снимают оттуда дивизии и уводят их в неизвестном нам направлении.

У нас всюду недостаток в инженерах и инженерных войсках, а инженерные работы необъятны.

[308]

Усиливается железнодорожное движение - узлы оказываются несоответственными. На дняхъ Брестский узел оказался забитым очень основательно. На юго-западной линии стоит вереница санитарных и иных поездов. За 11 месяцев войны Брест-Литовский узел не был должным образом расширен; говорят, что у Ковеля двухколейный путь перешит на одну, дабы разместить галицийский подвижной состав.

1 июля. По телеграмме ген. Литвинова, 30 июня 9 час. вечера, 1 Сибирский корпус уступил свои передовыя позиции и отошел на последующую. Линия Единорожец-Грудуск была атакована в сущности с 29 июня. Разсчитывали на недели, продержались сутки, а корпус из лучших и закаленный. Немцы сосредоточили

С соседних и с участка Бзуры превосходные силы. Не менее 5-6, а может быть и более дивизий. На соседних участках также развиваются бои. Не сразу это создалось. Главнокомандующий это подозревал, хотя об этом и не говорил.

Со вчерашнего числа в район 1 армии прибывает 21 корпус, передвигаются туда части из II армии; вероятно в район I армии войдет туркестанская дивизия. Все это подготовлялось в мое отсутствиe и стало известно мне 28 июня.

Быстрый отход I Сибирского корпуса произвел свой эффект в штабе, главным образом скоротечностью боя. Верили, что, как бывало прежде, можно продержаться долго. Иллюзия эта подорвана. Вчера имел беседу с начальником штаба. Он находил, что положение отличное. Я был иного мнения, но спорить с людьми боевого опыта задача не легкая.

Отстояться, может быть, и можем, но нам приходится бороться не короткий срок, а вероятно годы. Этому же наше положение ни в коем случае не отвечает. Следовательно, нужно стремиться к чему то другому, а создать это другое с каждым днем делается все труднее. Исход боев на севере даст нам указания для этого вынужденного решения. Когда две недъли тому назад я сказал начальнику штаба, что высшие органы снабжения надо бы из Седлеца перевести на восток, это его очень удивило. О необходимости оттянуть от войск их обозы и разные учреждения Михаил Васильевич думает, но не знаю получило ли оно реальное осуществление; думаю, что во II армии это делается. Ведь мы ужасно любим, чтобы все у нас было под рукой и загромождаем боевые тылы разною разностью.

Не ясно однако, почему немцы нас атакуют на Нареве и притом в западном его участке. Для демонстрации силы велики; со стороны Бобра и Ломжи нет тревожныхъ указаний. Может быть это прелюдия, чтобы скопить побольше наших сил поближе к Висле. Необходимо обождать и не терять из виду возможности изменения их действий восточнее.

У Михаила Васильевича проявляются страстныя нотки, когда вечерком бродим по полям. Он разсчитывает удержать натиск

[309]

немцев. Ряд принятых им мер дает ему полное право так относиться к завязавшимся на Нареве действиям; но, ведь, исполнять будут другие.

А с другой стороны, не успел начаться бой, уже прибывают телеграммы: нет патронов, нет снарядов...

Кругом толкуют о борьбе на измор и, истощение противника, а на самом деле наши действия этому противоречат.

Вероятно немцам не сладко, но роты их, в противоположность нашим, большого состава, в патронах и снарядах недостатка нет и дирижируют они, а не мы.

3 июля. Вчера немцы бешенно атаковали 1 Сибирский, 4 Сибирский (XII армия) и Туркестанский корпуса. Отражены ли их атаки или мы отошли - неизвестно, но вероятно бои сложились для нас неблагоприятно, так как I армия отходит на Красносельцы-Цеханов-Плонск (Сохоцин) и южнее к Висле. Немцы усилили свой северный фронт частями XVII, XI и гвард. рез. корпусов. В районе действий превосходство над нами в числе, а о превосходстве в артиллерии и в тяжелой в особенности и говорить не приходится.

1 июля вечером Михаил Васильевич поехал к ген. Литвинову в Яблонна и хорошо сделал.

Газеты описывают чудеса храбрости и доблести, но это единичные проявления, масса, сидевшая в окопах и теперь вынужденная отступать, устала духом. Удивительно, что на лицо еще так много этих добрых качеств.

Подкрепления подходят. 30 дивизия, вероятно, подошла, за нею тянется 40 дивизия; 21 корпус пришел, 68 дивизия подходит. В умении своевременно подтянуть подкрепления Михаил Bасильевич великий мастер.

На юге вчера было сравнительно тихо; противник накапливал средства. Странную форму начинает принимать наше положение с сокращением разстояний. Боремся в сущности без сообщений и в самой чувствительной точке почти пусто. Михаил Васильевич уступил настояниям Плеве и возвратил ему 12 сибирскую дивизию, которая шла в Гродно. Плеве предпринимает какое то наступательное движение с 13 сибирской дивизией и кавказскими стрелками. Жаль, что Михаил Васильевич уступает просьбам командующих армиями. У него все всегда соображено и согласовано с общим; и правильно; командующие же армиями отвлекаются своими частностями. Слабая сторона в том, что последние приучаются не исполнять предначертаний главнокомандующего и я предпочел бы, чтобы раз отданное распоряжение не изменялось бы. В данных условиях отданные приказания были соответственны просьбами же снизу они расшатывались.

Последующее будет теперь зависеть от того, удержимся ли мы. Люди боевого опыта говорят, что удержимся. Мнe представ-

[310]

ляется, что люди опыта судят по фактам, когда была другая армия, было снабжение и положение было иное. И противник был другой. Моя мысль, в сопоставлении с мыслями других, более малодушна.

После Горлицкого несчастия и последующего развития военных событий, при бедственном состоянии нашего снабжения, уже в мае, скажу даже в начале мая, по моему мнению руководящая мысль должна была бы быть занята вопросом, как коренным образом отвести наши армии в такое положение, при котором, не рискуя своим существованием, они могли бы продолжать служить Poccии. Недостаток в боевом снабжении сковывал нас чрезмерно. Предпринять что либо серьезное и в широком масштабе, чтобы выиграть себе положение, мы не могли. Нам оставалось: упорно держаться (без расчета на успех), против противника богато снабженного и свободного в своих решениях, или же маневрировать, чтобы выиграть время. Однако последнее требовало наличия снабжения для боев, без которых маневр терял всякoe значение и пользу. Пассивная же оборона, хотя бы за окопами, в наших условиях, с короткими выпадами, сулили беду, а с.-з. армиям, при малейшей неустойке, гибелью. Была надежда на улучшение нашего снабжения, но она не поддается учету, по крайней мере, боевые деятели лишены были возможности определить, когда это улучшение начнется и в каких размерах. Я считал, что разбирая наше положение только с точки зрения оперативной, оно уже в июне было таково, что разсчитывать на возможность отхода с.-з. армий не было никакой возможности. Но ведь это только одна сторона дела, характеризующая лишь положение и указывающая на меры, которые необходимо было принять, чтобы избегнуть это несчастие. Теперь мы в начале этой фазы, когда должно определиться, вырвемся ли мы из объятий нажимающего на нас врага?

На юге, в районе X корпуса, немцы пробились северо-западнее Горшкова, к Оржехову, доминирующему над всею местностью. На нашем северном фронте, с большими потерями, отходим к Рожанским позициям. Разстроены туркестанские части и подошедшая 30 дивизия, хотя последней временно удалось внести там некоторую устойчивость. Может быть на юге Радко-Дмитриеву с 2 Сибирским корпусом удастся стабилизировать положение в III армии. Винить войска в недостаточной стойкости нельзя. I Сибирский корпус дрался геройски и остальные жертвовали собой, но сила и губительность неприятельской артиллерии повсюду скашивала наших храбрецов.

Если в управлении на месте и были дефекты, то не следует забывать, что положение войск было до нельзя растянутое, а управление в большинстве случаев проходило по телефонам и им злоупотребляли. Таким образом, распоряжения даже частных начальников воспринимали впечатления младших начальников, подверженных непосредственному влиянию современного боя. Но бывало и обратное.

[311]

Тяжелое наследство получил ген. Алексеев. Он все это видел, но как все - надеялся. Имел ли он в виду очистить крепости.

С появлением на театре войны таких крупных калибров, о которых раньше для полевой и осадной войны не думали в мирное время, после быстрого падения Бельгийских крепостей, Мобежа и других сооружений, у нас закралось также сомнение в пригодности, крепостей, а наших слабо бетонированных и не готовыхъ, в особенности. Но Михаил Васильевич этому скороспелому настроению не поддался и очищение некоторых крепостей вызвано было не этими, а более серьезными соображениями. Новогеориевск он бросать не желал, хотя по устройству, ocлабленному значению одинокой крепости, он был не сильнее остальных. Посылая меня 24 июня к ген. Бобырю, чтобы разобраться можно ли оттуда скоро вывезти все ценное, он, по моему, желал лишь успокоить себя, ибо оба мы отлично были ознакомлены с нею и знали, что по устройству ее и по состоянию железных дорог вывезти оттуда имущество быстро нельзя было.

Сегодня дан приказ XXVII корпусу войти в состав гарнизона и о подвозе винтовочных патронов.

Немцы бьют на Цеханов - Прасныш - Оржиц. Дорога открыта на Варшаву и Остроленку. Путь их, по моему, не на Варшаву, куда подтягиваются части I армии. С хорошим армейским управлением это еще не велика беда, но опасаюсь, что там они и застынут.

Почему Гинденбург направил удар на Нарев? Он в большой связи с остальными действиями, хинтерланд понадежнее чем в направлении от Бобра - это верно. Направление действий после поражения нашей X армии в начале года не дало должных результатов и не очень поколебало общее наше положение, но разница между теперешним и недалеким прошлым большая. Для нанесения нам удара от Бобра существующий хинтерланд достаточен, да и к северу от него и к северу от Немана - немцы. С точки зрения обезпечения операции, она, на мой взгляд, была бы обезпеченная. Учитывая, что произошло за эти пять дней, трудно допустить, что мы стоим перед демонстрацией. Слишком далеко зашла в своем развитии операция, чтобы технически перейти теперь к атаке нас главными силами на Бобре. Силы немцев не безграничны. Однако быть совершенно спокойным за Бобр нельзя даже при том условии, что оттуда тревожных сведений о скоплении там немецких сил сюда еще не поступали.

4 июля. В положении, где все благополучие сосредоточено в том чтобы отбиться, ожидать хорошего трудно. Эго не пессимизм, а простое определение положения.

Если верить нашим разведкам, то почти везде против над приблизительно равные силы, а против I армии и юго-восточной части южного участка, неприятельских сил больше. Противник везде может наступать, а мы только отбиваться. В Курлянском

[312]

и Шавельском районе мы сильнее, но и там обороняемся, Плеве организует там с помощью 13 Сибирской дивизии и Кавказских стрелков наступление, но оно странное. А немцы со слабыми силами наступают от Венты к Митаве и держат нас оборонительно в paйoне Шавель. Не будет ли удар Плеве по воздуху, даже в случае удачи? Но это частность, главное здесь. Раньше обстановку окружающая сфера дурной не находила, теперь же, когда войсковое положение на Нареве скомпрометировано проявляется опасение.

II армия получила приказание отходить на Блонские позиции. К это ей удастся выполнить? Вообще как, под напором противника, нам удастся занять это положение, когда противник, если не повсюду, но все таки диктует нам свою волю? Где это более выгодное положение? Численно войска слабы, много невооруженных, патронов мало, офицеров ничтожное число, артиллерия сократилась. С армией начала войны мы в теперешних условиях не только бы удержались, но могли бы разбить врага. Говорят враг борется из последних сил, но я этого не вижу. Дирижирует во всяком случае он.

Нам даже отойти опасно, ибо как только двинемся назад, противник ринется на нас и тогда, с каждым шагом будет труднее. Приходится биться там, где стоим. Удержимся, истощим его, тогда отведем наши войска на восток и не сразу, а постепенно. Подготовлено ли это? Оперативная часть говорит, что подготавливается и даже как будто подготовлено, а по моему не подготовлено. В мае на меня широко раскрыли глаза, "Ваше Высокопревосходительство хотите отхдить на З. Буг". Мостов вновь построенных на З. Буге не было. Теперь приступают к их постройке.

В апреле когда на с.-з. фронте было лишних 20 дивизий, можно было думать о каких то действиях, хотя снабжения тоже не было, но эти 20 дивизий ушли. Когда приехал М. В. Алексеев, в армиях был некомплект в 320 т. Он его отчасти пополнил.

7 июля. Вчера, по просьбе Михаила Васильевича в Седлец приехал Верховный Главнокомандующий. Ген. Алексеев доложил Егo Высочеству положение, как он мне сказал вечером.

Настроение Верховного бодрое. Он разсчитывает на Михаила Васильевича. Больше не на кого.

Вот вопрос как вывести армии и спасти их? Все обставлено случайностями и из них главнейшая, воля противника. Что возможно, Михаил Васильевич сделает и с задачей справится, но остальные?

Ю.-з. фронт отходит перед противником, который в сущности сторожит его. Сознает это и Великий Князь, но помочь горю не может.

Ген. Литвинов настоял на перемещении 27 корпуса к Вышкову, где он безполезен. Вчера вечером, прощаясь с Михаилом Васильевичем, я сказал ему об этом. Он ответил, что верно

[313]

и корпус будет переведен в Остров. III и IV армии отходят. Как мы выведем II?

Затишье у Литвинова, меня смущает тем, что все-таки опасаюсь переброски немцев к Бобру, хотя с другой стороны они достаточно сильно втянулись к стороне Нарева.

Новогеоргиевск получит гарнизон и, если окажется возможным, ему подвезут и патроны. Бобырь нервничает, что видно из его просьб. А. И. Литвинов, а может быть ген. Одишелидзе фантазирует.

I армия едва убрала хвосты, а они проектируют наступление всей армией, назначая его через два дня, а начало с 10 час. утра. Но ведь это для публики. Хотели, мол, наступать, а нам не разрешили. И понятно не разрешат, что им и собщено. В. M. Безобразов, минуя командующего армией, шлет главнокомандующему жалобу, что ему не позволили наступать; а в то же время тяжелая гвардейская артиллерия отправляется назад.

Как будто нормально; грозно, но нормально.

Некоторые дивизии на южном участке сократились до 1.800 штыков; в Седлеце некоторые влиятельные лица находят, что на этом, участке наши силы равны немцам.

Однако начальник штаба думает об отводе штаба и комендант наш выехал в Волковыск.

Мы, как вчера говорил Великому Князю Петру Николаевичу, переходим из области разсчета к азарту, когда карта, может быть или выиграна или бита. С такими большими армиями переходить в такую область опасно.

Михаил Васильевич полагает, что II армии можно будет оттянуть раньше, чем думаю я. Но все в такой связи, что неустойка в одном, двух местах и разсчеты могут разстроиться.

9 июля. Большое нравственное огорчение доставило нашему главнокомандующему распоряжение начальника снабжений ю.-з. фронта о сгоне населения при отступлении и сопряженном с этим yничтожением имущества. Что то подобное было сделано и у нас, по частной инициативе, в Плонском уезде. Такие меры только во вред нам, не говоря о страданиях, причиняемых ни в чем не повинному населению.

Эверт на правом берегу р. Вислы, ген. Смирнов еще на левом. Что делается у Литвинова и между Островом и Новоградом пока не совсем ясно. Кавалерию, казалось, следовало отвести от Нарева, ибо 6 и 8 кавалерийские дивизии бьются там, как пехота.

II армии, пожалуй, следовало в ночь на завтра начать переход на правый берег, а VI корпус отвести к фортам Варшавы. Оттуда легче будет отодвинуть их к меридиану Н. Минска, затем Малкин-Седлец-Луков и далее за Буг. Если мы удержимся у Мазовецка-Замброва и на Бобре, армию отведем почти в полном составе.

[314]

10 июля. Относительное затишье на севере, но его продолжительность меня безпокоит. С Наревского направления, на котором накопилось много наших войск, немцам выгодно перебросить хотя бы 4-5 дивизий на Бобрское направление. Это внесло бы большое осложнениe и в без того сложное положение. Впрочем Михаил Васильевич об этом думает. 8 июля он приказал подготовить быстрый переброс войск по железным дорогам от Вышкова к Белостоку. Вместо подготовки перешли к исполнению. К счастью Михаилу Васильевичу удалось остановить это. "Вот почему я работаю сам", сказал он мне вчера, "по крайней мере нет недоразумений".

Не время теперь соваться с советами, но наши вечерние разговоры все подходят к одному, к возможности вывести наши войска из котла.

В е ч е р о м. В армии, в Пултуском paйoне, немцы прорвали наши позиции. Утром они перешли Нарев восточнее Пултуска в районе Лохских болот; сильно повреждены Рожанские укрепления. Устойчивость нашего положения будет зависеть от выдержки командующего I армией.

Однако не вижу этой устойчивости, ибо войска разбрасываются по всем румбам, вместо того, чтобы, выдержав и собрав что возможно действовать, где нужно. Не ладно и у ген. Плеве. Все читаем "наступать и наступать". Штаб переехал в Крейцбург. Что с 19 корпусом - неизвестно. 3 и 37 корпуса с 1-й гвардейской и 15-й кавалерийскими дивизиями сбились в кучу. И на юге не ладно. Стоит противнику отстать, сейчас идут крики (больше на бумаге) о наступлении. Эти крошки войска, что дерутся на юге, выказали столько самоотвержения, что диву даешься откуда оно взялось в этих людях, истомленных месячными боями и непрерывным отступлением.

Настает серьезнейшая минута для Русской Армии.

Сегодня главнокомандующий, в 8 часов вечера, приказал ген. Данилову очищать Варшаву от гражданских властей. Это конец похоронного звона, который начат был в 1910 году уничтожением свыше полувековой работы Царей, Армии и Русской военной мысли. Теперь надо спасать армию, спокойно, не смущаясь жертвами. Мы считаем, что Михаил Васильевич даст все, что может дать сильный и проникнутый любовью к Отечеству человек.

11 июля. Только теперь для некоторых начинается вырисовываться затруднительное положение частей армии. Многие считали и считают наше положение еще прочным, а потому всякая мера, хотя бы частная, указывающая на очищение Польши и возможности ее очищения, принимаются неохотно и отдаются поздно. В этом кроется большая опасность.

Hо масса в своем отходе тронулась и задержать ее нельзя, ибо в распоряжении главнокомандующего для этого нет средств.

[315]

Вся суть - оберечь массу в ближайшем будущем от безпорядка и дать течению приличный характер, поддающийся управлению.

О возможности отхода как будто не думали или не хотели думать, а между тем фактически мы это делаем, но в этом не хотим признаться, Влияние опыта первых месяцев продлолжает тяготеть над нами в тo время, когда состав армии иной, офицерство тоже изменилось и армия вообще лишена снабжения.

Михаил Васильевич измучен. Он один. Некоторую помощь оказывает ему Борисов, живущий с ним.

Лозунг: "армию, когда нужно, выведите, но Варшаву держите до крайности", связывает главнокомандующего. Одно противоречит другому и это противоречие создаетъ решениям главнокомандующего большие затруднения.

Вчера он мне разсказывал, что утром ему настоятельно, но без разумных доводов, указывали на необходимость перехода всем фронтом в наступление, ибо немцы истощены. Что сказать на это? Или полное непонимание, или какой то маневр. Зная предлагавших, считаю, что первое.

Ген. Леш предпринимает частное наступление. Может быть так и нужно. К всякому проявлению энергии, надо относиться с сочувствием, но предпринимая наступление с 4 корпусами, нельзя пятому, т. е. гвардейскому, предоставлять или стоять, или наступать, чтобы только не ссориться с В. М. Безобразовым.

Меня все таки удивляет развитие немецкой операции от Нарева. Они одержали ряд серьезных успехов, но, вопреки их манере, не развили их неудержимо. Или не могли, или хотят что-то другое. Но где? На Нареве, или на Бобре? А может быть и сил недостаточно?

Получил уведомление, что Государственный Совет собирается к 19 июля. Очень интересно было бы проникнуть в настроение высокого Собрания; хотя у меня никакого определенного дела здесь нет, но так как с каждым днем делается не легче, то оставлять Михаила Васильевича не могу. Он временами так измучен, что спокойное слово может быть полезно. Старась отвлечь его от мелочей. Вижу его раз в день, когда прихожу чтобы вытащить его, теперь уже на 1/2 часовую прогулку. Просто страшно думать, как такое громадное дело воплотилось в одном человеке, и нет у него организованной помощи. Много офицеров генерального штаба вокруг него, а толку мало. Боюсь как бы не лопнула перетянутая струна.

13 июля. Вчера вечером, гуляя с Михаилом Васильевичем я коснулся необходимости усиления правого фланга I армии насчет ее левого и сбора их к Малкину. Михаил Васильевич с этим не согласился и в силу того соображения, что I армия со всеми влитыми в нее частями сильнее немцев. У него нет опасений за XII армию и в особенности за ее левый фланг, поддержанный

[316]

68 дивизией. Меня это успокоило. Михал Васильевич не сомневается, что ему удастся полностью вывести II и IV армии, а постепенно и остальные. Учреждения и обозы отведены, и далеко. Противник сильно пострадал и, хотя искуссно усиливает свои войска, но и к нам, должны подойти подкрепления. Правда, последние в сыром виде.

Колебать эту уверенность я, понятно, не мог, тем более, что многое мне неизвестно. Многое приходится узнавать из телеграмм командующих армией, имеющих манеру повторять подробности полученных приказаний в своих телеграммах, что в большинстве случаев непрактично.

Вчера сюда приехал князь П. Е. Енгалычев с просьбой дать Варшаве 2.000 вагонов для вывоза машин. Обещали, но что он получит? Дороги загромождены, узлы забиты.

Забивка железных дорог вызвана неподготовленностью узлов, предъявляемым им чрезмерным требованиям, да и вероятно в работе военных и железнодорожных агентов нет должного согласия. Личный состав дорог выбился из сил и истощен.

Теперь потоки грузов с запада идут и пойдут отовсюду и узлам к востоку от Западного Буга предстоят большие напряжения, с которыми они не в силах будут справиться. Я думаю, что в России не совсем ясно понимают наше положениe. По спискам у нас громадная армия, но дай Бог, чтобы борящихся было 40%. Борящаяся масса тает, рабочая в тылу растет и окажется, взяв 1 миллион ртов, борется может быть 400 тысяч. В этом сказывается не столько склад наших привычек, но и влияние нашей территории и отсутствие власти, ограничивающей это организационное безобразие. Может быть я накладываю слишком густые краски, но если сократить %, то и тогда значение этого явления останется печальным.

2 августа. 13 июля Верховный Главнокомандующий вызвал меня телеграммой в Ставку. В 2 часа дня я выехал из Седлеца в автомобиле, ибо железная дорога была забита. В Бресте повидал коменданта ген. Лайминга; переговорил с ним о работах на западном его фронте, о передовых позициях и вечером выехал в Барановичи.

14-го узнал, что меня посылают для осмотра инженерных работ в paйoне Финского залива. Mиссию считали деликатной, ибо на этих работах скрещивались влияния морского и сухопутного ведомств.

16 июля утром переговорил в Петрограде с Рузским, вечером было совещание в штабе, на следующий день повидал Поливанова и Григоровича, а вечером выехал в Ревель, где работал до вечера 20-го. Последовательно осмотрены работы в Вайваре, у Парголова, в Выборге и наконец в Гельсингфорсе и Свеаборге, с окружающими их районами. 1 августа прибыл в Ставку.

[317]

Много возни было с Ревельской крепостью, где главным строителем был почтенный инженер ген. В. И. Щеглов, с которым много работал раньше. Задания, которым должна была удовлетворять эта крепость, были двухстороннего характера и уложить ее в одном цельном творении, скажем приличного вида оказалось совершенно невозможным.

Обезпечение флота и его учреждений (Ревельский плес о. Вульфпорт) требовало одно, обезпечение города с его магазинами и заводами, лежащими к западу - другое. Требовалось создание такой крепости-монстра, которая в первоначальные предположения не входила. Ряд местных особенностей и неудобств усиливали трудности работ. Часть долговременных построек вчерне была закончена, другие в ходу, а впереди море работ, чтобы приспособиться к выяснившимся уже новым условиям артиллерийского боя. При этом слабая надежда, что для этого инженерного чудища, когда придет время его защищать, найдется гарнизон. Пересоздавать, понятно, ничего нельзя было, а приходилось приспособляться, что Щеглов и очень энергичный и деятельный комендант адмирал Герасимов и делали.

Работы в Гельсингфорсе и Свеаборге близились к концу, второй в артиллерийском, а первый только в инженерном отношении. Много проявлено было в оборонительных постройках Гельсингфорса инженерного таланта при возведении в гранит укреплений, но, к сожалению, и в этом строителям пришлось сознаться, отверстия окопов были широки.

Морские сооружения на Наргене и Перкалауде еще ожидали прибытия своих чудовищ пушек, разсчитывая, что к концу года они их получат. Очень в этом сомневался.

Над Выборгом усердно и с энергией работал ген. Петров, ее комендант, но работ там была уйма, в особенности для создания фортов долговременного типа. Большие трудности представлял скалистый грунт. Работы на так называемых Вайварских позициях, в сущности, по моему взгляду, излишних, производились усердно. Дав необходимые указания, просил отнюдь не трогать Петровских шанцев, идеально заложенных и хорошо до сих пор сохранившихся, к улучшению коих, вернее к порче, хотели приступить и кое что тронули.

Подробное донесение, выводы и все, что в подобных случаях полагается, представил кому следует.

Меня хотят сделать главным руководителем инженерных работ всей армии и поручить мне надзор за ними. Пока ищут что укреплять. Я сказал, что должен раньше ознакомится с общими соображениями, с современными частностями, выяснить себе потребности, связать их с оперативными требованиями и поработав, буду в состоянии сказать, что надо сделать и что для этого нужно.

У генерал-квартирмейстерской части уже есть какие то свои

[318]

соображения по инженерной подготовке, которые сегодня будут доложены Великому Князю.

Я собирался ехать в Волковыск, где находился штаб главнокомандующего, но Великий Князь приказал мне остаться. Вечером беседовал с Его Высочеством о разных делах. Я ему сказал, что в Петербурге толкуют, что штаб его в сущности сменен и что инициатива этого исходит от Думы. Действительно, по этому вопросу Великий Князь, не знаю только от кого, получил что то вроде запроса и князь Щербатов сегодня уехал в Петроград с ответом.

Великий Князь стоитъ на следующей точке: начальника штаба и генерал-квартирмейстера он не выбирал, а они ему были в начале войны назначены. Быть ими недовольным не имеет оснований, но если общественное мнение и законодательные палаты (Государственный Совет ничего не возбуждал) считают, что в теперешних условиях лучше их заменить ген. Алексеевым, а Государь Император, который их назначил, пожелает, то Его Высочество возражать не будет. Много говорили о Михаиле Васильевиче, потом о Пустовойтенке и Борисове.

Великий Князь ничего не имеет ни против Янушкевича, ни против Ю. Н. Данилова. Он ценит их, но общего между им и ними мало и близости нет. Так мне казалось, и В. Князь Петр Николаевич, очень наблюдательный, мне это подтвердил. Очень жаль; в такой работе близость и сродство между людьми, делающими одно дело, необходимы.

4 августа - Волковыск. 2 августа ген. Янушкевич де-монстрировал мне 40 верстную карту, на которой проведены были длинные черты. Они обозначали полосы, которые предполагали укрепить. "Чья это голова нашла эти линии"? спросил я его. К этим изображениям, если они вообще нужны, можно было притти, предварительно исполнив довольно сложную работу. В настоящем же виде они для разрешения вопроса об инженерной подготовке служить не могли. Высказал я это генералу; потом говорил с Великим Князем Петром Николаевичем. Ему и военная и обстановка Ставки были ясны. Между Верховным и штабом единения нетъ и кривая отношений и доверия была колеблющаяся. По благородству и гордости Великий Князь сваливать вину на штаб не будет, хотя чувствует, что главные деятели ему чужие, что у них не прерывалась связь с бывшим военным министром, и что то сглаживалось.

Временем Великий Князь приобщался к их работе. К тяжелому положению все попривыкли и причина всех зол найдена в бедности снабжения. Напряженная жизнь всех утомила. Наружно бодры, но внутри точет червь.

Верховный многое желал бы изменить, но в той обстановке в которой он жил, это было чрезвычайно трудно.

Его Высочество хотел бы, чтобы я остался в Ставке и работа как будто намечена. Сказано мне это было 1 августа, а вчера

[319]

после совещания, когда я пришел к нему спросить, оставаться ли в Ставке или ехать в Волковыск, Его Bысочество определенно не ответил: когда же я доложил, что поеду в Волковыск, переговорю с Алексеевым, а, если надо будет, меня могут вызвать, то на этом и остановились.

Вчера в Волковыске совещание пришло к решению разделить наш фронт и образовать из него Западный и Северный фронты, подчинив последний ген. Рузскому. К этому разделению генерал-квартирмейстерская часть приспособила админнстивное устройство тылов. Это последнее однако не то, что говорил мне Верховный Главнокомандующий 2 августа в Ставке. Новое устройство введено будет с 17 августа.

Наш начальник снабжения, Н. А. Данилов кратко oбъяснил М. В. Алексееву подробности, когда пили дообеденный чай. Мое мнение было, что из всего этого должна выйти чепуха. Н. А. Данилову это не понравилось. Но это не так важно, в настоящее время важнее происходящее на железных дорогах.

Приехав в поезде Верховного 3 августа в Волковыск, я обратился к полк. Гамбургеру, чтобы узнать, что делается на железныхъ дорогах. Дороги забиты, а имперские дороги не принимают составов с запада.

Прощаясь с Великим Князем, доложил ему это бедственное обстоятельство, прося протелеграфировать председателю министров и Рухлову о прекращении безобразия.

Левобережная часть Ковно, вероятно, вчера пала.

Еще в июне мне казалось, что мы можем стать прочно в урочищах Белосток - Брест, сохранив за нами Неман. С падением Ковно, это не осуществимо.

Но армии выведены и это величайшая заслуга дело нашего главнокомандующего Михаила Васильевича Алексеева. Поклонились ли ему до земли? Не думаю.

Пылкие стратеги опасаются теперь за Петроград и Москву. Но взоры наших врагов направлены не на них, а на нашу многострадальную армию, которую им надо уничтожить.

Их военная мысль вышколена в разумной школе старого графа Мольтке. Ум их дисциплинирован и им чуждо увлечение. Их движение к З. Двине, обезпечение их действий против нашей армии, а направление действий указано природой. Война для них вступает в серьезнейшую стадию и не время им, отвлекаясь от главного, выступать на экспедиции, лишенные реального значения. Им нужна наша армия.

Усиленно прошу снять с передовых позиций наши инженерные организации, где с их составом, они могут работать только урывками.

14 августа. Между Лидой и Барановичами. Вчера вечером кончил рекогносцировку Лидских позиций и решены детали их укрепления и приступ к работам. Строителем инже-

[320]

нер Таран-Белозеров, которого почти насильно вырвал из Волковыска.

В Волковыске, 3 августа, принялся за работу, порученную мне Главнокомандующим. 4 августа он их утвердил; сообщив об этом начальнику штаба и ген. Пустовойтенко, я просил их снять с передовых позиций строительства и направить их для работ в тыл.

4 августа переговорил с дорожным строительством и от него узнал, что оно строит. Строили и чинили нужные, безполезные и совсем вредные дороги.

Дело это не может оставаться дальше без руководства начальникa штаба. Очень серьезно поговорил с ген. Гулевичем,

В результате получился приказ № 366.

Согласно приказа, который получил 8 августа, мне, в числе других, поручены были два строительства для работ в районах Лиды, Пинска и Слуцка. 9 августа выехал из Волковыска и по 13 августа, с полк. Таран-Белозеровым и Зубчевским мы были заняты Лидою. 12 августа отправил для таких же работ в Молодечно полковника Зубчевскаго и сообщил командующему I армией о работах и что до вечера 15 августа схему работ следует получить в Лиде от полк. Таран-Белозерова.

Приехав 14 в Барановичи, я узнал, что штаб главнокомандующего там.

16 августа. Лунинец. Не доезжая Лунинца верст 20 мы попали в вереницу поездов, стоявших на месте, и простояли часа четыре Лунинец очень забит.

Все что делается кругом, - странно. Силимся вывезти, что возможно, т. е. гроши, а из-за этого можем потерять Царство Польское).

В тылу масса невооруженных солдат. Все это сидит в вагонах днями и распускается, а из внутри страны двигаются свежие пополнения, все мальчики. Хорошая для них школа для начала!

Мне представляется, что российские учреждения самым добросовестным образом увеличивают хаос, посылая армии пополнения выздаравливающих запасы и т. п., когда обстановка требует временно это ослабить и дать железным дорогам разобраться. Когда заявляешь, то говорят - "что же мы можем сделать, мы написали, мы протелеграфировали".

"Должны победить". Что пишет теперь все знающий М. О. Меньшиков?

"Должны победить". Надо уметь побеждать. А чтобы побеждать, надо уметь жить, уметь трудиться, любить и соблюдать порядок во всем. Нельзя побеждать в безпорядке. Война - хозяйственное дело. Надо вести ее рачительно и экономно. Добрый рачительный хозяин не остановится перед большими расходами, и на войне перед ними нельзя останавливаться. Но нельзя расточать.

[321]

Все блуждаю в последние дни по тыловым железным дорогам и сколько на них безоружного народа, пока тихого, но уже затронутого распущенностью!

Мы не пускаем противника к себе. Михаил Васильевич все делает, чтобы это достигнуть, но враг будет ломиться в другом направлении и если его пустим, все откатимся назад.

В Пинске закончил свой осмотр и там же встретился с рядом сюрпризов. Мастерские Привислянских железных дорог и очень большое количество меди свезено туда с запада, частью сложено, частью стоит на путях. Там же большие пинские мастерские. И все это придется теперь снова куда то перевозить.

Население принуждают покидать свои места и это большое бедствие для населения и для армии.

Знаменитая Пинские болота в этом году сильно подсохли и потеряли свое значение.

18 августа. Сегодня вернулся в Барановичи.

14 августа М. В. Алексеев передал мне, что предстоят перемены в Высшем Командовании и что Его Величество примет на себя Верховное Командование, а он избран начальником штаба Осуществлением этого торопятся. Михаил Васильевич просил Поливанова, приехавшего передать волю Государя, что необходимо дать операциям определиться и тогда осуществить перемену, но с этим не согласились и торопят. Михаил Васильевич просил меня ехать с ним в Ставку. С ним я буду работать на какой угодно должности; оставаться же здесь с людьми, с которыми расхожусь во взглядах и в методах работы, не могу. Однако ехать прямо в Ставку тоже нельзя. Нужно, чтобы Государь Император раньше выразил на то свое согласие.

Теперь поеду вместе с М. В. в Ставку, повидаю Великого Князя и временно уеду в деревню, откуда приеду по первому требованию. Если мой призыв не состоится, то попрошу отчислить меня в Государственный Совет.

Завтра вечером уезжаем в Ставку.

Почти 4-х месячное пребывание "состоящим при" убедили меня в безполезности пребывания в таком положении. Я просил Михаила Васильевича подумать как, если я буду призван, обставлена будет моя помощь. Просил не думать ни о титуле, ни о штате, ни об окладе. Все это лишнее.

Лично полагал, что круг моей деятельности мог бы выразиться в помощи будущему начальнику штаба во всех важнейших хозяйственных и административных вопросах, в связи с оперативными. Несмотря на мое пристрастие к оперативным работам, претендовать на них не мог. Эту работу должна была делать одна голова, а именно Михаила Васильевича и вмешательство в эту область другого, принесло бы вред. Но считал необходимым, предъявив круг обязанностей, дать мне, буде это окажется нужным, право распоряжений именем начальника штаба и право проследить за исполнением. Разговоры же, с которыми,

[322]

теперь, соглашаются, а делают по своему, надо бросить как вредное времяпрепровождение.

19 августа. Отмечаю явления протекающие перед моими глазами, стараюсь определить причины по разспросам у лиц непосредственно стоящихъ у дел, и на основании всего делаю свои выводы.

Стоя в стороне, присматриваясь, как течет жизнь и служба, как и кем она руководится и как проникает в жизнь, разсматривая законоположения, коими руководствуются, никого не обвиняя скажу, что оперативная деятельность не вполне согласована с хозяйственной и административной. Последняя в силу присущего ей канцелярского характера продолжает жить прежним тогда, когда оперативные требования уже другие. Хозяйственная и административная работа менее гибка чем оперативная. К тому же "Положение" наградило ее старшего начальника громадной властью. Теоретически это превосходно, в жизни оно оказалось далеко не хорошим. Если бы у нас начальник оказался менее умным, но более практичным, ближе стоял бы к жизни, тогда дефекты "Положения" сказались бы менее сильно. Когда Михаил Васильевич вступил в командование с.-з. фронтом все его заботы направлены были на армию и операции. Рядом действовал административный аппарат. Он был им не доволен. 26 или 27 апреля он мне сказал, что Н. А. Данилов необыкновенно доволен своей деятельностью, но что он не разделяет это. Войти же ближе в дело он не мог. "Да, не родился еще такой человек", сказал он мне, "который, мог бы успешно справиться с этим делом".

21 августа. Смоленск. Вчера в 5 часов М. В. Алексеев, Борисов, Пустовойтенко и я прибыли в Могилев. После сравнительно короткого разговора с Михаилом Васильевичем, Великий Князь призвал меня и мы вместе с В. Кн. Петром Николаевичем просидели до 10 часов.

О многом было переговорено. Надо было помочь Алексееву и как его оставить в Ставке, чтобы он мог с удобством работать, если Его Величество будет во главе, или если останется Великий Князь.

Есть масса мелочей, которые мешают работе и которые будут нестись безропотно Михаилом Васильевичем, но которые будут отнимать у него время (парады, завтраки, обеды и т. п.) и их надо устранить. Говорили о возможной перемене. Его Высочество бодрится и говорит, что благодарит Бога, что с него снята ужасная обуза. "Вы не имеете даже право радоваться этому", возразил я Его Высочеству; "я уверен, что Вы не рады, так как Вы преданы и любите Государя и Poccию и желаете им служить всеми силами в настоящее тяжелое время". Что будетъ впереди мы не знаем, но время для перемены выбрано неудачно.

[323]

К вечеру явились какие то признаки, что приезд Государя намеченный на 23 августа, будет краткосрочный: дворцовая полиция не принимает регистрации, приехавшие охранники говорят, что они приехали на несколько дней и пребывание Государя продолжится также несколько дней.

Я напомнил Великому Князю мой всеподданнейший доклад в 1908 году, согласно которому, в случае приезда Императора к войскам для руководства операциями, главнокомандующий вступал в должность Его Начальника Штаба. Великий Князь говорил об этом раньше с Государем, но с той разницей, что Великий Князь полагал вступить не Начальником Штаба, а помощником.

В свое время мера эта была предусмотрена, чтобы не нарушать хода управления.

Говорили о тайных побуждениях этой перемены, но это неважно.

Важен факт. По моему, не было на то побудительных причин, она несвоевременна, она может усложнить положение Ставки. Есть выгоды: органы государства, надо думать, будут работать иначе, но эти предположение. Зная людей и жизнь, этого не предвижу.

Личное присутствие Государя при армии, может принести только добро и пользу, но необходимо устранить все придаточное. Однако это не устранят.

Развернул перед Великим Князем неурядицы на наших железных дорогах, указал на причины и насколько мог на меры к устранению некоторых из них.

Его Высочество хотел послать меня к Рухлову, но я упросил послать инженера Шуберского. Он лучше меня это сделает. Надо разгружать зады.

Направление личных моих дел Великий Князь одобрил, но думает, что если во главе будет Государь, меня не примут. Возможно, однако, если моя помощь Алексееву должна быть производительна, то мне надо стоять на какой то законной почве.

После благоволения ко мне Государя Императора с 1905-1909 гг. что то изменилось в последующие годы. Почему - не знаю. Согласится ли Государь, чтобы я работал с Алексеевым? Великий Князь находит, что Его Величество не согласится по той причине что я близок к М. В. Но это не причина. Одному Михаилу Васильевичу трудно будет свести воз. Кроме меня будут: Борисов, Пустовойтенко и возможно П. П. Лебедев. Нас будет пятеро единомышленников в родном деле, думающих лишь о том, чтобы быть полезным, а это все таки сила.

26 августа. Т р а в и н о. Вчера послал М. В. Алексееву телеграмму: состоится ли о мне решение? Остался ли в Ставке Великий Князь, или Государь Император принял командование?

27 августа. Т р а в и н о. К каким рубежам отошла армия в каком направлении развивает враг свои усилия; успели ли наши

[324]

строительства что либо сделать? Ясно одно: противник остановиться не может. Его усилия, на левом его фланге, должны быть направлены в кратчайшем для него, по отношении нашей армии, направлении, т. е. на Ораны-Гродно-Неман-Лида. Последняя директива в начале августа не поставила цель ясно и определенно. Ею были довольны и только небольшой кружок около Михаила Васильевича, и азъ в том числе, ею были неудовлетворены.

Врага надо удержать, так как разбить его мы не можем, а мы целью ставим защиту Москвы и Петрограда, один в 1000, другой в 700 верстах и в данное время аппетита у немцев на них не может быть.

30 августа. Т р а в и н о. У Тарнополя и Трембовли одержан значительный тактический успех, хотя на главном направлении на Ровно мы отходим. Если бы успех этот мог быть в дальнейшем развит к северу, т. е. против правого фланга группы Макензена, то это могло бы остановить поступательное движение врага к Полесью. Но развивать местные успехи нам трудно. Численный состав армий не велик, снабжение слабо. На севере, надо думать, направление действий врагов против наших армий идет от Немана на восток и юго-восток.

В случае успеха немцев, Слонимские позиции его не удержать, а Барановичские не успеют подготовить. Но не думаю, чтобы они могли теснить нас очень с фронта, работа их будет на фланге и мы будем отходить под давлением их там.

В распоряжении М.В. Алексеева нет железных дорог, чтобы парировать своевременно действия врага. Оне забиты и теперь забиваются еще более.

В Ставку вызван инженер Паукер. Дай Бог, чтобы ему удалось улучшить их положение.

В час дня получил из Ставки следующую телеграмму М.В. Алексеева: "Моя первая просьба потерпела пока неудачу и осталась неисполненной". Государю Императору не благоугодно было соизволить на мое назначение в помощь Алексееву. Его воля. Вернусь в Петроград в состав Государственного Совета.

[325]