Приказав Сивицкому вступить во временное командование дивизией и принять самые героические меры для локализации успеха немцев, я предупредил его, что мы высылаем от себя надежный отряд, который поможет ему выйти с честью из положения. И действительно, наш штабной сборный отряд блестяще выполнил задачу; выйдя своевременно в очень чувствительное для прорвавшихся немцев место и кинувшись в атаку, он быстро ликвидировал успех противника на одном из важнейших участков, но, правда, очень тяжелой ценой; больше всего потерь (свыше 60%) было у сапер. К слову надо сказать, что инженерные части в минувшей войне были самыми доблестными войсками. Я это особенно ярко ощутил во время Самсоновской катастрофы, когда 16 августа, после боя у Грюнфлюса, все пехотные части разбежались и в моем распоряжении оказалась лишь одна полурота сапер, которая с невозмутимым спокойствием и мужеством выполняла роль прикрытия 56 орудий, собравшихся с разных мест под мою команду.

Наряду со сборным отрядом штаба корпуса принимали участие в ликвидации прорыва на участке 87 полка и другие мелкие части.

Одновременно с атакой Феликсина немцы обрушились и на весь наш южный участок, отбросив наши части за Олехов, но усилиями набранных отовсюду подкреплений были оттеснены, удержавшись, однако, в районе Вискитно.

Вскоре поступило донесение от 22-й пех. дивизии с подробностями об участи Маркова и чинов его штаба. Оказалось, что, прискакав к месту прорыва, Марков попал под оживленный бризантный огонь немецкой тяжелой артиллерии, при чем, по показанию очевидцев, разрывом одной и той же бомбы Маркову раздробило ступню ноги и убило его лошадь, убило наповал начальника штаба полк. Пфингстена, ранило в голову кап. Леонтьева и у лошади, на которой он сидел, оторвало голову. Леонтьев, уходя пешком с места ранения, видел, как группа немцев кинулась к месту, где лежал Марков.

Впоследствии, по словам самого Маркова, дело было так: немцы не признали в Маркове большого начальника, вероятно потому, что он был в шинели солдатского сукна, однако подняли его и понесли куда-то; так как Марков от боли очень стонал, то немцы, посоветовавшись, решили его бросить; вскоре подоспела наша контратака, противник отошел, и наши части стали подбирать раненых, среди коих вынесли и Маркова. Пфингстена нашли убитым и уже раздетым; мародерство было очень развито в мировую войну, причем солдаты старой армии в этом отношении старались во-всю.

Еще до ликвидации прорыва Душкевич, узнав об участи Маркова, немедленно вызвал бригадного командира 24-й пех. дивизии генерала Шишкина, к которому он очень благоволил, и приказал ему вступить в командование 22-й пех. дивизией. Впоследствии Шишкин был утвержден в этой должности и, командуя этой дивизией до Сентября 1916 г., сдал ее мне.

Что касается причин происшедшей неудачи, с которой мы, к нашему удивлению, в общем легко и благополучно справились, то произошла она, главным образом, вследствие того, что при начавшейся атаке немцев на Феликсин оборонявшие этот участок 6 рот 87 пех. Нейшлотского полка, не оказав никакого сопротивления, воткнули винтовки штыками в землю и сдались. По этому поводу ходили разные толки; говорили, что по нашим окопам с вечера ходили какие-то подозрительные личности и агитировали за сдачу вообще; эти слухи ставили в связь с приходившим накануне парламентером, уверяя, что с ним явились какие-то люди, которые, пользуясь темнотой, разбрелись по позиции 24-й пех. дивизии и пр. Несомненно, что все это были плоды досужей фантазии; дело, объяснялось гораздо проще: "наши земляки" с большой охотой сдавались при удобном случае, а тут было много оснований

[116]

к прекращению сопротивления - утомление, безнадежность дальнейшего сиденья в условиях окружения, весьма угнетавшего солдат, отсутствие смены, слабый надзор начальства, вследствие растянутых позиций и т. д.

Как только выяснилась тяжелая обстановка на фронте 22-й пех. дивизии, состоявший у нас для связи со штабом армии полк. Вялов не преминул, конечно, донести об этом своему начальству.

Вскоре Шейдеман вызвал меня к телефону и в самых раздраженных тонах, чрезвычайно взволнованно начал укорять нас в срыве всей операции. Шейдеман говорил, что мы в ожидании, с часу на час, подхода 1-й армии и в частности Ловичского отряда вот-вот должны были победить, и вдруг все рухнуло. Как я ни стирался доложить ему, что пока нет, повидимому, еще оснований приходить к отчаянию, что нами приняты необходимые меры и пр., Шейдеман продолжал нервничать, слов нет, положение армии было тяжелое, и особенно неприятно должен был чувствовать себя штаб армии, застрявший в "Гранд отеле", но все же со стороны командарма можно и должно было проявлять больше спокойствия и выдержки.

Что касается Шейдемана вообще, то разговоры с ним, бывавшие и раньше, особенно в период Варшавской операции, производили на меня неприятное впечатление. Прежде всего надо отметить, что Шейдеман принадлежал к числу тех представителей нашего генералитета, который воспитывался на убеждении, что всем заправляет и командует генеральный штаб. Занимая сам большие штабные должности, он, видимо, привык чувствовать себя на них хозяином дела и теперь, ставши командармом, при сношении с корпусами не признавал командиров корпусов, а обращался к начальникам штабов, дергая их часто по телефону, выговаривая им за беспорядок и отданные в корпусе распоряжения, если они не соответствовали его взглядам и т. д. В боях под Варшавой я однажды в очень решительной, но почтительной форме просил Шейдемана впредь вызывать командира корпуса и предъявлять к нему свои; требования и претензии, ибо я не считал возможным становиться в ложное служебное положение, когда личность командира корпуса как будто игнорировалась.

В каких отношениях был Шейдеман у себя со своими, начальниками штабов, раньше Постовским, а затем, в период Лодзи с Чагиным, я не знаю, но думаю, что, если, вопреки взглядам Шейдемана, у него в армии распоряжался не начальник штаба, а он сам, то это происходило потому, что его начальники штаба представляли собой, в сущности, пустое место. Постовского я знал хорошо в мирной обстановке, и хотя он был одно время даже генерал квартирмейстером штаба Варшавского военного округа, но это было явным и сплошным недоразумением. Постовский преимущественно занимался постройками стратегических шоссе, а затем увлекся пулеметным делом, считаясь одним из пионеров этого нового оружия. Кроме того, он был болезненный человек, что лишало его необходимой энергии. Что касается Чагина, то я почти не знал его лично, но достаточно красочной характеристикой его, как начальника штаба, может служить свидетельство одного из чинов штаба армии, уверявшего, что, как только выяснилось наше окружение под Лодзью, Чагин стал бегать по штабу и все время взволнованно произносить: "Седан, Седан!".

Разбираясь в вопросе, почему немцам не удался последний их нажим на наши позиции 22 ноября, мы тогда исчерпывающего ответа не находили, ибо, оценивая соотношения сил, считали себя значительно слабее противника.

Теперь, когда обстановка, бывшая под Лодзью более или менее ясна, мы знаем, что немцы, как я уже упоминал, задавались более грандиозными планами, а именно - пленения всей армии; эту задачу они продолжали выполнять еще утром 22 ноября, но во второй половине этого дня они уже начали осуществлять отход, а потому нажим их на позиции I арм. корпуса был произведен, так сказать, попутно и предназначенные для этого силы из состава ближайших к нам частей были весьма слабы.

Центральный интерес всей Лодзинской операции сосредоточивался на действиях так называемого Ловичского отряда. Слухи о том, что для выручки 2-й армии и, в первую очередь, I арм. корпуса, попавшего в ловушку, предназначены крупные силы из состава 1-й армии, дошли до нас в виде вполне определенных данных еще 20 ноября. Разговоров об этом было без конца; мы знали, что с этим отрядом поддерживалась радиосвязь через головы немцев; нам стало известно и время выступления этого отряда и состав его колонн, но подхода этого таинственного отряда мы не могли дождаться и недоумевали, в чем тут дело. По расчету пространства, отделявшего Ловичский отряд от тылов окружавших нас немецких войск, учитывая, что от Ловича до линии Брезины-Стрыков всего 30 км, выходило, что при энергичных действиях выручка могла к нам подойти еще 19 и не позже 20 ноября. Мы не могли себе представить, что происходит с этим отрядом и

[117]

какие он встречает на пути препятствия. Единственное удовлетворительное объяснение мы находили в том, что силы немцев в районе прорыва значительно больше, чем мы предполагали; действительно, как мог противник под обозначившейся еще 19 ноября угрозой нажима на свой тыл целых двух корпусов (II арм. корпус и Ловичский отряд) не только занимать Брезины, но развивать целыми корпусами свое обходное движение далеко на юг? Ответ представлялся нам лишь один, - значит противник этого нажима не боится, ибо имеет достаточно войск для противодействия.

Теперь мы знаем, что немцы вне района Лодзи ничего не имели кроме своего 1 рез. корпуса и частей конного корпуса Рихтгофена; мы знаем, что эти части должны были поспевать в разные места и выполнять самые разнообразные задачи; мы знаем, как с такой же целью должен был разбрасывать свои усилия и XX германский корпус; мы знаем, сколько хлопот имели обходившие нас XXV рез. корпус и 3 гв. дивизия из-за нажима на них с разных сторон наших частей - 10-й пех. дивизии, 1 Сибирской стр. дивизии, конного корпуса Новикова, Кавказской кавдивизии; наконец, мы знаем, в каком слабом составе были германские части и как они были утомлены физически, а к концу операции и морально.

Ожидая подхода Ловичского отряда, мы неоднократно делали попытки установить с ним связь путем посылки отдельных лиц навстречу наступавшим колоннам через расположение немцев.

Первая такая попытка была сделана еще 21 ноября. Я просил командира 35-го Донского казачьего полка, составлявшего нашу корпусную конницу, вызвать охотника казака и поручить ему пробраться в одну из колонн Ловичского отряда и передать пакет с изложением нашей обстановки. В награду за выполнение такого исключительного по опасности и важности поручения этому казаку было гарантировано получение "полного Георгиевского банта", т. е. сразу Георгиевских крестов всех 4-х степеней. Такой желающий нашелся и, как впоследствии выяснилось, он благополучно добрался до одной из частей 63-й пех. дивизии и передал по назначению изложенную мною ориентировку. Об этом я скажу несколько дальше, а пока отмечу, что к сожалению посланный казак к нам не вернулся и дальнейшая судьба его осталась нам неизвестной.

Другая попытка связаться с Ловичским отрядом была сделана уже 23 ноября и имела целью, главным образом, ориентировать начальника 63-й пех. дивизии об опасном положении его левого соседа - 6-й Сибирской стр. дивизии, коей угрожало, столкновение с превосходными силами немцев.

Эта попытка, произведенная путем отправки в 63-ю пех. дивизию казачьих офицеров через штаб 22 пех. дивизии, также увенчалась успехом, причем один из офицеров явился к командиру головного полка 63-й пех. дивизии, а другой в штаб дивизии.

Однако, как это будет изложено дальше, наше старание связаться с подходившими к нам на выручку частями в целях ориентировки их в обстановке для более целесообразных действий ни к чему не привело.

После полного волнующих переживаний дня 22 ноября наступила, как обычно, довольно спокойная ночь. Пользуясь ею, мы старались подготовиться на утро к новым сюрпризам, которые с рассветом не замедлили сказаться.

С раннего утра 23 ноября противник вновь открыл артиллерийский огонь, который, постепенно усиливаясь, к полудню достиг небывалой еще силы; при этом особенно усиленно и притом сразу с трех сторон обстреливалась д. Янов, в одной из хат которой приютился штаб корпуса.

Тяжелые снаряды ложились очень метко и кучно, пришлось всему наличному составу штаба рассыпаться и вывести со двора всех верховых лошадей. Рядом со штабом стояли две батареи, отстреливавшиеся - одна на север, другая на юг. Передки и зарядные ящики этих батарей находились тут же поблизости; обрушившийся на них огонь немецкой артиллерии в несколько минут обратил их в груду обломков, перемешанных с людскими и конскими телами. Разрывом каждой бомбы разрушалась связь штаба корпуса, и стоило большого труда все время восстанавливать хотя бы один провод со штабом армии; последний, узнал, что у нас происходит, вновь начал нервничать.

Мы, признаться, изготовились к новому нажиму немцев и, главным образом, с юга, поскольку наиболее сильный огонь был со стороны Вискитно.

И вдруг - это было в полдень - огонь противника по нашему расположению прекратился разом, как по команде. Немцы обычно поступали так, когда переходили в наступление, пуская в дело свою пехоту. Но на сей раз этого не случилось, а через полчаса из штаба 24-й пех. дивизии, помещавшегося в Милешки, кап. Степанов вызвал меня к телефону и доложил, что перед фронтом дивизии явственно обнаружился отход немцев на север.

Было отдано распоряжение открыть по отступающим артиллерийский огонь

[118]

Схема №3

[119]

и в то же время было приказано 24-й пех. дивизии, не теряя связи вправо с 22-й пех. дивизией, продвигаться за отходящими немцами.

Однако вскоре из той же 24-й пех. дивизии донесли, что справа в направлении на Новосельна замечены двигающиеся войска. Командированный в этом направлении из штаба дивизии кап. Степанов донес, что в район Новосольна начала прибывать вторая справа колонна Ловичского отряда в составе бригады 43-й пех. дивизии под начальством генерала Тернавского.

Возвратившийся после свидания с Тернавским Степанов доложил, что, невзирая ни на какие уговоры, Тернавский отказался начать действия против уходивших на его глазах немцев; ссылаясь на полученное приказание двигаться в район Лодзи, Тернавский по адресу немцев выразился будто бы, примерно, так: "а ну их, свяжешься с ними, они еще стрелять начнут и заварится каша".

Пока мы разбирались с этим инцидентом и доносили в штаб армии, получилось донесение из штаба 22-й пех. дивизии, что к их позиции у Андржеева подошли головные части 63-й пех. дивизии, а через некоторое время, в 3 часа дня, совершенно неожиданно, к штабу корпуса на автомобиле прибыл начальник 63-й пех. дивизии ген. Зубковский в сопровождении причисленного к генеральному штабу шт.-кап. Михельсона и поручика Туркестанского стрелкового полка кн. Васильчикова. Последний оказался ординарцем Ренненкампфа и был им командирован для связи в штаб Ловичского отряда.

Мы были чрезвычайно изумлены, что, невзирая на слышавшуюся в течение всего дня на востоке канонаду, Зубковский со своей колонной прибыл к нам никем не тревожимый. При этих условиях нам стало совершенно ясно, что доносящийся гул боя является результатом столкновения с немцами крайней южной колонны Ловичского отряда - 6-й Сибирской стр. дивизии.

Указав на это ген. Зубковскому, мы уговорили его итти немедленно на помощь сибирякам. Однако Зубковский, совершенно так же, как и Тернавский, отговаривался тем, что он связан приказанием следовать в Олехов, где он должен расположиться на отдых и накормить людей.

Что же касается боя, который будто бы ведут сибиряки, то, по мнению Зубковского, это, очевидно, столкновение 6-й Сибирской стр. дивизии с теми же жалкими остатками немцев, коих он, Зубковский, разбил накануне и что поэтому у сибиряков ничего серьезного быть не может.

На наш вопрос Зубковскому, знает ли он обстановку и в частности силы и расположение противника и получил ли он нашу ориентировку, он ответил отрицательно. Тут вмешался в разговор Васильчиков и напомнил Зубковскому, что все сведения от нас получены и что он лично видел эти документы у начальника штаба полк. Свирчевского. Зубковский был очень удивлен, что никто об этом ему ничего не докладывал. Как такой криминал мог случиться - осталось невыясненным, ибо Свирчевский с дивизией не пошел и, кажется, уехал по новому назначению.

После этого мы вновь подробно изложили Зубковскому всю обстановку и указали на весьма опасное положение 6-й Сибирской стр. дивизии, брошенной им, Зубковским, на произвол судьбы при наличии превосходного в силах противника. Мы старались убедить Зубковского, что неразумно, по примеру 43-й пех. дивизии, вместо того чтобы искать встречи с противником в целях разбить его, т. е. выполнять то, ради чего Ловичский отряд и был направлен к нам на выручку, - влезать к нам на позицию, загромождая и без того стесненное положение корпуса и создавая обстановку окружения уже не только одного I арм. корпуса, а этого корпуса с подошедшими к нему на выручку частями. Но все наше красноречие не приводило ни к чему, и Зубковский твердо стоял на своем, - стянуться, как ему приказано, к Олехову и расположиться на отдых.

Тогда мы решили обратиться за содействием к армии и испросить приказа о подчинении нам прибывших частей, но в это время опять вмешался в разговор Васильчиков и напомнил Зубковскому о переданном ему приказе начальника Ловичского отряда ген. Васильева итти на выручку 6-й Сибирской стр. дивизии. Оказалось, что этого приказа Зубковский также не знал. Удивившись тому, что от него скрывали и этот документ, Зубковский встал и заявил, что раз ему отдан приказ его прямым начальником, то он считает всякие разговоры излишними и немедленно двигается атаковать немцев. После этих слов Зубковский уехал.

Донеся об этом командарму, мы просили ускорить присылку нам уточняющих распоряжений, - что делать дальше, ибо день близится к концу, а мы продолжали оставаться на своей кольцевой позиции.

В ожидании подхода частей 1-й армии 2-я армия собиралась перейти в наступление, о чем мы получили предупреждение еще днем 23 ноября, но куда и когда должен был наступать I арм. корпус, мы не - могли добиться. Поздно ве-

[120]

чером нам сообщили на штаба армии, что ввиду изменившейся обстановки наступление отменяется, и корпус заночевал на старых местах.

На этом наше Лодзинское сиденье закончилось.

Прежде чем приступить к краткому изложению дальнейших событий под Лодзью, составляющих так называемую Брезинскую операцию, я хочу остановиться на том, как нам представлялась та обстановка, при которой двум средним колоннам Ловичского отряда удалось беспрепятственно прибыть в район расположения I арм. корпуса.

Я уже упоминал о том, что мы не допускали мысли, будто бы немцы не знали о выходе им в тыл Ловического отряда. К тому времени мы уже имели достаточно примеров, убеждавших нас, что осведомленность нашего противника о наших действиях была вообще всегда поразительная.

Иногда это принимало даже курьезный характер, ибо свидетельствовало, что немцы о том, что происходит у нас, подчас знали больше чем мы сами. Например, был случай, когда в весьма "секретном" порядке ночью нашего соседа сменили части Кавказского корпуса, а нам в целях конспирации до поры до времени об этом не сообщали, и мы это сведение получили впервые от немцев, выкрикивавших на рассвете из своих окопов: "здорово, Кавказ". Другой случай был такой. Когда мы стояли под Ломжей летом 1915 г., то получили подброшенную немцами ночью анонимку, в которой говорилось, чтобы мы не беспокоились, что нас уведут (тогда посылали подкрепления на юго-западный фронт после весеннего прорыва на Дунайце), ибо на юг пойдет гвардия. И действительно, стоявший левее нас Гвардейский корпус был снят с позиции и переброшен в состав юго-западного фронта, а мы растянулись влево на весь их участок. Наконец, бывали и такие примеры, когда пленные немецкие солдаты при их опросе, объясняя свое расположение по карте, замечали, что изображенное у нас на схеме и касающееся наших частей - неверно, и тут же карандашей исправляли начерченное; к стыду нашему нужно сказать, что замечания немецких солдат бывали иногда справедливы.

Так вот и на сей раз под Лодзью мы были убеждены, что немцы так хладнокровно выдерживают надвигающуюся с тыла угрозу именно потому, что они очень хорошо ориентированы в том, где и какая колонна Ловичского отряда находится и когда и куда она может притти.

Учтя отсутствие у нас инициативы, наше малое искусство в маневрировании и прочие наши недостатки, немцы выждали до последней минуты, а затем, образовав ворота, пропустили к Лодзи наши, колонны. При этом части XX корпуса были несколько оттянуты к северу, а части XXV рез. корпуса - к югу. Пропустив, две средние колонны Ловичского отряда, немцы принялись за крайнюю левую (6-ю Сибирскую стр. дивизию) и, разгромив ее в полуторадневном бою, по свободным от наших войск путям ушли через Брезины на север.

Такое именно наше тогдашнее представление о действиях немцев, как мы знаем теперь, было не далеко от истины.

Конечно, в группе ген. Шеффера все проходило не так гладко, как это могло казаться для постороннего глаза; но мы знаем, что немецкое командование, при отходе на север, не пренебрегало случаем усугубить свой успех в действиях против 6-й Сибирской стр. дивизии. Для этого достаточно вспомнить, что 3-я гв. дивизия, достигнув Брезины, не торопилась во что бы то ни стало уходить дальше на север, а предприняла частично наступление на юг, чем и довершила путем окружения полный разгром 6-й Сибирской стр. дивизии.

Обращаясь теперь к событиям, имевшим место после 23 ноября, надо прежде всего указан, на невероятное шатание в решениях нашего высшего командования. Меньше всего вины в этом, пожалуй, можно отнести на счет командарма 2 Шейдемана.

Вся вина, или вернее беда, Шейдемана заключалась в том, что, не имея собственных определенных и твердых суждений и планов, он шел на помочах у Рузского и особенно, в период Лодзи, у Плеве, объединявшего операции 2-й и 5-й армий. Плеве, будучи человеком очень твердым, прямолинейным и упрямым, совершенно поработил волю Шейдемана, который боялся его гораздо больше, чем немцев, и очень робко возвышал свой голос при обсуждении самых насущных для 2-й армии вопросов. Это особенно ярко сказалось во время подготовки скандальной Брезинской операции, о чем будет сказано дальше.

На протяжении двух дней 23-25 ноября корпус получал следующие задания:

1. Днем 22 - изготовиться к наступлению, но куда и когда - ждать дополнительных приказаний.

2. Вечером 23 - оставаться на своих прежних позициях, так как наступление отменяется.

[121]

3. В ночь на 24 в 6 ч. утра 24 начать наступление на фронт Зельгощ, Кельмины т. е. почти прямо на север, оставляя п. Стрыков вправо.

4. Днем 24 атаковать Брезины.

5. Вечером 24 отложить атаку Брезины.

6. В ночь на 25 совместно с 3-й Туркестанской стр. бригадой, 43-й и 63-й пех. дивизиями ночью начать наступление на восток, дабы отрезать противнику пути отхода от Брезины на север.

7. В более поздние часы в ночь на 25 это распоряжение было отменено.

8. В 5 ч. утра 25 совместно с одной лишь бригадой 63-й пех. дивизии, войдя в состав особой группы ген. Плешкова, атаковать противника в направлении Брезины, Колюшки, дабы окружить Брезинскую группу немцев.

Кроме того в армии имелось еще одно задание главкома, касавшееся и I арм. корпуса, - об общем отходе армии в течение 23 ноября, но это задание, к счастью, до нас не дошло.

Из приведенного перечня видно, что наше высшее командование, повидимому, не отдавало себе ясного отчета в создавшейся к 23 ноября обстановке и не знало, куда и как направить главные усилия на северном крыле 2-й армии, в сферу действий которой вошел не только весь Ловичский отряд, но и левофланговый II арм. корпус 1-й армии.

Больше всего путаницы было в вопросе, что и когда делать с группой Шеффера, которую могли и должны были разгромить предназначенные для этого силы: с одной стороны, II арм. корпус совместно с Ловичским отрядом, 40-й пех. полк, Кавказская и Сводная кав. дивизии, а с другой, - части I Сибирского и V арм. корпусов и конный корпус Новикова.

Нет сомнения, что если бы все эти войска развили те темпы, кои вызывались обстановкой, и проявили должные для этого уменье и упорство, то ген. Шеффер должен был стать нашей добычей. Но вся беда была в том, что мы предъявляли нашим войскам такие требования, которых они выполнять не могли, ибо они не были способны к энергичным и согласованным маневренным действиям, особенно против такого противника, каким были немцы.

Не вдаваясь в оценку действий наших южных отрядов, двинутых против обходной группы Шеффера, поскольку я не был личным свидетелем их боевой работы, я могу все же судить о том, на что были способны, что фактически делали и какой участи подверглись части Ловичского отряда.

Так, 43-я пех. дивизия, залезшая в наше расположение, как уже было указано, не хотела и фактически почти ничего не делала.

63-я пех. дивизия собралась как будто что-то предпринять согласно обещанию ген. Зубковского при его отъезде 23 ноября из штаба I арм. корпуса; на самом деле вместо того, чтобы итти на выручку сибирякам, части 63-й пех. дивизии расположились на ночлег в районе Бедонь и никуда не двинулись.

3-я Туркестанская стр. бригада, сильно пощипанная по пути, прибыв 23 ноября в район южнее Стрыкова, оставалась там в бездействии и в ночь на 25 ноября разбежалась; на основе личного моего разговора с начальником этой колонны полковником Максимовичем, дело происходило так: ночью, в районе ночлегов туркестанцев совершенно неожиданно появились немцы; поднялась паника, все кинулись кто куда и в конце концов уцелевшие части колонны Максимовича к утру 25 ноября стянулись в район Новосольна, где и нашли приют в расположении I арм. корпуса. Любопытно, что противником, который, как казалось с перепугу туркестанцам. атаковал их на ночлеге, были гвардейские немецкие части группы Шеффера; эти части в данном случае менее всего думали о драке и пользовались ночной темнотой, чтобы проскочить в Стрыков.

В непосредственной связи с 3-й Туркестанской стр. бригадой должен был действовать II арм. корпус, занявший 23 ноября Стрыков, но командир корпуса ген. Чурин, опасаясь удара немцев со стороны Брезины, т. е. той же отходящей группы Шеффера, не предупредив Максимовича, отошел 24 ноября от Стрыкова на восток за р. Мрогу; мне говорил одни из чинов штаба II арм. корпуса, что штабная молодежь, разбиравшаяся в оперативных вопросах лучше своего начальства, чуть ли не на коленях умоляла командира корпуса ген. Чурина не уходить от Стрыкова, но он настоял на своем; ген. Чурин, будучи впоследствии командующим 1-й армией под Ломжей, при посещении нашего корпуса вспомнил Лодзинские события и говорил нам, что он свой отход от Стрыкова (штаб корпуса перешел в Хлебов) ставит себе в государственную заслугу.

Наконец, что касается многострадальной 6-й Сибирской стр. дивизии, то об, ее приключениях я слышал от командира 24-го Сибирского стр. полка полк. Мандрыка, который к утру 25 ноября прибыл к ним в Новосольна в сопровождении, примерно, полутора десятков человек, - это все, что по его словам осталось от

[122]

его полка. По показанию Мандрыка, дивизия, не имея никакой связи с соседями и не отдавая себе отчета в истинной обстановке, двигалась согласно полученного приказа через Брезины и Борово. Между прочим в дивизии не было даже карт, и войска шли по расспросам местных жителей. В районе Галкова дивизия к концу дня 23 ноября внезапно наткнулась на немцев; в происшедшем случайном бою она, к своему удивлению, первоначально имела успех и даже захватила несколько орудий; заночевав в лесах, на утро части дивизии оказались атакованными противником с разных ;сторон, в том числе и в тыл, с севера. В результате беспорядочного боя дивизия рассеялась, потеряв массу пленных и 22 орудия. Мандрыка с небольшой командой пешком стал пробираться в сторону Лодзи; при подходе к какой-то деревне они увидели привязанных к забору немецких лошадей и воспользовались ими, ибо немцы, обнаружив наступление русской "пехоты", убежали.

Вот вкратце картина действий Ловичского отряда.

Если ко всему изложенному добавить, что штаб Ловичской группы во главе с третьим по счету за 5 дней операции начальником, ген. Васильевым, был отрезан в ночь на 24 ноября в Брезинах, чем было окончательно парализовано управление, то можно судить, какую реальную угрозу Ловичская группа фактически представляла для немцев.

При этих условиях сколь легкомысленным может показаться заготовка в нашем тылу многих десятков железнодорожных составов для перевозки долженствовавших быть плененными под Лодзью германских корпусов.

Теперь я коснусь вкратце фактического изложения событий, протекших в районе I арм, корпуса после 23 ноября, т. е. после освобождения нас из Лодзинского мешка.

Во исполнение приказа о производстве с утра 24 ноября наступления на север на фронт Зельгощ, Келмины корпус, развернув 24-ю пех. дивизию севернее Новосольна, на линии Грабина, Домброва, начал оживленный бой. С востока и юго-востока слышалась усиленная канонада, поэтому 22-я пех. дивизия была расположена уступом справа в районе Виончин, выставив заслон в направлении на Брезины.

Бой на участке 24-й пех. дивизии и соседних слева частей II Сиб. корпуса все разгорался; части наши очень медленно продвигались. Вдруг, в самый разгар боя, во втором часу дня, пришел приказ, требовавший всеми силами корпуса атаковать Брезины.

Так как полученное распоряжение совершенно не соответствовало наличной обстановке, при которой надо было бы выводить части из боя, подставлять противнику тыл и отрываться от II Сиб. корпуса, т. е. обнажать его фланг, то командир корпуса сделал соответствующее представление командарму.

Однако ответа мы долго не могли добиться. На мои запросы, в чем дело, мне отвечали уклончиво, указывая на словах, что пока можно приказ об атаке Брезины не выполнять, так как выясняются дополнительные данные. Очевидно, соображения, представленные II Сибирским корпусом, в расчеты которого не входило, чтобы мы обнажали его фланг, сыграли свою роль; но я думаю, что больше всего штаб армии боялся новых осложнений, которые в случае неустойки II Сибирского корпуса могли создать немцы в тылу Лодзи, что в свою очередь вновь непосредственно могло угрожать штабу армии.

Дело в том, что немецкое командование изо всех сил старалось облегчить отход группы Шеффера, а потому усиленно нажимало с севера в направлении на Лодзь и Новосольна, желая приковать к этому району возможно больше наших войск.

Задача ликвидации группы Шеффера, казалось бы, должна была лежать на том же Ловичском отряде; командарму давно было пора положить конец безобразным действиям, или вернее "бездействиям" отдельных колонн этого отряда, болтавшихся без дела в районе I арм. корпуса. Еще вечером 23 ноября можно и, должно было направить в Брезины хотя бы части 43-й и 63-й пех. дивизий, дабы запереть выход Шефферу на север по этому направлению. Бездействие армии в этом смысле совершенно необъяснимо.

Не договорившись ни до чего определенного со штабом армии, I арм. корпус продолжал весь день 24 ноября бой севернее Новосольна, а затем заночевал на своих позициях, имея штаб корпуса в Новосольна.

Если штаб 2-й армии колебался, кем и когда атаковать Брезины, боясь ослабить свое правое крыло, непосредственно примыкавшее к Лодзи, то у Плеве, продолжавшего объединять в своих руках действия 2-й и 5-й армий, не было никаких сомнений и колебаний. Он категорически потребовал от Шейдемана атаковать Брезины и при этом совершенно конкретно указал, какими именно войсками, причем для большей согласованности действий в намечавшейся операции Плеве

[123]

приказал образовать особую группу под начальством командира I Сибирского корпуса ген. Плешкова. В состав группы включались: I арм. корпус с подчиняемыми ему на время Брезинской операции 43-й и 63-й пех. дивизиями, I Сибирский корпус, 10-я пех. дивизия и конный корпус ген. Новикова.

Когда именно созрело такое решение и как долго оно обсуждалось в высших сферах, я не знаю, но в штабе корпуса мы его получили лишь около полуночи с 24 на 25 ноября.

К этому времени обстановка так резко изменилась по сравнению с тем, что было накануне и даже еще днем 24 ноября, что до очевидности была ясна вся нецелесообразность задуманной операции. Дело в том, что немцы, по всем данным, имевшимся в штабе корпуса и отлично известным штабу армии, уже днем 24 ноября покончили с 6-й Сибирской стр. дивизией и прошли в Брезины. Если принять во внимание, что для организации согласованного наступления на Брезины вновь сымпровизированной группой Плешкова требовалось много времени, то не было никакого сомнения, что атака Брезины не могла начаться ранее полудня 25 ноября, а это значило, что мы ударим по пустому месту. Я всеми силами старался доказать это штабу армии, но успеха не имел; тогда, я попросил разрешения явиться в Лодзь к Шейдеману с тем, чтобы лично доложить ему обстановку с документами в руках. Шейдеман согласился на мой приезд. Когда, я вошел к нему в кабинет, он был одет по-дорожному и предупредил меня, что его срочно вызывает Плеве в Пабианице, а потому я должен быть краток. Доложив обстановку, я горячо упрашивал Шейдемана исходатайствовать отмену затевавшейся Брезинской авантюры, ибо она кончится позором: мы стянем массу войск для того, чтоб ударить по пустому месту. Шейдеман, будучи в весьма подавленном состоянии, на сей раз весьма терпеливо и доброжелательно выслушал меня, но затем заявил, что он верит всему, что я ему доложил, и сам представляет себе обстановку именно так, но ничего сделать не может, ибо Плеве бесповоротно уперся на своем решении; при этом Шейдеман добавил, что, повидимому, одной из важнейших причин такой затеи является сведение, полученное Плеве, что в Брезинах при немецких войсках находятся два германских принца - Иохим и Оскар (сыновья кайзера Вильгельма) - и что вот их-то и надо захватить во что бы то ни стало.

При этих условиях получилось так, что ненужное, не серьезное как будто дело обращалось в какой-то фарс. Не добившись ничего, я вернулся к себе в Новосольна.

Вскоре, в течение той же ночи первоначально полученное приказание о наступлении на Брезины было отменено, а в 5 часов утра 25 ноября получился новый вариант той же операции, при котором из состава корпуса была изъята 43-я пех. дивизия, а корпусу, совместно лишь с бригадой 63-й пех. дивизии, приказывалось немедленно наступать через ф. Бучек на Брезины и Колюшки, дабы совместными усилиями всех частей группы Плешкова окружить немцев в Брезинах.

Однако с рассветом немцы вновь начали бой, и вскоре на всем фронте 24-й пех. дивизии разгорелся артиллерийский, пулеметный и ружейный огонь.

Положение становилось затруднительным: с одной стороны, надо было драться фронтом на северо-запад, а с другой - требовалось наступать на восток.

В довершение всех бед нам никак не удавалось своевременно притянуть к себе бригаду 63-й пех. дивизии, ночевавшую в 12 км от Новосольна и не имевшую с корпусом никакой связи. При таких обстоятельствах выполнение приказа о наступлении на Брезины невольно оттягивалось. Между тем из штаба армии непрерывно звонили и все время запрашивали, выступил ли корпус по новому назначению или нет. На один из повторных вопросов последовал мой раздраженный ответ, что корпус, да еще находящийся в бою, не рота, которой можно скомандовать, да и рота не при всякой обстановке сумеет сразу двинуться в желаемом направлении; через некоторое время меня вновь вызвал к телефону полк. Вялов и от имени командарма спросил, отдает ли себе командование корпусом отчет, что ему грозит за невыполнение боевых приказов, да еще перед лицом врага и притом в особо тяжелой и ответственной обстановке. Тут уже я не удержался и наговорил Вялову много горьких вещей; между прочим я заявил ему, что он, проведя с нами двое суток, имел возможность убедиться, как у нас обстоит дело и как мы желаем делать все, что нужно и можно; поэтому он обязан не машинально выполнять всякие приказы начальства, а относиться к ним по своей должности с разумением, и если его прямое начальство не отдает себе отчета в том, что происходит, то его обязанность разъяснить все что нужно, а не ограничиваться граммофонной передачей невыполнимых требований.

Вялов все это выслушал и заявил что он лично мне сочувствует и что у них в армии понимают, в общем, несуразицу предъявляемых нам приказаний, но ничего не могут сделать, ибо на них вплотную насел Плеве и душит их требованиями, - подавай немецких принцев и никаких гвоздей.

[124]

После моего продолжительного разговора с Вяловым ему, повидимому, удалось несколько смягчить атмосферу, ибо мы затем получили разрешение оставить, но, по возможности, не более бригады 24-й пех. дивизии против ведущих с ними бой немцев, а с остальными силами все же поспешить с наступлением на Брезины. Выдвинув 22-ю пех. дивизию в первую линию, корпус после полудня начал продвижение вдоль шоссе от Новосольна на Брезины.

Задержавшись несколько в Новосольна, я верхом стал нагонять передовые частя 22-й пех. дивизии; подъезжая к Липины, я был поражен тем, что дивизия приостановилась, залегла и начала окапываться; со стороны Брезины изредка посылались в нашу сторону одиночные легкие гранаты; ни ружейного, ни пулеметного огня не было; не было заметно в районе Брезины и никаких передвижений немцев. Тут же у Липины я встретил едущего назад Душкевича; на мой вопрос, почему дивизия не наступает при условии, что ее никто не задерживает, Душкевич ответил мне: "Тут, батенька, люди поопытнее нас с вами. Вы лучше не путайтесь в распоряжения дивизии, а давайте поедем посмотреть, где бы погреться".

Я, сознавая, что на сей раз мы не правы и такая не вызывающаяся обстановкой проволочка времени является уже преступной, пытался протестовать. Однако Душкевич остался при своем решении. Тем не менее я посетил командующего дивизией ген. Шишкина, который заявил мне, что он, пока не выяснит обстановки, продолжать наступление не может. На мое замечание, что, во-первых, обстановку можно и должно выяснить только наступлением, а во-вторых, что в настоящем случае и выяснять нечего, ибо в Брезинах никого нет, - Шишкин, указывая на одиночные редкие выстрелы, остался непреклонен. Я очень пожалел, что это была близкая сердцу Душкевнча 22-я пех. дивизия, а не 24-я, ибо в противном случае Душкевич заставил бы ее наступать.

В таком нелепом положении, под редким огнем все тех же двух пущенок, мы пролежали до темноты, после чего были высланы разведчики 85 полка, которые с большой осторожностью пробрались в город и там наткнулись на... таких же разведчиков 1-й Сибирской стр. дивизии. Никаких немцев в Брезинах не оказалось, и на северной окраине города, стояли 2 конных орудия с передками и полной запряжкой, почему-то брошенные немцами. Оказалось, что противник, уйдя уже давно из Брезипы, оставил для наблюдения за городом небольшую конную часть с двумя орудиями, которая и задерживала наступление всего нашего корпуса. Позор затеянной операции усугублялся уже за счет наших действий, легших темным пятном на боевой репутации корпуса.

Донеся о происшедшем, мы, в ожидании дальнейших распоряжений, остались ночевать, имея 22-ю пех. дивизию и бригаду 63-й пех. дивизии развернутыми западнее Брезины фронтом на восток и бригаду 24-й пех дивизии в корпусном резерве в районе Плихтов; штаб корпуса приткнулся в одной из разрушенных хатенок и д. Натолин, у шоссе.

До утра не поступило никаких приказаний.

На рассвете я с адъютантом командира корпуса вышел в поле, причем наше внимание привлекли какие-то подозрительные точки на горизонте в северном направлении, примерно со стороны Борхувка; пока; мы разглядывали замененное в бинокль, над районом д. Янов стали рваться шрапнели. Стало очевидным, что наступают немцы. Через несколько времени поступило донесение от начальника 24-й пех. дивизии, что ввиду обнаружившегося наступления немцев в тыл дивизии он развертывает боевой порядок фронтом на север.

Таким образом, мы, увлекшись никчемной Брезинской операцией, подставили свой тыл противнику и оторвались от правого фланга армии в районе Новосольна. Немцы, отведя накануне все свои части в район Стрыкова, брошенного, как это было описано раньше, II арм. Корпусом, и отчасти туркестанцами и, устроившись, решили воспользоваться нашим нелепым положением в целях удара по нашему тылу. Хороши мы были бы, если бы немцы организовали ночное нападение, но нас, видимо, спасло то, что, как я уже говорил, немцы вообще не любили ночных действий, а затем они, вероятно, не успели очухаться раньше утра 26 ноября.

Так как немецкое наступление направлялось не только в тыл 24-й пех. дивизии, но распространялось и на юг в тыл 22-й пех. дивизии и в частности непосредственно в район, занятый штабом корпуса, то надо было искать выхода из положения. Случайно этот выход нашелся: бригада; 63-й пех. дивизии, изъятая с утра 26 ноября из состава корпуса и направлявшаяся с рассветом в Пабиянице, в резерв Плеве, как раз в этот момент подходила по шоссе к помещению штаба корпуса. Мне пришлось проявить самоуправство и, во внимание к создавшейся обстановке, задержать эту бригаду и приказать ей, развернувшись, начать наступление на север, на Янов, навстречу немцам. Бригадный командир подчинился беспрекословно; таким образом наше положение приобрело устойчивость. Вскоре начали

[125]

подходить части 22-й пех. дивизии, и в общем весь корпус развернулся опять в северном направлении.

Немцы, повидимому, убедившись, что внезапность нападения не достигнута, приостановились и начали окапываться.

На этом все наши маневры в районе Лодзи закончились. Корпус стал в общую линию нового фронта армии и понемногу перешел к позиционным методам борьбы.

В таком положении, фронтом на север, корпус простоял до 6 декабря, когда под давлением продолжавшихся неудач, нам пришлось, сдав Лодзь, отойти на новые позиции. При этом I арм. корпус проделал перемену своего фронта под прямым углом, заняв заранее укрепленную позицию фронтом на запад, при условии, что наш правый фланг остался на месте. Я долго недоумевал, как мы сможем осуществить такую операцию. Однако каких только чудес мы ни испытали в мировую войну! Отход был совершен благополучно. После этого мы простояли еще 10 дней, а затем, в составе всех армий фронта, отошли на линию р. Равка.

Заканчивая на этом свои малосвязные и малосистематичные воспоминания, мне хочется сказать несколько слов по адресу нашего бывшего противника.

У нас, особенно в последнее время, имеется тенденция развенчивать действия немцев и стараться доказать, что у них совсем не все было так хорошо, как нам казалось в те времена.

Конечно, о сплошном благополучии у немцев никто не говорит. Но я думаю, что у каждого, кто пожелает сохранить объективность и беспристрастность суждений, не может не зародиться чувство удивления, я бы даже сказал - восхищения, при изучении действий немцев в период Лодзинской операции. Как бы то ни было, но я убежден, что из той грязной истории, в которую попали немцы, выпутаться не только с честью, но и с блестящими попутными победами, и притом не только не оставив трофеев врагу, а, наоборот, вывезя все захваченное у него, могли войска только такой армии, у которой, в противоположность нам, в управлении много уменья, в войсках много доблести и в тылах много порядка.

При этом, говоря об умении, надо к нему отнести, во-первых, огромное гражданское мужество всех начальников, без колебаний бравших на себя ответственность; во-вторых, инициативу и понимание обстановки со стороны начальников всех степеней, дававшие в результате большую согласованность в действиях, и, в-третьих, отчетливую постановку целей и непоколебимую настойчивость в их достижении. И все это базировалось на уверенности, что войсковая масса проявит максимум упорства и доблести, невзирая ни на какую тяжесть обстановки.

Правда, для немцев (если учесть качества их противника, т. е. русских войск) весьма облегчалась организация и осуществление рискованных маневров; изучив своего противника за минувшие 3 месяца войны, немцы, вероятно, отдавали себе отчет, что они могут позволять себе без особого риска. Но ведь уменье между прочим и заключается в том, чтобы использовать слабые стороны своего противника.

С другой стороны, было еще одно обстоятельство, облегчавшее действия немцев, это - наша безалаберность в пользовании технической связью, особенно радио.

В Лодзинской операции, так же как и в наших злоключениях в Восточной Пруссии, большинство наших радиограмм перехватывались противником. В этом отношении под Лодзью дело дошло до курьеза: наша радиостанция приняла немецкое радио с просьбой не беспокоиться шифровать наши депеши, так как все равно немцы их расшифровывают.

Если бы мы теперь попытались провести параллель между нашими действиями и действиями немцев и взяли бы, в частности, для сравнения, с одной стороны, Ловичский отряд; а с другой, - группу Шеффера, т. е. такие группы войск противных сторон, которые волею судеб были признаны решать ответственнейшие и самостоятельные задачи в Лодзинской операции, то я думаю, что контрасты с точки зрения уменья, доблести и порядка (и, конечно, не в нашу пользу) бросятся в глаза всякому непредубежденному человеку. Если же мы при этом учтем еще, что Ловичский отряд действовал в условиях полной оперативной свободы и мог опираться на широкую помощь извне, в то время как группа Шеффера была совершенно изолирована и должна была искать внутри самое себя все необходимое для выполнения своей тяжелой задачи, то указанные контрасты выявятся еще рельефнее.

В числе вопросов, характеризующих методы управления, которые тоже являются одной из существенных слагаемых уменья, нельзя обойти нашего пристрастия к импровизациям.

Ярким выявлением такой импровизации в течение мировой войны были формирования всевозможных временных войсковых групп. Так, и в период Лодзинской операции мы имели "блестящие" отрицательные примеры в виде формирований Ловичской группы и группы ген. Плешкова.

Опыт войны показывает, что создание групп являлось всегда одной из причин.

[126]

влекших за собой неудачи. Не вдаваясь в подробные рассуждения по этому поводу, я хочу лишь обратить внимание хотя бы на структуру Ловичского отряда - чего, чего только там нет: часть 43-й пех. дивизии из состава II арм. корпуса, часть 63-й пех. дивизии из состава XXVII арм. корпуса, три полка 3-й Туркестанской стр. бригады, полк офицерской стрелковой школы, 6 Сибирская стр. дивизия, и все это возглавляется совершенно случайными лицами, которые, в свою очередь, меняются чуть ли не каждый день и, не зная войск и не имея никакой преемственности в управлении операциями, конечно не могут дать ничего полезного.

Помимо других причин, несомненно, постоянно проявлявшееся пренебрежение к вопросам организации сыграло значительную роль в той безалаберщине, которая характеризует собой действия Ловичского отряда с начала до конца.

Если критическое отношение к вопросу об отсутствии у нас уменья более или менее не вызывает разноречия, то в вопросе о доблести у нас подчас мнения резко расходились и расходятся и сейчас.

Конечно, все на свете относительно, и по сравнению, например, с австрийцами, мы могли считаться доблестными, но, если брать нашу доблесть по сравнению с тем, что проявляла в массе германская армия, то, надеюсь, все согласятся, что картина будет разительная.

Не подкрепляя своего мнения примерами, которых можно привести сколько угодно, я ограничусь в данном случае свидетельством самого Рузского, который в период Лодзинской операции, в порыве отчаяния, разослал в секретном порядке всем старшим начальникам телеграмму, примерно, следующего содержания: "Если я не могу рассчитывать на элементарную доблесть войск, если целые корпуса отскакивают на десятки верст, под давлением лишь передовых частей противника, не оказывая врагу никакого сопротивления, то я, как главнокомандующий, не могу ни комбинировать никаких оперативных планов, ни нести за них какой-либо ответственности".

В данном случае Рузский особенно остро реагировал на малую стойкость V и VI Сибирских корпусов, облегчивших своими действиями такую молниеносность в осуществлении Макензеном своего прорыва.

Наконец, что касается вопроса о порядках в наших тылах, то вероятно это общеизвестно и критика этих порядков является уже избитым местом.

К слову все же нужно сказать, что из-за непорядков в тылу мы должны были проводить Лодзинскую операцию в таком составе, что к 23 ноября в рядах I арм. корпуса числилось всего лишь около 6 500 бойцов.

В заключение надо указать, что Германия большую и лучшую часть своих вооруженных сил направила на Западный фронт, а против нас выставила лишь незначительную часть своей армии. Тем не менее, мы, мобилизовав все свои силы и усилия, в конце концов должны были признать, что борьба даже с теми частями, которые выставило против нас германское командование, была нам не по плечу.

[127]