Русская армия в Первой мировой войне
Архив проекта -> Лодзинская операция в ноябре 1914 г. -> Война и Революция 1930 №6.
Русская армия в Великой войне: Лодзинская операция в ноябре 1914 г. Ч.1

ЛОДЗИНСКАЯ ОПЕРАЦИЯ В НОЯБРЕ 1914 ГОДА
(Из личных воспоминаний участника)
Ф. НОВИЦКИЙ
В управленьи - нет уменья,
в войсках - нет доблести,
в тылах - нет порядка.
ЛОДЗИНСКАЯ операция, столь внезапно обрушившаяся ни голову русского командования, представляет исключительный интерес. Эта операция, наравне со многими другими операциями маневренного периода мировой войны на русском фронте, еще и еще раз и притом, пожалуй, наиболее ярко подчеркнула полную неспособность старой армии вести полевую войну против хорошо организованного, умело руководимого, стойкого и инициативного противника.
Интерес этой операции, поучительной во многих отношениях, главным образом заключается в демонстрировании полной оперативной немощи тогдашних русских войск и бесталанности и инертности нашего командования.
Действительно, вряд ли в военной истории найдется еще один такой пример, когда успех, можно сказать, сам лез в руки одной из сторон, в данном случае - русской, и когда эта сторона, благодаря своему военному убожеству, сделала, повидимому, все, чтобы этим успехом не воспользоваться.
У лиц, кои лично переживали события под Лодзью в ноябре 1914 г., создавалось впечатление, что немцы просто издевались над русской армией, позволяя себе не только рискованные, но, я бы сказал, даже авантюристические предприятия.
Сознательно залезая в мешок и запутывая оперативный клубок в районе восточнее Лодзи, немцы как бы исходили из польской поговорки: "знам, с кем грам" (знаю, с кем играю, имею дело). Они как будто были уверены, что чем сложнее будет обстановка, тем скорее запутаются в ней русские и тем легче, в случае недостижения поставленной себе немцами цели, выпутаются они.
В дни Лодзи я был в должности начальника штаба I армейского корпуса, т. е. того корпуса, боевой участок которого, являясь как бы ахиллесовой пятой всей операции, выносил на своих плечах главнейшую тяжесть создавшейся обстановки Лодзинской операции. Причин неудачи последней для нас почти никто не понимал тогда; я в этом убеждался много раз в разговорах по поводу этой операции с разными лицами. Думаю, что вся подоплека этой операции не выявлена еще и сейчас.
Не имея возможности дать военно-историческое исследование этой операции в целом, я в последующих строках хотел лишь поделиться некоторыми своими личными сведениями, впечатлениями и переживаниями, сохранившимися у меня в памяти. Кроме того, я считал небезынтересным опубликовать в виде приложения перечень вопросов, предъявленных командованию корпусом комиссией генерала Баранова (производившего по специальному "высочайшему повелению" расследование причин наших неудач), и ответы на эти вопросы, данные командованием корпуса.
Насколько мне известно, этот документ пока ,что в наших архивах не обнаружен.
В ночь на 20 октября немцы совершенно неожиданно для русского командования отошли от Варшавы. На рассвете этого дня части 2-й армии ген. Шейдемана, занимавшие западные предместья города, должны были штурмовать противника. С этой целью ночью происходило совещание в штабе недавно прибывшего в состав армии I Сибирского корпуса.
Пока шли донесения об отходе немцев и отдавались новые распоряжения о преследовании противника, враг успел оторваться на значительное расстояние, приводя в полную негодность пути своего отхода.
[111]
Мы почему-то, считали, что ужасающие по своему состоянию русские дороги явятся нашим союзником и что противники, оснащенные тяжеловесной техникой, не смогут по нашим дорогам успешно передвигаться и маневрировать. Действительность же показала, что как раз наоборот: немцы, именно благодаря своей высокой технике, легко преодолевали такие бездорожные пространства, в коих мы сплошь и рядом застревали. Так случилось и на сей раз. Пока мы возились с восстановлением переправ и налаживанием связи, немцы ушли далеко. Дабы окончательно порвать с нами всякое соприкосновение своих главных сил, противник оставил слабые арьергарды по р. Равка, решив, повидимому, даже пожертвовать ими; так, перед фронтом; I арм. корпуса немецкий арьергард, обороняясь на левом берегу р. Равка у д. Новый Двор, после 2-дневного боя бросил свою артиллерию в числе 12 орудий, кои и были захвачены нашими частями.
Начав преследование днем 20 октября, 2-я русская армия, пройдя в течение 12 дней около 130 км, к 2 ноября достигла меридиана Лодзи и остановилась.
Разрушенные немцами железные дороги внесли большое расстройство в работу русского тыла, не поспевавшего за войсками. Пришлось выждать налаживания коммуникации не только для подвоза необходимых припасов, но и для подачи людских пополнений, так как предшествовавшие тяжелые бои вызвали в войсках армии значительные потери.
I армейский корпус, следуя по пятам немцев, наступал через Тарчин, Мщонов, Новый Двор, ф. Зглинна-Дужа, Колюшки, Воля Ракова, Тушин и Вадлев (что в 30 км южнее Лодзи), в районе западнее коего и расположился к вечеру 2 ноября.
Сведения о противнике к этому времени носили самый неопределенный характер. Неясны были нам и наши намерения. Настроение в общем было у нас повышенное. Внезапное бегство немцев, в связи с ложными слухами о захвате нами Калиша, несколько переоценивало наши успехи; ввиду этого широковещательная директива главнокомандующего Северо-западным фронтом о том, что "пришла и наша очередь для глубокого вторжения в Германию", не была воспринята с тем скептицизмом, которого эта директива по существу заслуживала.
Простояв в бездействии 11 суток, наши армии 14 ноября возобновили наступление, не имея сколько-нибудь достоверных сведений ни о силах противника, ни о его главной группировке, ни тем более о его намерениях и планах.
Некоторые намеки на последнее, как это ни странно и, быть может, даже смешно, мы имели от служащих лодзинской гостиницы "Гранд отель", которые лично мне говорили при посещении мною штаба армии, помещавшегося в этой гостинице, что, уходя из этой гостиницы, в которой тоже помещался штаб германского командования, немцы уверяли, что не позже как через 3 недели они вернутся обратно в Лодзь и притом уже навсегда. В беседах по этому поводу с чинами оперативного отдела штаба армии меня заверяли, что такое бахвальство со стороны немцев ни на чем не основано и ни о каких дальнейших серьезных успехах противника на нашем фронте не может быть уже речи.
Итак, 14 ноября мы двинулись в путь.
Почему днем дальнейшего нашего наступления было назначено именно 14 ноября, нам было неясно, ибо к этому времени мы не успели еще закончить необходимых мероприятий; наиболее досадным обстоятельством была невозможность влить в части пехоты только что подошедшие укомплектования, состоявшие уже тогда из совершенно сырого материала, требовавшего некоторой предварительной обработки. Кроме того пополнения приходили почти без, вооружения, ввиду чего они сразу не вливались в полки, а некоторое время должны были следовать за дивизиями при обозах 2-го разряда.
Имея первый ночлег в Сендзеевице, штаб корпуса 15 ноября прибыл в г. Здунска Воля.
Получив, как обычно, поздно ночью директиву армии на 16 ноября, сделав все нужные распоряжения о дальнейшем наступлении через г. Серадзь и убедившись, что все в порядке и все знают свои задачи, я собирался отдохнуть.
Был четвертый час ночи. Вдруг влетел ко мне дежурный по штабу с юзо-граммой, содержание коей буквально ошеломило меня. Новая директива армии начиналась примерно так: "Главнокомандующий приказал с получением сего немедленно, не теряя ни одной минуты, начать отход". Дальше были указаны полосы для отхода и затем ставилось требование, - главными силами корпуса достичь определенного рубежа не позже 7 ч. утра, т. е. к рассвету. Общее направление при отходе корпуса было указано через Ласк, Пабианице и Ржгов в район Воля Ракова.
Получив такой сюрприз, я первым делом вызвал штаб армии, дабы хоть вкратце ориентироваться в той обстановке, которая вынудила наше командование на внезапный общий отход. Из переговора по аппарату я узнал, что вся наша наступательная
[112]
операция рухнула, ибо немцы, скрытно сосредоточив крупные силы вне правого крыла 2-й армии, сбили наши части у Кутна и Ленчицы и хлынули в образовавшийся прорыв между нами и левофланговыми корпусами 1-й армии, переброшенными через р. Висла на ее левый берег у Плоцка. При этом мне настойчиво рекомендовалось не терять для распоряжений на отход времени, так как с каждым часом обстановка будет для нас ухудшаться.
Создавалось пикантное положение, когда с молниеносной быстротой надо было отменить все ранее отданные приказы, проследить за получением и выполнением новых и постараться переломить наступательную психологию войск. Если принять во внимание, что после, директивы о "глубоком вторжении в Германию" все мысли и устремления русских были направлены на запад, что передовые части корпуса, выдвинутые далеко вперед, подходили уже к границе и что, в ожидании серьезных боев в ближайшие дни, все тылы были подтянуты к войскам, то тяжесть создавшейся обстановки станет вполне понятной.
Времени для выполнения директивы оставалось так мало, что, конечно, не могло быть никакой речи о достижении главными силами корпуса указанного рубежа к 7 ч. утра.
Единственно, что составляло заботу командования корпусом, - это добиться того, чтобы новый приказ об отходе был получен на местах до того часа, когда предполагалось, во исполнение прежнего приказа, продолжать наступление на запад.
Однако и это скромное желание оказалось невыполнимым, и утро 16 ноября застало корпус в таком положении, когда кое-какие части продолжали наступление на запад, т. е. навстречу друг другу. Хаос усугублялся вдобавок тем, что не представлялось возможным в полной мере своевременно убрать тылы, загромождавшие все пути отхода.
Пройдя свыше 50 км и имея краткий ночлег в г. Ласк, штаб корпуса к исходу дня 17 ноября прибыл в Воля Ракова, остановившись в том же помещении, в коем он ночевал при наступлении 31 октября.
В ночь на 18 ноября корпус, еще продолжая утрясаться, получил новую задачу: приостановить отход и с утра 18 ноября начать энергичное наступление на север в общем направлении на Стрыков. Смысл этого рокировочного маневра корпуса, как выяснилось потом, заключался в необходимости поддержать правофланговые части нашей армии, коим угрожал обход.
Во исполнение полученного приказа корпус начал наступление двумя колоннами: правая, в составе 22-й пех. дивизии под начальством ген. Маркова, из района Воля Ракова через Андресполь, Виончин и Липины, и левая, в составе 24-й пех. дивизии под начальством ген. Рещикова, из района п. Ржгов через Вискитно, Янов и Новосольна.
Оперативная часть штаба корпуса со мной и с командиром корпуса ген. Душкевичем (все верхом) следовала в голове колонны главных сил 24-й пех. дивизии.
Пересекши ж.-д. ветку Колюшки-Лодзь, мы, въехав в деревню Янов, наткнулись на группу поседланных лошадей, находившихся около придорожной хаты. На мой вопрос - что это, мне было доложено, что это лошади штаба 24-й пех. дивизии и что начальник дивизии, получив какое-то донесение, обсуждает его в хате.
Спешившись, мы вошли в комнату, где застали ген. Рещикова с чинами его оперативного штаба и узнали из полученного донесения, что авангард 24-й пех. дивизии, подойдя к Новосольна, наткнулся на отступавшие в большом расстройстве, под непосредственным натиском немцев, части 4-й Сибирской стр. дивизии II Сибирского корпуса.
Начальник авангарда доносил, что он оказался вынужденным развернуть боевой порядок.
Вскоре с севера, со стороны Новосольна, начался оживленный артиллерийский огонь.
Через некоторое время, продолжая находиться в той же хате, мы получили донесение от начальника 22-й пех. дивизии, что его передовые части, при выходе на северную опушку Виончинского леса, тоже наткнулись на беспорядочно отступавшие и преследуемые немцами наши части из состава той же 4-й Сибирской стр. дивизии и 1-й стр. бригады. При этом ген. Марков добавлял, что противник не только занял Брезины, но уже глубоко охватил фланг его дивизии, и поэтому он оказался вынужденным развернуть боевой порядок фронтом на восток.
Таким образом, после первых же часов своего наступления, I арм. корпус оказался в обстановке встречного, случайного для себя, столкновения, с построенным под прямым углом боевым порядком, в тылу правого крыла армии и в районе непосредственно восточнее Лодзи, в коей помещался штаб армии.
Если принять во внимание, что, в силу внезапного и спешного отхода корпуса из района Здунска Воля, настроение войск было уже несколько надломлено, то
[113]
[114]
станет понятной та озабоченность, которая невольно охватила командование корпусом в создавшейся обстановке: с одной стороны, вид бегущих наших войск несомненно весьма пагубно влиял на части корпуса; с другой стороны, невольно сеяло тревогу сознание, что противник еще до начала боя уже нас обошел; наконец, нельзя было забывать, что общее благополучие армии, поскольку мы шли на выручку ее правого крыла, зависело от нашей распорядительности и прежде всего от нашей стойкости.
В создавшейся обстановке надо было прежде всего ликвидировать обходное движение противника, что надежнее всего достигалось захватом нами Брезины. В виду этого обнаруженная штабом армии тревога за этот пункт являлась вполне естественной. Командующий армией, получив донесение корпуса о создавшейся обстановке, первой задачей поставил не допустить немцев в Брезины, а после получения донесения о том, что немцы упредили нас в этом пункте, самым категорическим образом потребовал немедленной атаки в целях обратного овладения городом.
Однако, выполнение этого приказания оказалось не столь простым, и начальник 22-й пех. дивизии, в ответ на требование немедленно овладеть районом Брезины, донес со всей категоричностью о невозможности произвести этой операции теперь же; при этом основным мотивом ген. Марков выставлял полную неизвестность обстановки и позднее время дня, что приводило бы к осуществлению ночной операции, рискнуть на каковую со своими войсками он считал абсолютно недопустимым.
Командир корпуса с полной решительностью в свою очередь поддержал мнение начальника 22-й пех. дивизии о невозможности немедленной атаки Брезины; в данном случае справедливость требует признаться, что такое решение командира корпуса в значительной мере объяснялось не объективными доводами, а некоторым лицеприятным отношением ген. Душкевича к 22-й пех. дивизии вообще, как бывшего начальника этой дивизии.
Трудно сказать, лучше ли было, если бы мы рискнули еще 18-го атаковать Брезины.
Дело в том, что части корпуса, не успевшие влить пополнений, были весьма слабого состава, а операция против Брезины привела бы к значительной растяжке корпуса, без всякой надежды на его поддержку в течение ближайших дней.
Пожалуй могло случиться так, что в случае неудачной нашей атаки Брезины немцы, выйдя в тыл нашей 24-й пех. дивизии, дравшейся у Новосольна фронтом на север, создали бы катастрофическую обстановку в районе восточнее Лодзи.
Здесь, быть может, уместно будет вкратце охарактеризовать главнейших персонажей I арм. корпуса.
Командир корпуса, ген. Душкевич - старый армейский офицер, дослужившийся в мирное время до командира отдельного резервного пех. батальона, что для большинства нашего армейского офицерства считалось венцом карьеры. Благодаря Русско-японской войне Душкевич выдвинулся, ибо, во-первых, его батальон был развернут в 9-й пех. Тобольский полк, а во-вторых, командуя этим полком в составе IV Сибирского корпуса, Душкевич под Дашичао имел успех, был сам ранен навылет в грудь и награжден орденом Георгия. Это последнее обстоятельство предопределило его дальнейшую карьеру, ибо орден Георгия давал огромные служебные преимущества. Будучи еще в Манчжурии произведен в генералы, Душкевич после Японской войны командовал дивизиями сперва в Сибири, а затем 22-й пехотной в Новгороде и с этой дивизией выступил в поход в 1914 г. После удаления от командования I арм. корпусом ген. Артамонова Душкевич на поле боя под Сольдау во время Самсоновской операции принял временное командование корпусом, а затем был утвержден в этой должности.
Когда меня после разгрома 2-й армии 6 сентября вызвал к себе новый командарм 2-й Шейдеман и потребовал немедленно ехать в Прасныш на должность начальника штаба I арм. корпуса, то, в ответ на мою категорическую просьбу не назначать меня на штабную должность, Шейдеман, поддерживаемый начальником штаба ген. Постовским, заявил, что в составе армии наиболее значащую роль сейчас играет I арм. корпус, а командир корпуса хотя и храбрый солдат, но без начальника штаба обойтись не может.
И действительно, Душкевич был очень доблестный человек, честный, прямой, довольно резкий в обращении и достаточно толковый в области тактического использования войск; будучи уже старым человеком и страдая от полученного в Манчжурии пулевого ранения в грудь, он не очень легко переносил тяготы походной жизни и прежде всего нуждался в отдыхе не только в течение всей ночи, но и днем. На первых порах это создавало для меня большие затруднения, ибо обычно все распоряжения из армии получались поздно и часто ночи напролет проходили
[115]
в интенсивной работе по управлению корпусом; но уже через несколько дней Душкевич заявил мне, чтобы я не беспокоился получать своевременно его санкции, что он мне верит и что я могу его именем распоряжаться сам. С точки зрения нормального управления войсками это было вопиющим, хотя и довольно распространенным у нас в армии безобразием, но для меня такой порядок был очень удобен; кроме того это чрезвычайно экономило время.
Из других чинов корпусного управления I арм. корпус, не в пример многим другим корпусам, мог похвастаться двумя лицами; инспектором артиллерии ген. кн. Мосальским и особенно корпусным инженером полк. Орловым.
Масальский, хотя и был "инспектором", т. е. по смыслу закона главным артиллерийским каптенармусом (впоследствии инспектора артиллерии были переименованы в начальников артиллерии со всеми вытекающими из этого звания обязанностями), но Душкевич потребовал от него командования артиллерией корпуса, о чем и объявил в приказе.
Это было весьма разумное проявление инициативы, и притом особенно удачное у нас в корпусе благодаря личным качествам Масальского. Перед войной он был в отставке и на войну, пошел добровольно, оказавшись блестящим артиллерийским генералом. Надо прямо сказать, что личная толковая и доблестная работа Масальского по организации и управлению артиллерийским огнем, сплошь и рядом, при малочисленности и зачастую малой стойкости нашей пехоты, избавляла корпус от многих недоразумений. Днем, и ночью, во всякую погоду Масальский объезжал все батареи, всюду совал свой нос, всегда был в курсе всех возможностей по использованию артиллерийского огня и весьма экономно расходовал боевые припасы. В этом последнем отношении он был просто виртуоз, особенно, в тех случаях, когда нам приходилось и бой вести и расходовать не более определенного числа, иногда, например, не более трех выстрелов на орудие.
Столь же, если не более, ценным работником был корпусный инженер полк. Орлов. За всю войну, я не встретил столь доблестного и настоящего полевого военного инженера. Он не занимался постройкой никому не нужных тыловых и запасных позиций, коими мы в минувшую войну изрыли всю страну, а руководил укреплением передовых позиций. Находясь всегда впереди и прежде всего в наиболее опасных местах, Орлов в весьма значительной степени способствовал усилению стойкости наших войск. Он ухитрялся в кратчайший срок и весьма искусно создавать для нашей пехоты опорные пункты и закрытия там, где это действительно требовалось; в этом отношении он выгодно отличался от главной массы наших инженеров, которые обычно строили укрепления так и в таких местах, что войска отказывались занимать и оборонять их и, уходя на другие позиции, ковырялись на них сами. Блестящими помощниками Орлову являлись наши корпусные саперы 1-го саперного батальона. За свою прекрасную боевую работу Орлов был произведен в генералы и награжден орденом Георгия.
Во главе 24-й пех. дивизии, как я уже упомянул, стоял ген. Рещиков. В свое время он служил в генеральном штабе, а ко времени войны уже несколько лет командовал дивизией. Это был уже очень почтенного возраста человек, сильно отяжелевший, мало подвижный, невозмутимый и спокойный до инертности. Никакими особыми талантами Рещиков не обладал, а потому не был избавлен от подчинения посторонним влияниям. В этом отношении довольно пагубно действовал на него начальник штаба дивизии полк. Томилин, в значительной степени панически настроенный человек и притом довольно суетливый. При таких заправилах дело управления дивизией обстояло бы весьма печально, если бы не было в штабе на должности офицера ген. штаба шт.-кап. Степанова. Только что кончивший Военную академию, Степанов был выдающимся штабным и строевым офицером и вскоре, не без нашего давления и влияния, стал играть первую скрипку в дивизии; будучи умным человеком и, несмотря на молодость, обладая должным житейским и служебным тактом, Степанов осуществлял свою роль без особых трений и ко всеобщему благополучию.
Совсем другая картина была в 22-й пех. дивизии. Начальник дивизии ген. Марков принял должность перед самым отходом немцев от Варшавы. До этого он был начальником штаба 10-й армии, в которой после неудачной Августовской операции была сменена вся верхушка армейского управления. Марков, еще молодой, полный энергии и сил человек, чрезвычайно истово взялся за командование дивизией. В полную противоположность Рещикову, Марков был единоличным и полным хозяином в дивизии; с первых же дней командования, прибрав к рукам всех подчиненных, он в то же время очень скоро завоевал себе среди них авторитет и доверие.
Будучи очень самостоятельным в своих распоряжениях и суждениях, Марков, о чем уже упомянуто раньше, весьма отрицательно отнесся к требованию Шейде-
[116]
мана в вопросе об атаке Брезины 18 ноября. В разговоре со мной по телефону Марков в очень решительных выражениях высказывался по адресу высшего командования, прозевавшего прорыв немцев и искавшего спасения в предъявлении весьма легкомысленных требований войскам. Немедленную атаку Брезины в исходе дня. 18 ноября Марков считал авантюрой и не возражал, чтобы это его мнение было доложено кому следует.
Начальником штаба дивизии был полк. Пфингстен, очень опытный, толковый и храбрый офицер генерального штаба, но немножко сибарит; он сплошь и рядом: возмущался, когда его зачастую приходилось будить ночью для выслушивания срочных боевых заданий; он считал, что никогда не надо спешить и что все можно и должно делать, не нарушая законного и необходимого отдыха подчиненных.
Офицером генерального штаба в дивизии был капитан Леонтьев, великолепный работник. Таким образом, управление 22-й пех. дивизией находилось в очень надежных руках и этим объясняется то относительное благополучие, которое царило на восточном участке корпуса под Лодзью, невзирая на весьма тяжелое положение этого участка с первых же моментов операции.
Получив нашу подробную информацию о создавшемся положении в районе действий корпуса, командующий армией не настаивал больше на немедленном овладении Брезинами.
Штаб корпуса, наскоро устроившись в той же хате, в которой мы встретились с ген. Рещиковым (и в которой штаб затем оставался в течение всей операции), первой своей задачей поставил себе взять в свои руки управление начавшимися без нашего ведома боевыми действиями обеих дивизий и создать надежный резерв.
День клонился к концу, между тем настоятельно необходимо было еще засветло установить прочную связь с соседними слева частями II Сибирского корпуса и обеспечить стык между обеими своими дивизиями. Последнее обстоятельство затруднялось наличием Виончинского леса, среди которого при развертывании: корпуса 18 ноября уже попадались отдельные группы немцев.
Ближайшим нашим соседом слева оказалась 5-я Сибирская стр. дивизия, коей временно командовал ген. Мадритов, известный манчжурский деятель, имя коего было связано, между прочим, с концессионными предприятиями на р. Ялу. Зная Мадритова по совместной службе еще в мирное время в рядах 8-й пех. дивизии, в коей он командовал полком, а я был начальником штаба, я, признаться, обрадовался такому соседству.
При некоторых отрицательных чертах Мадритов был очень толковым начальником, и в тех случаях, когда он желал что-либо осуществить, у него хватало для этого и умения и настойчивости, а главное, на него можно было положиться, зная, что в трудную минуту он не подведет соседа, что, так часто бывало с другими в минувшую войну.
И действительно, все последующие бои показали, что на стыке со II Сибирским корпусом у нас никогда не назревало сколько-нибудь тревожных моментов от. несогласованности действий.
Во всяком случае из всех генералов II Сибирского корпуса Мадритов выделялся в положительную сторону. Начальник другой - 4-й Сибирской - дивизии ген. Краузе был, повидимому, постоянным неудачником, и его дивизия под Лодзью третий раз терпела разгром, имея первые два поражения в сентябре 1914 г., сначала при обороне дальних подступов к Варшаве, а затем в катастрофическом разгроме группы ген. Сычевского 29 сентября непосредственно под стенами Варшавы.
Что касается самого комкора II Сибирского ген. Сычевского, то это был исключительный по бесталанности, бестолковости, а подчас, если можно так выразиться, по оперативной преступности человек. Ярким примером последнего качества является его операция на подступах к Варшаве 28 и 29 сентября 1914 г.
Получив в командование кроме своего корпуса еще и I арм. корпус и сделав все возможное, чтобы создать катастрофу, Сычевский при общем паническом отходе разбитых немцами наших войск вечером 29 сентября решил спасаться сам. Протискиваясь на автомобиле среди отступавших сплошной толпой своих войск по шоссе от Рашина на Варшаву, Сычевский, раздавив по пути несколько человек, по приезде в Варшаву исчез. Чины штаба корпуса 2 дня безуспешно разыскивали Сычевского в условиях невероятно катастрофической обстановки, когда немцы вплотную подошли к беззащитному городу; ввиду такого положения Душкевичу при-
[117]
шлось самовольно вступить в командование II Сибирским корпусом, так как остатками этого корпуса некому было распорядиться. Впоследствии оказалось, что Сычевский, приехав в Варшаву, нанял номер в гостинице "Полония", принял ванну, поужинал и лег спать, не заботясь о том, что происходит с его разбитыми войсками.
С наступлением темноты 18 ноября бои стихли, и дивизии корпуса стали разбираться на своих случайных позициях.
Сознание, что мы сразу попали в мешок, при полной неопределенности окружавшей нас обстановки, в которой плохо разбирался и штаб армии, вызывало гнетущее настроение.
Выступив 18 ноября из Воля Ракова для решения активных задач при условии свободного маневрирования, мы к вечеру того же дня оказались в пассивном, граничившем с беспомощностью положении. Ни о каком наступлении нашему корпусу, скованному противником по охватывавшей нас дуге, нельзя было и думать. Ликвидация обходного движения немцев, очевидно, должна была лежать на каких-то других частях, но их пока не было ни у нас, ни в распоряжении армии. Таким образом, нам оставалось, так сказать, плыть по течению и, предоставив полную инициативу действий противнику, стараться лишь возможно успешнее и безболезненнее парировать всякие его козни. Этим мы усердно и занялись с вечера 18 ноября.
Ночь на 19 ноября прошла сравнительно спокойно; во всяком случае мы не чувствовали никаких нажимов со стороны немцев, которые вообще не любили ночных действий. Это явление, за малыми исключениями, наблюдалось в течение всей войны. Но с рассветом 19 ноября бой разгорелся по всему фронту корпуса. Нам была поставлена задача удержать во что бы то ни стало занятое расположение.
Для пассивного оборонительного боя создавались тяжелые условия главным образом благодаря погоде. Как это обычно бывает в Польше, в середине ноября надвинулась первая полоса сильных морозов, весьма затруднявших оборону, ибо, с одной стороны, очень тяжело было, при наличии лишь носимого шанцевого инструмента, строить окопы и укрепляться вообще, а с другой стороны, мороз, сковав все речки и болота, значительно облегчал немцам возможность пролезать во все щели и лишал нас естественных прикрытий.
Положение 24-й пех. дивизии было более устойчивым и благоприятным и по условиям местности, на которой она развернулась, и по ее положению между 22-й пех. и 5 Сибирской стр. дивизиями. Совсем иначе обстояло дело в 22-й пех. дивизии. Ее наружный, правый фланг висел в воздухе и непрерывно находился в угрожающем положении, ибо немцы, развивая свой обход, вынуждали дивизию растягиваться все дальше и дальше к югу. В течение всего дня 19 ноября немцы продолжали обтекать южный фланг 22-й пех. дивизии, начальник коей донес, что, за недостатком сил, он своими средствами уже не может больше противодействовать обходу. Пришлось экстренно принимать другие меры. Прежде всею было приказано растянуть вправо 24-ю пех. дивизию, чтобы освободить, таким образом, левофланговые части 22-й пех. дивизии, а затем обратиться за помощью к командующему армией.
Достигнув района Виснева Гура, немцы, еще с вечера 19 ноября, обнаружили намерение к распространению на запад.
При этих условиях пришлось подумать об организации обороны третьего, южного, участка корпуса. Своих сил для этого не было. Обе дивизии корпуса, не успевшие влить в свои ряды пополнения, были в очень слабом составе, имея не более 4000 штыков в каждой дивизии. К вечеру 19, ноября при штабе корпуса собралась уже сборная, команда из людей разбитых 4-й Сибирской стр. дивизии и 1-й стр. бригады во главе с "безработным" командиром 4 стр. полка полк. Ерошевичем, растерявшим весь свой полк в предыдущих боях. Вот этого командира мы и использовали в качестве начальника южного участка корпуса, подчинив ему все сборные части; впоследствии в сформированный таким образом сводный отряд мы вливали и те подкрепления, кои присылались нам командармом преимущественно из состава IV арм. корпуса, дравшегося западнее Лодзи; туда же, на южный наш участок, направлялись нами и все случайные мелкие части - маршевые и этапные роты и команды, застрявшие к этому времени в Лодзи частью при штабе армии, частью при управлении местного этапного коменданта.
Этот "фронт" вызывал у командования корпусом большое беспокойство ввиду его лоскутности и ненадежности войск, его образовывавших; на наше счастье немцы на первых порах не проявляли особой активности в этом районе в смысле нажима с юга на север; все их усилия направлялись на п. Ржгов, в тыл южных корпусов 2-й армии, так как здесь они нащупывали возможность установления связи с конным корпусом Фроммеля и с частями Познанского корпуса, не теряя надежды добиться полного окружения 2-й армии.
Несмотря на всю растяжку нашего южного участка, мы все же не могло
[118]
[119]
дотянуть наших позиций до окраины Лодзи и войти в тактическую связь с резервами, других корпусов армии. Пустой промежуток длиной около 2 км периодически наблюдался нашим подвижным охранением. Немцы учуяли эту щель и 19 ноября сделали попытку просочиться в южные окрестности города, но совместными усилиями сборных команд IV и нашего корпусов противник был отброшен. Это обстоятельство весьма взволновало командование армией, в результате чего был образован особый отряд полк. Караулова, на обязанности коего лежала непосредственная оборона подступов к Лодзи с юга.
К исходу 19 ноября совершенно определенно выяснилось, что немцы глубоко охватили I арм. корпус двумя с половиной корпусами: XX и XXV резервн. и 3-й гвардейской дивизией.
Имея значительное превосходство сил и более мощную артиллерию, немцы, надо думать, легко могли раздавить I арм. корпус при одновременном нажиме с трех сторон; однако противник, повидимому, считал для себя такую операцию слишком мелкой; германское командование настойчиво добивалось окружения всей 2-й русской армии, в виду чего львиную часть XXV рез. корпуса немцы направляли глубже к югу. Этим объясняется, почему противник не предпринимал решительных атак, ограничиваясь интенсивным артиллерийским обстрелом наших позиций, причем при тесноте внутреннего пространства позиций I арм. корпуса все его расположение простреливалось насквозь с трех сторон.
Однако немцы не отказались от частичных атак в целях захвата того, что плохо лежит, вынуждая нас понемногу сжиматься и кое-где осаживать свое расположение.
Развивая свое обходное движение, немцы к 21 ноября достигли наибольших успехов, выдвинувшись передовыми частями гвардии и 49-й рез. дивизии на линию п. Ржгов-п. Тушин.
С занятием немцами п. Ржгов выявилась реальная угроза тылам южных корпусов 2-й армии; ввиду этого из состава I Сибирского корпуса в направлении на п. Ржгов был выдвинут заслон. Этот заслон из частей I Сибирской стр. дивизии .попутно должен был прикрыть и Пабиянице, в коем помещался штаб командарма ген. Плеве, объединившего управление обеими армиями, поскольку связь этих армий с внешним миром была отрезана обходным маневром противника. Решив выдвинуть заслон, русское командование, как обычно, ограничилось полумерой, ввиду чего направленный к п. Ржгов первоначально один 4-й Сибирский стр. полк потерпел полный разгром; наступление всей 1-й Сибирской стр. дивизии несомненно дало бы определенный эффект и умерило бы заносчивость врага, обнаруженную им в тот же день 21 ноября.
А эта заносчивость выразилась между прочим в таком эпизоде. Вечером того же числа мне доложили, что из штаба 24-й пех. дивизии препроводили к нам парламентера-офицера. Сознавая, что ничего приятного он нам не скажет, я уговорил командира корпуса не принимать его; не вышел к нему лично и я. Придравшись к тому, что он был доставлен не с завязанными глазами и что при нем не было трубача, я приказал состоящему при штабе корпуса ген. штаба капитану Шуваеву выйти к прибывшему немцу и объявить ему, что, ввиду нарушения им международных правил отправки парламентеров, он считается военнопленным. Немец был страшно взбешен; в свою очередь он возмущался нарушением нами международных обычаев, тем не менее он был посажен в автомобиль и отправлен в сопровождении капитана Шуваева в Лодзь, в штаб армии.
Принесенный парламентером документ за подписью "Главного германского командования в г. Брезинах" гласил, что, исходя из чувства гуманности и полной бесполезности для нашего корпуса продолжать сопротивление, нам, во избежание дальнейшего кровопролития, предлагается без всяких условий и немедленно сложить оружие.
Желая в данном случае быть совершенно откровенным, я должен сознаться, что обстановка к вечеру 21 ноября казалась нам столь напряженной и так мало сулила нам удачи в будущем, что, вероятно, многие из нас в душе чувствовали наличие некоторого основания у немцев для столь решительного предложения. Во всяком случае, чтобы не угашать духа, содержание немецкого требования мы старались сохранить в абсолютной тайне даже в среде близких к командованию корпусом лиц.
Ночь на 22 ноября проходила, как обычно, довольно спокойно, но чувствовалось, что следующий день должен быть чреват событиями.
Сидя в окружении, мы считали себя как в осажденной крепости, причем наиболее беспокойными из всех фасов нашей кольцевой позиции были те фасы, против которых находились немцы, и западный фас, т. е. район самого город, Лодзи, благодаря наличию там управления армией.
[120]
Мы чувствовали необычайный моральный гнет от сознания, что, в случае какого-либо несчастья, вся вина за участь армейского командования падет на нас. При таком положении мы хотели бы рассчитывать на некоторое ободрение, которое должно было исходить от штаба армии; между тем дело обстояло как раз наоборот, - нас дергали, нервировали, не верили в наши распоряжения, болезненно реагировали на наши, неизбежные подчас, мелкие и временные неудачи и, в конце концов, опасаясь, что мы сможем что-либо утаить от начальства, прислали, к нам соглядатая в лице начальника оперативного отделения штаба армии полк. Вялова. Я лично был очень рад этому гостю, ибо он, будучи доброжелательным человеком вообще, не стеснял нашей работы, а, являясь в штабе армии доверенным лицом, мог с большей авторитетностью свидетельствовать перед армейским командованием, что действительно мы делаем все, что только в наших силах.
Назревание кризиса в операции именно 22 ноября представлялось нам потому, что мы, зная о шедшей к нам выручке из состава 1-й армии, были убеждены, что немцы постараются ускорить развязку. Что немцы с минуты на минуту должны уйти, мы не верили, ибо этого на себе не испытывали; наоборот, нажим противника с каждым часом, невзирая на упорные слухи о подходе к нам помощи, усиливался; немцы не могли не знать о движении Ловичского отряда, но какие они принимали меры против выходивших им в тыл частей 1-й армии, мы не могли догадываться, ибо не знали, располагает ли противник, в свою очередь, какими-либо свободными резервами. Во всяком случае, по нашим наблюдениям и ощущениям до 22 ноября включительно, нам представлялось, что враг совершенно игнорирует наши контрмеры и продолжает преспокойно хозяйничать у нас в глубоком тылу, как у себя дома.
Ожидание тревожных событий именно 22 ноября связывалось у нас еще и с фактом присылки парламентера; мы были убеждены, что немцы, не дождавшись возвращения посланного ими переговорщика, предпримут на следующий день какую-нибудь каверзу, хотя бы в порядке карательной меры.
Действительность показала, что наши тревожные предчувствия имели основание: уже с раннего утра 22 ноября обнаружилось заметное оживление перед участками 22-й пех. дивизии и нашего южного сборного отряда; интенсивнее обычного велся и артиллерийский обстрел, под влиянием которого менее устойчивые элементы начали просачиваться в тыл. Очевидно, сказывалось напряженное пассивное сидение в окопах пятые сутки.
Была уже вторая половина дня, все шло более или менее гладко, и мы начали забывать о вчерашних предчувствиях; вдруг меня вызвали к телефону из штаба 22-й пех. дивизии. Говорил бригадный командир генерал Сивицкий, автор известного стрелкового прибора; будучи, повидимому, недурным изобретателем в области стрелковой техники, Сивицкий оказался никуда негодным боевым начальником и числился на очень плохом счету как у Душкевича, так и у Маркова; главным его недостатком была паничность и полная беспомощность и бестолковость в трудные минуты. Весьма взволнованно Сивицкий стал мне объяснять, что на фронте дивизии произошла невероятная катастрофа, что немцы прорвались в районе 87-го пех. Нейшлотского полка у д. Феликсин, что противник выходит в тыл всего их участка, что в дивизии резервов нет, помочь нечем и пр. Известие было не из приятных, но так как оно исходило пока лишь от Сивицкого, то я еще не особенно встревожился. Дабы убедиться более достоверно в том, что произошло, я попросил к телефону Маркова; оказалось, что начальник дивизии с начальником штаба, с ген. штаба кап. Леонтьевым и с ординарцами верхами выехали к месту прорыва.
Резервов, в настоящем понимании этого слова, у нас не было уже давно и мы их импровизировали по нужде и по обстановке. Пришлось прибегнуть к этой мере и теперь, но так как, повидимому, на сей раз дело было серьезное, то следовала подумать и о начальниках, на коих можно было возложить нанесение контрударов. Пришлось взять своих генштабистов - подполковника Дашкевича-Горбацкого и капитана Шуваева. Под их команду удалось набрать кое-какие случайные части: сводную роту 85 пех. полка, этапную полуроту, сборную комендантскую команду, и в качестве основного ядра этого отряда я с болью в сердце дал роту сапер.
Пока шли приготовления по сбору этого отряда, Сивицкий донес, что драма разрастается, ибо Нейшлотский полк сдался без боя, а Марков со штабом погибли...
Дело становилось действительно трагичным.
(Продолжение следует)
[121]












Пользовательского поиска
 
Архив проекта -> Лодзинская операция в ноябре 1914 г. -> Война и Революция 1930 №6.
Designed by Alexey Likhotvorik 21.07.2012 02:44:46
copyright (c) 2003 Alexey Likhotvorik