Мы связисты поехали на велосипедах. И нам путь был до города Баксу, а там станция - сдадим оружие и домой. Так мы между собой решали, и так говорили руководящие нами офицеры. Когда мы прибыли на место, поместили нас не в город, а по деревням. Оружие велели сдать, мы с радостью все оружие сдали. Живем, ничего не думаем и ждем очереди. Тут меня от товарищей взяли как будто на телеграфные курсы при корпусе. Когда я пришел в новую команду, там встретил телеграфиста, хорошего парня, оказалось по разговору с города Бузулука - значит земляки. И он с радостью обещался меня выучить, и уже разучил азбуку Морзе и стал пробивать свою фамилию длинными-длинными буквами, т.е. точками-тире, и на этом кончилось мое учение.

Сразу узнали, что офицеры нас оставили, и остались мы как овцы без пастуха, что делать не знаем, никто к нам не приходит, никто нас на ум не наставляет. У нас в команде было 12 человек, а лошадей не знаю, кажется около 100 голов. Солдаты некоторые убежали, некоторых раньше еще при офицерах отпустили, как старых годов. Лошадей много, корма нет. Тогда сделали совещание и откуда-то пришел бывший офицер, якобы присланный к нам в команду, он тоже участвовал в совещании. А вопрос был поднят о выборе старшего в команде и офицер предложил кандидатурой меня. Так и меня выбрали командиром или вернее сказать пастухом над конями. И тут же и этот офицер исчез, тогда по старым бумагам, по нарядам разобрались, что корму для лошадей и для себя продукты получали от корпусного интендантства. Написали требование, печати нет - унесли с собой офицеры, тогда на бланковой бумаге без печати написали требование и поехали за вдвоем фуражом и за продуктами. Приезжаем, разыскиваем начальников, подаем наряд требование на фураж и продовольствие для себя. Нам сразу говорят, что вам фуража нет и не будет, а также и продовольствия от корпусного интендантства, ищите в другом месте. "А как с лошадьми?", - спрашиваем. Отвечает: - "Как хотите". Тогда поворачиваем обратно в дивизию, там никого не нашли. Приезжаем в свою часть, объясняем румынам, у нас был переводчик молдаванин из Одессы. Румынам стали менять: воз кукурузной соломы - лошадь, 25 франков - лошадь. И так мы распродали всех лошадей, остались 4 лошади. Продукты у нас еще в своем складе были и никто нам ничего не говорит за продажу лошадей, тогда подумали, что ведь дальше долго так не проживем, давайте выбираться отсюда. Кинулись было без всяких документов, задержали нас румынские полицейские, говорят - надо пропуск. Тогда посылаем молдаванина к коменданту румынскому, спросить, как можно получить пропуск на выезд. Он пожал плечами, говорит: - "Что мне будет?", - а он не решился сказать, притом не знал что сказать. Когда пришел и мы посоветовались, прикинули свои ресурсы, оказывается продуктов еще у нас в складе своем было 12 пудов сахару, рису, консервов. Так что продукты на исходе, окромя сахара. И решили посулить или просто дать ему сахара пуда два, так как у них сахара не было. Вопрос - согласится ли он? И молдаванин пошел с таким решением обратно к нему. Он с радостью согласился, только говорит: - "Сделайте отпускные бумаги, как вроде демобилизованы, с печатью", а у нас печати нет. И один из товарищей говорит: - "Я сделаю печать". На самом деле сделал печать настоящую с орлом, без короны, печать временного правительства. Пишущая машинка у нас была, кое-как с трудом напечатали, подписали, приложили печать и пошли к коменданту. Отнесли два пуда сахару и он с радостью подписал нам пропуск о выезде.

Тогда мы делим все продукты между собой. Получил каждый по пять пар белья, по 2 пары гимнастерки с брюками суконных защитного цвета, по две пары сапог, солдатские палатки и одна палатка была офицерского состава, которую дали мне как старшему по команде, по 30 штук консервных банок, рису не помню сколько - одним словом набили по 2 сахарных мешка полных каждому. Запрягли обои брички, положили мешки и уехали на станцию. Радуемся, что вырвались, но радость была наша преждевременная.

Подъезжаем на станцию, заявляемся начальнику станции, предъявляем ему свои пропуска, посулили ему тоже сахару, набрали вещевой мешок, отдали ему, но вот не помню куда дели мы лошадей с бричками. Начальник станции, вернее полустанка, останавливает скорый поезд, где не должны останавливать скорые поезда, прислал своих людей, погрузили нас в вагон и уехали домой, домой. Но не знали, что еще дом наш далеко и на пути еще много увидим невзгод, но все же едем с радостью домой, домой. Ну вот подъезжаем к городу Яссы, останавливается поезд и выгружаемся с поезда, тут подходят румынские полицейские, нам указывают на место, где должны мы остановиться, и думаем, что теперь делать с нашими мешками, как перенести на русский вокзал, который находится на другой стороне вокзала, но вопрос решился без нас.

Сколько было в поезде русских солдат, собрали всех нас в кучу, каждый у своих мешков, а кто своими сумочками вещевые мешочки узлом связаны, все идут домой с радостными лицами, спрашиваем друг друга - куда и откуда, попутно ли ехать домой. И вдруг, выходит подпоручик, русский офицер, дал знак молчания, объявляет: - "Русские солдаты, кто желает поступить в добровольческую офицерскую армию, жалование будет получать 25 руб. в месяц, обмундирование офицерское", - никто не отозвался, он вторично огласил вопрос, кажется вышли всего два человека и больше никто, а нас было около полутысячи всего, говорили собрали со всех путей и дорог. Тогда с гневом закричал: - "Кто желает, два шага вперед", - никто, тогда дал приказ румынским полицейским, которые нас кругом окружали, забрать все казенные вещи, у кого чего есть, тут первое набросились на наши мешки. Стали вытрясать и на грех у моего товарища бузулукского нашли еще, окромя всего, флягу пороху ружейного, зачем он нес его, для чего ему. Стали его арестовывать, отогнали от мешков, кричат: - "Ты большевик!". Я стал заступаться за него, объясняя, что это охотничий порох, они и меня столкнули вместе с ним, мешки наши забрали, все что в них было тоже взяли, и нас повели в полицейский участок. Еще раз обыскали, сняли с нас шинели, сапоги, гимнастерки, на нас было все новое, и дали нам все рваное, шинелишки рваные грязные, ботинки старые худые, в которых и приехал домой, но это еще не все. Отправили нас под конвоем через бывшую границу. Я говорю бывшую, потому что до войны была граница между Россией и Румынией, а в пяти километрах от города Яссы наша русская станция, кажется говорили "Соколы". Повели нас туда и сказали, что теперь ступайте сами.

Но мы думали, раз мы перешли румынскую границу, то здесь будет лучше на своей русской земле. Когда мы пришли на станцию и обратились начальнику станции, видим он румын, а не русский, оказывается, что русские офицеры и украинская рада во главе с Петлюрой, отдали румынам всю Молдавию, и потому во всех станциях стали начальниками румыны. Были у нас из знающих румынский язык, а на этой станции собралось нас много таких солдат, не хотевших остаться в Румынии и поступить в добровольческую офицерскую армию. Спросили, будут ли отправлять русских солдат в Россию, он сказал: - "Да, будем, сейчас будем составлять поезд и отправим". Мы ждем, смотрим собирают и формируют поезд, поезд собран, прицеплен паровоз. Смотрим отталкивают назад в Яссы, там расстояние всего 4-5 километров и уже подходит обратно в "Соколы" состав, но только полный не кем-либо, а одними офицерами. И так составов прошли мимо нас 5 эшелонов и все с одними офицерами, оказывается все они ехали на фронт против большевиков, как нам сказали, а большевики были на станции Раздельной. Тогда мы поняли, что офицеры наши, которые оставили нас, собрались против большевиков вместе с румынскими войсками и немецкими частями, которые заключили союз совместно с петлюровскими властями, все против большевиков. Но все же после пяти составов собрали и нам состав. Да, когда шел последний состав, и там были открытые платформы со всяким скарбом: кухни, повозки были нагружены, и вот мы вздумали как никак пробраться дальше вглубь России, чтобы не пропасть с голода, так как продуктов у нас нет - все отобрали, и питались только тем, кто чего где достанет. Вздумали сесть на одну из платформ, но не успел товарищ мой ухватиться за борт платформы, как часовой, находившийся на платформе тоже в офицерской форме, когда стал просить его, чтоб нас посадить, сперва он ничего не ответил, а когда товарищ стал садиться, тогда часовой офицер со всей силой ударил его прикладом в грудь, товарищ мой упал без сознания, насилу его подняли и после того уже не стал никто лезть.

Стали ждать, что будет с новым составом. Вот кончили формировку и крикнули нам: - "Садитесь!" Мы сели, тронулись, проехали станции две или не знаю, ночью, вдруг, слушаем поезд стоит, ждем, дождались утра, а оказывается у нас паровоза нет, а состав стоит в поле, нигде никого нет. Ждали до обеда - нет, ждем до вечера - нет, тогда один из проводников румын сказал, что паровоза не будет и дальше не поедем.

Что делать, наши русские солдаты стали из вагонов вылезать и расползлись на все стороны, конечно по направлении домой. Домой, только домой, скорей бы попасть, а никто об этом не думал, как добраться до дому без денег, без продуктов. Брошены на произвол судьбы, как хочешь, так и питайся, как хочешь, так и ползи, двигайся. И все находившиеся с нами солдаты, как бараны без пастуха, расползлись и только все на восток, никто не думал оставаться на чужой далекой земле. По два, по три человека пошли мы по хуторам просить куски или картошины, меж тем двигаясь вперед, кто как пробирался никто не знает, а как мы с товарищем шли все время вдвоем, где просили кусочки, где давали нам сами поселяне, видя, что мы бредем как тени оборванные и голодные, и сознавая нашу участь. Некоторые даже попутно подвозили нас от населенного пункта до следующего населенного пункта.

И вот добираемся до города Бендеры, а тут не доходя Бендер, нас стали стращать, что дескать, переходя через мост, румынские солдаты, стоявшие на посту у моста через Днестр, расстреливают русских солдат. Тут мы дались в панику, как быть, некоторые стали поворачиваться в сторону, думая миновать мост и город Бендеры, но мы с товарищем думали - все равно наверно не миновать беды, куда бы не пойти, раз уже такое дело, и участь наша такая. Пошли на риск вперед, к городу Бендеры. И не доходя километров 30 до города, нам сказали, что сейчас через мост пропускают, но только сперва все обыскивают, чтобы не было никаких подозрений, либо оружие какое, либо взрывчатки. А потом в сопровождении конвойных по 10 человек провожают через мост - это установили немцы, в то время немцы уже оккупировали всю Украину, а румыны Молдавию. И вот, идя с нами один украинец, солдат Киевской губернии, все с нами спорил, что дескать правильно сделал Петлюра, что заключил с немцами союз и допустил на украинскую землю, как будто защищать Украину от большевиков грабителей. Он приводил даже доводы в таком виде: - "Как вот по-вашему, если к тебе в дом зайдут некие грабители и начнут очищать твое добро и ломать все что попало, как ты думаешь, не позовешь ли ты соседа на помощь, чтоб отогнать грабителей? Так и Петлюра наш", - он сказал прямо "наш", потому что считал, что Петлюра уже был как главой украинского отделенного от России государства. Но мы все же ему твердили, что это неправильно, потому что как немец наш враг и его не нужно было допускать до Украины, хотя конечно мы еще все не полностью разбирались политикой как большевиков, а так же и временного правительства меньшевиков, но уже все же сочувствовали в душе большевикам. Мы сами не знали еще, правильно ли действовали большевики, а знали только то, что они шли против буржуев и капиталистов, которые захватили всю землю и не дают крестьянам, вот только это мы и знали.

И вот со спорами и разговорами мы незаметно доходили до Бендер и, не доходя до города километров десять, решили еще проверить правдивость слухов, ранее услышанных нами. Действительно, подтверждались ранее услышанные нами слухи, что румыны расстреливали группами, переходящих через мост, но только ночами, и слышно было, якобы брали или собирали бродящих солдат, и под видом переправы расстреливали их, но с приходом немцев прекратилась эта история, так как немцы взяли охрану моста на свою ответственность. Мы уже тогда ободренные рассказом крестьян, смело пошли вперед. Дойдя до города, смотрим никто на нас не обращает внимания, мы подходим к мосту, часовой знаком поднятия руки останавливает нас, указал так же знаками, чтоб мы сели, а время было вроде к обеду. Смотрим, все подходят и подходят группами по 4-5 человек, и когда собралось нас человек двадцать, поднимает нас, строит по два человека и по десятку, т.е. по пять пар, провожает нас с подходящими двумя солдатами, как проводников. Один идет спереди, другой сзади. Подходим к мосту, сердце бьется, ноги трясутся и идем не дышим, смотрим на берегу стоят с пулеметами солдаты в немецкой форме. Мы тем более напугались, но никто из них на нас не обратил внимания и глазами только провожали нас. Вот доходим до середины моста, а мост двойной, по низу идет гужевой транспорт и пеший, а по верху идет железная дорога. У нас совсем подкашиваются ноги, а ну-ка вот ударят с пулемета и мы долой и поплывем вниз по течению, но ободряют нас только провожатые, то, что они тоже идут с нами. Вот перешли мост, там тоже у берега стоят с пулеметами. Перешли мост и, не веря себе, почти бегом направились по дороге, оглядываясь назад, как бы в затылок не прострочили с пулеметов, но ничего этого не случилось и мы понемногу стали успокаиваться. Смотрим, второй десяток выходит с реки.

И мы направились к городу, близлежащий к реке Днестру, я даже не могу припомнить название этого города. Подходим к станции, думаем - может уедем на поезде. Подходя к станции, что мы видим - на всех путях станции ни одного вагона, и единственный один паровоз разъезжается по путям, и 10-15 женщин стоят возле путей, продают разные продукты и фрукты. И мы даже не подходили к ним, спросили одного железнодорожника, по-видимому как он сам назвал себя, что работал на железной дороге, а сейчас нет ничего делать на станции. И сказал: - "Не ждите, а идите кто как сможет". Мы и подались опять по хуторам попрошайничать и попроситься опять переночевать, где-нибудь в тепле, хотя верно днем было тепло, но ночами было прохладно, так как время было начало марта. И мы со станции близ Ясов всю Молдавию до реки Днестра прошли пешком, и интересно, хотя бы кто-нибудь нас остановил и спросил, что за люди и куда ползете. Или же решились бы навязать нам о вступлении на чью-либо сторону, в Белую или Красную армию, как тогда называли украинские власти, большевиками. Но никто не мешал нам идти.

И вот по дороге нас догоняет на подводе один крестьянин, и предложил нам сесть или согласился подвести до станции, так как он едет туда попутно и назвал, кажется, наименовании станции "Михайловский", подлинно не помню. И вот он впервые нам рассказал, что как немцы с ними обращаются. Ведут себя как хозяева, что им надо, то берут, не разбираясь ни с чем - скотиной, хлебом, мясом, маслом, молоком - ничего не платят, совсем разоряют нас они. И вот тогда то с нами шедший украинец Киевской губернии свой нос повесил, и молчком, ничего не говоря с нами, доехали мы до станции, поблагодарили возчика и ушли от него к станции.

Смотрим, стоит поезд, эшелон товарных вагонов полно набитых одними немецкими солдатами, и один из солдат, знавший немного по-русски, спросил нас: - "Далеко ли идете?" Мы говорим: - "Домой в Сибирь", - а он и говорит: - "Хорошо, садитесь вот сюда, мы попутно вас довезем до станции Жмеринки". И что ты думаешь, может и не поверят мне, но это сущая правда, что мы сели, где было всего человек 10 солдат немцев, и с ними доехали до Жмеринки. Я просто не имею представления, как это получилось, и даже не могу понять, что ни один из немецких солдат, даже ни один не заикнулся посмеяться над нами или погрубить нам, ехали мы с ними как со своими русскими солдатами. Но уже не могу припомнить покормили нас они или нет, не помню, а только помню, что доехали до Жмеринки благополучно.

Слезли, пошли ходить по станции, вдруг видим, стоит эшелон с русскими такими же солдатами, как и мы. Поезд составлен из разных вагонов товарных и пассажирских. Товарищ мой, каким-то каким то чудом, пробрался на ступеньку пассажирского вагона, а я никак не мог подлезть к нему. А потом забрался на лестницу, стоявшую между вагонами товарных вагонов, узенькая лестница железная, вот я в настоящее время нигде не видел вагона с такой лестницей, чтоб лазили по ней на крышу вагона. И вот я примостился на эту лестницу, потому что больше уже некуда было, на крышах вагонов тоже было полно солдат. Не могу себе представить и сейчас, почему нас бежавших со всех сторон солдат никто не тревожил. И как будто старинные паломники, шли сами не зная куда, и никто нас не тревожил в такое тревожное время. Почему ни румынские, ни немецкие и ни петлюровские власти нас идущих не задерживали и не останавливали, ведь весь румынский фронт шел таким же путем, как шли мы, и в пути никто нам не мешал.

Кто как мог, цеплялись в вагоны, на вагонах, на буферах, ехали мы к Киеву. Ехать было ночью, во время пути дул сильный ветер, было холодно и только было слышно: - "Ох! Ай!". Люди падали с крыш, где не могли уцепиться как следует, коченели руки и падали. Я стою на лестнице, снизу дул ветер, с боков дул ветер, без пояса полы рваной шинели раздувал и я коченел, коченел, и все терпел, стиснув зубы, терпел. А поезд мчится, не останавливаясь. Мне показалось, что прошел век, и я крепился всеми силами, чтоб не упасть, но все же не вытерпел, только крикнул: - "Товарищи, держите, падаю!", - и как вроде мой крик услыхал машинист и поезд остановился. И я тут же слез, стал искать товарища, нашел его, уцепившего за поручни ступенек пассажирского вагона, одна нога на ступеньке, а другая чуть ли не в вагоне, а под ним и над ним висят люди. Я сказал ему: - "Товарищ, я дальше продолжать путь в таком состоянии не могу", - и он каким то путем развернулся и крикнул, - "Лезь скорей сюда ко мне!". И я уцепился тоже как он, но поезд уже тронулся и на пути все же я протолкался ближе к дверям, откуда шел теплый воздух, и тем воздухом я нагрелся вместе с солдатами, и руки мои от теплого воздуха нагрелись, так же и сам. Так мы от Жмеринки до Киева ехали, и приехали мы кажется утром в Киев.

Тут нам сказали, что в Киеве имеется представитель, не знаю от большевиков, не знай от меньшевиков, но только из русских и немецкий петлюровский представители были в Киеве. И вот не желавших примкнуть в какую-либо из армий, а следующих домой, собирали и отправляли в Россию. Так же и мы по прибытии в Киев, прямо направились в это консульство и предъявили свои документы. Они сделали на них отметки и сказали: - "Идите на станцию и предъявите эту отметку, там скажут вам куда идти". Вот тут опять встретились с этим украинским солдатом, который нам доказывал в помощи немцев о выгоне грабителей собственного дома: - "Да", - говорит, - "я сильно ошибся в своих словах, теперь все слышал и понял значение этой немецкой помощи, и по возвращении домой я буду бороться против этой помощи", - и он больше ничего не сказал и ушел от нас, больше мы его не видели.

Когда нам указали куда идти, пришли на это место, куда-то вроде товарной станции, там уже состав стоял и солдаты грузились в вагоны, и нам отвели вагон, где помещались уже несколько солдат на двойных нарах. Когда вагон переполнился так, что можно было только пройти через головы солдат, пришли петлюровцы, начали каждого обыскивать и искать оружие, и предъявили, что у кого есть какое оружие - немедленно сдать, и если не сдадут и обнаружат при обыске, будет арестован и оставлен здесь. Когда прошли с обыском по всему эшелону, ничего не найдя, обнаружили на полу наган без коробки. Подняли этот наган и сказали: - "Если только не отдадите коробку с нагана, будем весь эшелон держать три дня и будем обыскивать все снова", - так и не нашли. В полночь мы тронулись с Киева по направлении в Конотоп, но не через главный днепровский мост, а через объездной временный мост, так как главный мост был треснут. Говорили, что большевики хотели его взорвать. А когда проезжали через временный мост, то говорят, поезд очень качался, но я не слышал и не видал, так как сразу крепко уснул.

Проснулся уже утром, смотрю, поезд стоит, кругом степь, спрашиваю: - "В чем дело, почему стоим?". "Паровоз не тянет", - отвечают. И в правду вышел я с вагона, смотрю, машинисты возятся вокруг паровоза, стучат молотками и привинчивают болты. Смотрим, идет навстречу тоже какой-то состав (там идут две колеи), останавливается паровоз против нашего паровоза, мы собираемся вокруг них. Подъезжающие спрашивают: - "Что стоите? Не тянет, у меня тоже как черепаха ползет", - один из машинистов выругался по-русски и говорит: - "Большевики все хорошие паровозы угнали, оставили только могильных", - т.е. уже негодных, предстоящих к списанию. Поговорили машинисты, обменялись ключами гаечными и дали гудки, тронулись. "Садись!", - кричат, и все поползли по вагонам, а некоторые даже рядом идут с вагонами. И паровоз как будто ползет как черепаха, пыхтит, фырчит, а как на подъем, машинист кричит: - "Вылезай, помогай, толкай, а то не берет". Так мы ехали с Киева до Конотопа. И ведь сейчас сказать молодым ребятам, никто не поверит, что рядом с вагонами шли пешими и толкали вагоны на подъеме, но это так было без всяких излишек.

Приехали в Конотоп, ссадили нас и говорят: - "Никто никуда не расходись, сейчас будет поверка для сдачи большевикам". И как раз под Конотопом был фронт петлюро-немецкий и большевицкий. В Киеве какой дали продукт нам съели и у нас с товарищем ничего не было, никаких продуктов, ни денег, но некоторые ехали сытно и с деньгами, которые были с своих земель, а не с Румынии, у тех все же было кое-что, а они то обменивали вещи на продукты, то покупали, а мы на голодный желудок.

В конце концов нас построили, и впереди с белым флагом пошли представители, встретили нас тоже с белым флагом и приняли. На находящемся первом полустанке у красных, смотрим, все линии заполнены вагонами и паровозами, и только две свободных линии оставались пустыми, и на каждом вагоне почти видим надписи мелом "Смерть буржуям". И солдаты идут мимо нас и говорят: - "Ну, товарищи, езжайте домой, отдохните и возвращайтесь к нам на помощь бить буржуев".

От этой полустанции мы сели в вагоны, отправляющие в тыл России, а вагонов было всего восемь, поместились весь эшелон, который приехали, но не видать вагоны с паровозом от людей. На вагонах стояли стоя, кругом вагонов было зацеплены одна серая масса, паровоз совершенно не был виден, даже кругом трубы уцеплялись, одним словом шел не паровоз с вагонами, а шла одна сплошная серая масса. Но паровоз шел так тихо, что можно было за ним успеть на трусящей лошади, и так мы ехали до первой станции, где обещали нас отправить самостоятельным поездом вглубь России.

И действительно, по приезду на первой станции нас рассадили по вагонам товарняком, и мы попались в вагон, где возили уголь. Едим, трясет, пылит, мы сделались черными как углекопы, так доехали мы до станции Ворожба. И там уже нас посадили хотя тоже в товарки, но почище и с полками. На станции Ворожба товарищ мой встретил своего сослуживца, уроженца с. Ворожбы, и попросил у него помощь нам доехать домой. Он вынимает 25 руб. и дает нам, и говорит, что "дал бы больше, но нет с собой денег, а домой ехать десять километров, вы не дождетесь". Но мы поблагодарили его и на этом и первый раз от Яссов поели вдоволь и купили продуктов на дорогу.

Так мы доехали до Тулы без всяких приключений, а уже в Туле нас посадили в пассажирские вагоны. До выезда пошли пошататься по станции и на станционном базарчике, товарищ мой опять увидел знакомого железнодорожного служащего с Бузулука, как вроде командированного в Тулу. Поздоровались, расспросили друг друга как кто живет, он рассказал ему как мы шли и ехали, он сожалел нам, но помочь ничем не мог, окромя того, что получил паек продовольственный: одну буханку и 3 селедки. И говорит: - "Ладно, я как-нибудь, а вам дам половину буханки и пополам селедки". Отрезал нам половину буханки и полторы селедочки и отдал нам. Мы поблагодарили его и повернулись к своим вагонам, а он отвернулся и ушел от нас, скрылся в толпе народа, шатающихся по базарчику. Не успели мы дойти до своих вагонов, слышим, кричит нам: - "Товарищи, обождите-ка немножко", подходит к нам и удивленно смотрит на нас, - "Вот что ребята, жаль вас, но делать нечего, я остался ведь совсем голодным. У меня", - говорит, - "по пути вырвали хлеб из рук, ударили по локтю, хлеб выскочил из рук, они подхватили его и убежали, их было двое молодых людей". И нам пришлось отдать ему подаренный им же хлеб, но он взял хлеб и разрезал пополам и опять половину отдал нам, а половину взял себе, так мы выручили друг друга. Тогда уже сели в вагоны и не выходили на двор больше до выезда. И так с этой четвертью буханки вдвоем доехали до Самары, ныне Куйбышев.

Там нам дали по кусочку хлеба, грамм по сто, и картошки по три отрезочка, и немножко жидкого супа, так мы поели, и опять поезд тронулся на Бузулук. И мы немножко вроде стали радостнее, особенно товарищ мой, потому что он подъезжает уже домой. Потом стал уговаривать меня, чтоб я с ним тоже остановился у них отдохнуть денька на два-три, и потом уехать домой. Но я не согласился и попросил его дать телеграмму к нам домой, чтоб выехали в Чкалов за мной, а в это время отец с матерью жили на дедовском хуторе, близ Ермолаевки. Он на это согласился, потому что отец у него работал телеграфистом в городе Бузулуке, и я не сомневался, что он пошлет. А я мол как-нибудь доеду до Оренбурга, там родные накормят меня.

Вот едим, вагоны почти пустые, всего несколько человек, потому что с Бузулука пошел первый только поезд к Оренбургу после освобождения его от белоказаков. Лежа на лавочке смотрю, заходит женщина в вагон, пристально всматриваюсь и признаю как будто женщина знакомая, в руках вязанная из талов корзинка, в корзинке видать рыба и белый хлеб, у меня и слюни потекли, и больше еще захотел кушать. Я спрашиваю, откуда она, с какой деревни и кто есть родные у нее на родине. Но вижу она стала путаться в словах и сказала, что "у меня два брата Петр и Иван, ах да еще у меня есть третий брат", и так не сказал его имени, потом заходит ее муж, которого из тысячи людей можно было угадать, потому что все лицо у него было изъедено оспой, и я отчетливо его помню. Когда она выходила замуж, она была старше меня годов на десять, а сама была сестрой моего свояка. Так и не призналась и отказалась признать и меня, сказала, что "я совсем не с той деревни и братьев у меня совсем нет", и сказала это так, шутя. "Ну и черт с тобой", - сказал я, - "может когда увидимся и я напомню тебе все это". Но встретиться с ней больше мне не пришлось, потому что братья его с нашей деревни уехали, а свояк мой остался в плену и пришел только в 20-м году.

Я сел на полку и, сидя, закрыл глаза, а против меня лежал молодой татарин, тоже ехал в Оренбург. Смотрю, встает, начинает доставать из чемоданчика хлеб, колбасу и начинает ужинать, и смотрит на меня. Потом спрашивает - издалека ли едешь, с какого фронта и куда едешь. Я ему рассказал откуда и как еду, он тогда предложил мне: - "Не хочешь ли покушать", - я конечно не посмел отказаться, потому что у меня уже кажется стало в желудке совсем пусто. Я взял кусочек хлеба и колбасы, закусил немножко, поблагодарил его, и боялся еще кушать и в это время глазами бы съел все, что у него было в чемоданчике, но все же я протерпел, и как будто голод отстал от меня. После этого уснул, просыпаюсь утром уже в городе на станции Оренбург.

Вышли с вагона, только что стало солнце всходить, а мороз чертовский, не по времени, кажется говорили до 30 градусов мороза, а было 30-е марта по старому. Мы выехали с Румынии с места 28 февраля и ехали как раз месяц с Яссов до Оренбурга. Первым делом побежал на дворню, находящуюся по улице Сакмарской, ныне Орджоникидзе, угол Караван-Сарайской, куда раньше всегда заезжали. Захожу черный, грязный, рваный. Все смотрят на меня как упавшего или вышедшего из-под земли, спрашиваю: - "Нет ли с Дедовского хутора кого-либо?" Мне сказали, что есть, ушли в военный комиссариат три молодых парня. Я бегом тоже туда, а военный комиссариат помещался по улице ныне 8-е марта и Водяной угол, ныне кажется Максима Горького, в настоящее время там нет строений, а стоит только трансформаторная будка и площадь начала улицы, кажется Челюскина. Прихожу туда, смотрю, стоят у окна мои товарищи, ныне их уже нет в живых: Алешка, по-уличному называли его Атякш Алешка, Илья Сараев, по-уличному Ежов Илья, и Васька Остафьев, по-уличному Мушкаев Васька. Они приехали в губернский военный комиссариат, встать на воинский учет. Как увидели меня и я их увидел, сразу поздоровались, и, глядя на меня, спрашивают: - "Откуда ты явился, что даже не похож на себя?" А я говорю: - "Сперва накормите меня, а потом и спрашивайте". И тут же они взяли меня в столовую, накормили, попили чаю: - "Но теперь", - говорят, - "пойдем зарегистрируемся и скорей в дорогу, а то путь ненадежный". Последние дни мартовские, несмотря на мороз, и сразу же может пойти и дождь. И я сел с Мушкаевым Васькой и часа в три дня уехали домой, а те двое куда-то отстали.

Мы поехали вдвоем, дорогой пошел снег, сверху подул ветер, поднялась метель, но все же мы доехали Маерска ночевать. А на утро опять посвежело, заморозило, и я едва мог терпеть этот холод, потому что был в худых сапожишках и в худой шинелишке, всю дорогу почти бежал за лошадью, нагревался. Подъезжаем к Дедову, едем по улице, а я бегу за санями. Женщины дедовские встречают и говорят: - "Что, замерз, солдатик?" подъезжаем к постоялому дому. Смотрю, человек знакомый, хозяин постоялого дома Яков Глаголев с протезом на ноге. Поздоровались, я спрашиваю: - "Здесь ли наш зять Степан и если здесь, где его квартира?" Он мне сказал, что здесь и квартирует при школе. И я направился прямо к школе, а товарищ мой Василий Мушкаев, поехал к своим сродственникам. Договорились, чтоб он подъехал утром к школе за мной.

Я пошел, подхожу к школьному зданию, смотрю, зять наш стоит у крыльца в очках и смотрит на меня. Меня ли узнав или напугавшись от моего вида, не доходя до него в шагах десяти, он повернулся и бегом наверх по лестнице. Сам кричит: - "Лена, брат приехал!", - а сам, не останавливаясь, прямо вламывается в двери, а я за ним не отстаю от него. Тут сестра Елена с криком бросается ко мне, здоровается, плачет, обнимает, а я грязный-грязный, отстраняю ее. А меж тем зять Степан выходит со стаканом и говорит: - "Пей скорей, а то замерз". Я беру стакан, не подозревая с чем налитый, выпиваю залпом весь чайный стакан или содержимое в стакане, он наливает еще, и я выпиваю почти весь и этот стакан, а в стакане оказался чистый спирт, я с мороза почти и не почувствовал. Потом сестра сразу нагревает воды, умываюсь, переодели меня во все чистое, и тогда только сели за стол ужинать. Зять позвал к ужину своего товарища учителя, ну и пошли за выпивкой разговоры, расспросы - где был, на каких фронтах участвовал, и почему фронтовики бросали свой фронт, открывая дорогу немцам для вторжения на нашу землю и так далее. Я рассказал все подробно, что это мол неправда, что это проделывали исключительно командный состав и баламутили солдат - то дают приказ одним наступать, а другим отступать, что было и в наших частях. А оружие мы отдали тоже обманом, предложили нам, якобы, выезжаем в Россию, а винтовки и оружие, т.е. военное снаряжение, будет следовать за нами, так нас эти офицеры провели. А этот учитель возьми и сболтни, что "я тоже был", - говорит, - "офицером". Ну и под хмельком меня и взорвало, как сразу вскочу: - "Как! Ты тоже был офицером!? Это ты меня ограбил дорогой в Яссах! Это ты меня заставил дорогой голодать! Это ты меня обул в рваные сапожнишки! Это ты на меня накинул рваную шинель, подлец ты такой! А это ты меня заставил всю Украину и Молдавию пройти пешком!". "Слушай, слушай, товарищ, я же там не был". "Если ты там сам не был, то твои погоны там были". Я так расходился со хмелька, что едва уговорили меня. Когда я успокоился и начали мирно разговаривать, я и говорю: - "Как не досадно, видите в чем я прибыл, видите как я измучился, шел по дороге, как тень человеческая, а не человек". Он подтвердил только: - "Да, правильно, это всякого возьмет зло", - и на этом кончили разговор, разошлись, я спал до утра в тепле, за весь месяц в первый раз. Проснулся утром, похмелились опять спиртом.

В то время спирт раздавали всем с заводов и все получали понемногу, и по-видимому все гуляли до отвала, кто любил пить, потому что проголодались по водке люди, так как со дня объявления войны, царское правительство прекратило продажу спиртных напитков и даже на фронте солдатам не давали ни капли, и солдаты только языками прищелкивали, когда увидят как офицеры в клубах офицерских гуляют.

Сестра меня известила, что "отец для тебя бережет две четверти чистого спирта с вишневой настойкой". Подъехал мой возчик, попили чаю и тронулись в путь, тут меня одели - дали тулуп, шайку, валенки, ибо день был опять снежный и буранил сверху со свежим ветерком, а ехать нам было еще 35 километров до нашего хутора.