И так началась у меня опять фронтовая жизнь. Это было в 1917-м году в апреле месяце начало моей службы в новом полку. Время проходило, полк наш находился на Румыно-Венгерской границе в карпатских горах. Время шло, обычно были редкие перестрелки между нами и противной стороной. На нашем участке было полное затишье и нам можно было ходить почти открыто, но в соседних частях часто шли бои, даже наступательные с немецкой стороны, но отбивались атаки нашими частями успешно, как передавали по сводкам корпуса.

И так прошло лето незаметно, изменений на нашем участке никаких не было, за исключением названий командиров (только мы говорили господин поручик-капитан-полковник, вот и все), и нам было слышно по газетам, что наше временное правительство вынесло решение воевать до победоносного конца. И вот как то раз на дивизионном солдатском собрании, где участвовал и я, встретил своего сослуживца, с которым были в Серпухове и в дороге, с Нагорным. Поздоровались, разговорились о том, о сем и, главное, о фронтовой жизни. Он мне и говорит: - "Товарищ Максимов, все наши рабочие и крестьянские труды в революции пропали. Как командовали раньше нами, так же и сейчас продолжают командовать. Нам нужен мир и спокойствие, не Дарданельский пролив, как открыто заявило временное правительство. Он не нужен рабочим и крестьянам, а нужен капиталистам. Вот ждем, когда откроется учредительное собрание, тогда, говорят, все вопросы будут решены". И когда объявили списки кандидатов в учредительное собрание от социал-революционной партии, как тогда большинство шло за ними, один наш солдат из евреев прочитал список кандидатов №3 С.Р., то он нам сразу сказал, что я многих из этих кандидатов знаю и все они из капиталистов, да разве они пойдут за нами или будут стоять за рабочих и крестьян.

Вот тогда и я немножко понял, что такое революция и какая партия за кого борется. Тогда уж стали кой-где урывками читать нам газеты и делать лекции. Вот однажды, мы узнали, что в нашем полку в 9-й роте был один ротный писарь из евреев, вышел на собрание ораторствовать и все говорил про победы революции и ругал капиталистов, и все тогда говорили - вот действительно революционер, нужно его поддерживать. И, действительно, его выбрали полковым депутатом от полка в дивизию, и уже смотрим он стал ездить на легковой машине. А про большевиков тогда совершенно мало говорили, а все хвалили партию социал-революционеров, и все солдаты почти шли за список кандидатов №3 С.Р. Однажды наш товарищ с Белоруссии, у него брат был в Петрограде, писал в письме ему, чтоб он, т.е. брат его, который с нами служил, не голосовал бы за большевиков, потому что руководитель партии у них Ленин является немецким шпионом, приехал из Германии смущать рабочих. Но мы конечно не знали, что он за человек, этот Ленин. Мы знали лишь социал-революционеров, что они идут за крестьян, за землю, а про большевиков нам говорили, что они землю крестьянам не дадут, а С.Р. после учредительного собрания разделит землю поровну всем крестьянам.

И вот мы слышали, что вместе с Лениным Сталин и Троцкий. И вот, однажды, я шел по дороге со штаба полка и поднял с земли листок из журнала "Огонек", читаю, заголовок гласит: - "Пророчество крестьянина тульской губернии Ильи Миронова". "Вот что было написано в нашу редакцию, в 1916-м году поступило письмо Ильи Миронова крестьянина тульской губернии. Говорят, что в наше время пророков нет, а оказывается еще и у нас есть. Конечно, мы не смогли печатать в 1916-м году, потому что в то время цензура все равно не пропустила бы, но как в настоящее время царя свергли, то можем печатать в нашем журнале. Он пишет, что в 1917-м году будет свергнут царь Николай второй и кончит свою жизнь в скитании, в 1918-м году будет свергнут Вильгельм II-й царь Германский и потеряет на руке палец. И после царя Николая вступит в правительство один человек, которому доверится весь народ, но недолго будет править - также будет свергнут, и после этого вступят в правление государством три человека: один будет из духовных, один штатский и один военный, и водворят они на земле мир и спокойствие". Когда я прочитал листок, то заинтересовала меня статейка и я принес ее своим товарищам, и мы все стали обсуждать - неужели Керенского тоже свергнут, ведь так народ ему доверяет. А какой народ, этого мы не понимали, потому что с нами не было человека, какой мог бы растолковать нам все подробно, а сами мы никак не могли разбираться в политике или в тот период. Мы думали, что нам крестьянам лишь бы дали землю, а остальное до нас не касается, а в Керенском чаяли, что после учредительного собрания разрешат вопрос о земле.

Но люди другие думали оказывается совсем по другому и вот услышали, что Керенский сбежал, учредительное собрание разогнали и объявили Советскую власть. Раз объявили Советскую власть во главе т. Ленина и лозунг "Долой войну", то и мы стали говорить за Советскую власть. Раз войну долой, то и мы пойдем домой, вот как мы в то время крестьяне понимали политику, а у нас большинство были крестьяне.

Однажды объявили немедленно выбрать солдатских депутатов на дивизионное собрание, выбирали все и в том числе был выбран и я. Приехали на собрание, стали решать о принятии советской власти и доверии новому правительству. Тут я увидел и нашего депутата еврея Фишера, бывшего рядового солдата писаря 9-ой роты, как депутата от дивизии подъехавшего на легковой автомобили. Это было впервые, что депутаты ездят на легковушке. Собрались и стали говорить о происшествии в Петрограде, в президиум были выдвинуты почти все из офицеров, в том числе и Фишер. Когда кончились прения, а выступали почти все офицеры и в том числе и Фишер - наш дивизионный депутат, и все говорили не туда и не сюда, а некоторые офицеры так распинались в своих выступлениях за крестьян, что думали - "ну это настоящий ангел хранитель", а как к резолюции, то, дескать, я не я, а моя сторона. На все согласен, но с программой большевиков я никак не согласен, а советскую власть я не отрицаю. Не помню как резолюцию писали, но помню, сидящие за столом в президиуме, никак не соглашались с дополнением из резолюции солдатских рядовых депутатов. В настоящее время не помню как фамилия одного солдата, который делал дополнения и поправки к резолюции, что при голосовании вызывало бурное одобрение из стороны солдат, а Фишер и другие сидящие офицеры никак не соглашались с поправками солдата. И так наше собрание ни к какому соглашению не пришло, офицеры, и в том числе и Фишер, сорвали собрание и уехали, никакой резолюции не приняв. Впоследствии я узнал, что Фишер держался на сторону Керенского и был из партии меньшевиков. И так мы разъехались ни с чем, никакой резолюции не приняв, но солдаты уже насторожились и мысленно все пошли за Ленина, за Советскую власть, тут тоже нашлись люди, которые взяли руководство над солдатами.

Сразу стали выбирать новых командиров, а старых злых командиров выгонять, срывать погоны, а некоторые сами сняли погоны и явились лисами перед солдатами, а солдаты, не учитывая положения и не зная политики доверялись им и выбирали их командирами, вот тогда и мы опять вынули этот листок и перечитывали несколько раз. А кто же теперь из духовных? Ленин, узнали, что он сын школьного инспектора, значит он духовный, а Троцкий - стало быть военный, поскольку был назначен военным комиссаром, а Сталин - стало быть он штатский. Вот так определили наших руководителей мы, чтецы этого листочка журнала.

В августе, сентябре шли бои в соседнем с нами полку. Мы слышали, как рвутся снаряды с обоих сторон, по дивизионным сводкам передают, что немец сильно наступает на Новоржевский соседний с нами полк по правую сторону, а с левой стороны была там так называемая Лысая гора, высота ее достигала до 1500 метров. Вот по этой горе немец все бил и лез в наступление, как говорили, ему нужна эта гора, потому что с нее откроется весь наш тыл и шоссейная дорога, по которой наши обозы доставляли боеприпасы и продовольствие для дивизии. Дорога тянулась с города Пятра-Нямцев, который находился как раз у подножия гор Карпат, на речке Быстрица и вдоль которой тянулась шоссейная дорога, вплоть до венгерской границы, а так же была проложена узкоколейная железная дорога. И вот ему хотелось сбить наши части с Лысой горы и закрыть нашу дорогу, а также пересечь и наш полк, но сколько он ни бился, так ничего не мог добиться. После этого со штаба дивизии получили приказ, уже после боев, когда все утихло, отступать до штаба корпуса.

И вот наш связист с нашей связной команды был отправлен в штаб корпуса с пакетом на велосипеде, по возвращении обратно он нам рассказал интересную новость. Якобы он встретил своего односельчанина, совершенно с другой части с 40-го корпуса, а мы 26-го корпуса. И вот этот его друг ему рассказал, что их корпус был переброшен к нам не для подмоги, а как будто для того, что якобы наш корпус согласованно оставляет фронт, и их послали сюда бить нас, чтоб мы не бросали самовольно фронт. Тогда по слухам было много таких случаев, что самовольно покидали фронт, временное правительство во всех газетах клеймили такие части как изменников родины и считали, что это пропагандировали большевики. И считали их, как изменников родины, а Ленина называли, как немецкого шпиона.

И вот когда нам издали приказ об отступлении, артиллерия, пулеметы уже снялись. Шоссейная дорога переполнилась подводами, артиллерией, пулеметчиками и к вечеру остались лишь одни связисты со своими телефонами и часть солдат для перекрытия тыла. И вдруг приказ со штаба армии, где заняли уже большевики все занимаемые высшими военными посты и телефон, что - ни шагу не отступать и встать немедленно на свои места. Вот к полночи все встали на место и интересный случай - весь день с немецкой стороны не было ни одного выстрела. И как нарочно, когда наши части все вступили на свои места, через некоторое время с немецкой стороны поднялся шорох, шум и без всяких опасок поднялись немцы и пошл на наши окопы без выстрелов, напрямик. Когда наши посты обнаружили движение и передали частям о передвижениях немцев, передовые части допустили их до проволочной заграждении второго ряда и открыли огонь со всех орудий, тогда немецкие солдаты стали кричать: - "Измена, измена!". И вот на другую ночь начальник нашей дивизии хотел по-видимому сбежать к немцам. Как раз по речке Быстрице, в двух километрах от румыно-венгерской границы, где соединяются две речки в Быстрицу, на последнем ряду проволочного заграждения задержал его часовой секрета. Когда его остановил, то начальник дивизии, спросил: - "А где здесь землянка командира 5-й роты Люцинского полка?". Солдат ответил: - "Вы", - говорит, - "наверное ошиблись, здесь уже последний ряд проволочного заграждения". "Тогда", - говорит он, - "проводите меня в пятую роту". Когда его привели в пятую роту, командир роты позвонил к командиру батальона, как раз при моем дежурстве, и спрашивает: - "Капитан Денисов, вы знаете, что начальник дивизии у меня в роте?" Капитан отвечает: - "Я не знаю, меня никто не известил". Позвонили в штаб полка - там тоже отвечают также, когда позвонили в штаб дивизии и спросили, где начальник дивизии, никто не знает, только кучер его сказал: - "Вечером приказал мне запрячь лошадь, ехать по шоссе до Люцинского полка. Когда мы подъехали близко к окопам, стало уже темно и мне приказал - вернись обратно в штаб и меня не жди нынче - вот и все". Тогда его местные начальники обезоружили, арестовали и под конвоем двух офицеров повели в штаб, тогда еще солдаты кричали: - "Давайте мы на месте его убьем за измену", - но офицеры не дали и повели его сами, и после этого мы его не видели.

Сентябрь-октябрь у нас прошел без всяких перемен. Что было в России, мы почти ничего не слыхали, и когда провозгласили советскую власть, у нас в частях никаких изменений не замечали. И вот когда в ноябре месяце 1917 года, не помню какого числа, я дежурил у телефона при батальонном командире, товарищи солдаты, а их было у нас в землянке со мной 6 человек или 5, не помню, все спали. Я один сидел у телефонного аппарата, вдруг, ночью слышим позывные телефонные гудки. Беру трубку, слушаю, вызывают штаб полка, а телефонист штабной включил все провода в коммутаторе, а сам лег и уснул. На вызов откликнулся адъютант полковой. Со штаба дивизии: - "Принимайте телеграмму", - я тоже взял карандаш, тетрадку - слушаю. Когда начали передавать, слышу о перемирии передают. Адъютант торопит передающего: - "Дальше, дальше", - а я не успеваю писать, волнуюсь, ставлю буквы как попало - где две-три буквы напишу в слове, перескакиваю на другое слово, так кой-как написал, а потом переписал начисто. Где полностью, где пропустил, но смысл все же был. Тогда уже разбудил товарищей, кого за ноги с нар стащил, кого за руки. Сам кричу: - "Вставайте! Мир, мир, мир. Передали". Божусь, клянусь перед ними, а они не верят, я прочитал им телеграмму, а они не верят. Один хватает трубку, звонит штаб, телефонист просыпается, отвечает, что никаких телеграмм нет и я ничего не получал. Тогда в мою сторону отзывается адъютант штаба полка: - "Да, Иванов, проспал ты мир, стыдно тебе. Вот видишь, в батальоне и то слыхали, а ты проспал". Тогда он говорит: - "Товарищ адъютант, тут это слово мы впервые выговорили после объявления власти советов. Пожалуйста прочти", - и тут же он стал передавать по ротам и батальонам. Ну что тут было, мы все в землянке пошли в пляс, крик, шум. Сколько было радостей нельзя описать пером. Тут же на утро как с нашей стороны, так же и немецкой стороны кричали - ура, ура. И все солдаты близкие друг от друга пошли брататься - наши солдаты пошли к ним, они к нам. Пошла торговля ножами, бритвами, сахаром, мылом. Так было дня два-три. Немецкие офицеры фотографировали нашу сторону и солдат, но на третий день запретили братание их сторона.

Вот пошли мирные дни, ходим вольно открыто, ни одного выстрела. Так мы прожили до декабря месяца. Слышим, что нас будут менять украинские части, а нас для отправки домой отправят в тыл. А до этого слышали, что как будто король румынский заключил мир с немцами отдельно, и как будто Украина отделилась от России, поэтому украинские и румынские части вступают временно на фронт до полного заключения мира. А мы понимали, что мир еще полностью не заключен, а это только перемирие, и если не договорятся, то еще может возобновиться война. Поэтому еще занимали фронт украинские части, а мы как российские части, дальние от фронта, то будут увольнять вперед. Вот мы и тронулись с фронта в тыл.