Меня встретили строго и сосчитали как дезертира, посадили меня с такими же самовольно отлучившимися в общую камеру, или сказать в комнату, под охрану, где можно только было стоять. Нигде и никаких коек, ни скамеек не было, народу, т.е. солдат, было полно, воздух был так сперт, что нечем даже было дышать, и нас там продержали целые сутки. Потом под конвоем отправили на станцию. Мне дали направление в город Серпухов в запасный полк, не помню какой номер полка. По приезду в Серпухов нас зачислили во вторую роту вновь сформированную, потому что до нас отправили весь состав роты на фронт, оставили только кадровый командный состав от взводного унтер офицера до ротного командира, которые из года в год в военное время находились в тылу и обучали вновь поступающих солдат. И вот мы в 1916 году в октябре месяце прибыли туда и нас штаб этого полка назначил во вторую роту, и писаря штабные просто говорили, что эта рота дисциплинарная, там кадровики такие злые, что ни в одной роте полка нет таких злых кадровиков от взводного до ротного командира.

Нас собралось туда 250 человек. Разбили нас по взводам и отделениям, показали места и нары для расположения солдат. В первый же день после разбивки нам заявили, что нужно мыть полы, потому что завтра приходит комиссия. Не говоря ни слова, мы вымыли полы после вечерней поверки и легли спать. И после мойки полов, когда уже все успокоились, выходит старшина роты, в то время назывался подпрапорщиком. Такой усастый уже с сединой на голове, говорили, что он с самого начала своей службы остался сверхсрочным и заслужил себе звание подпрапорщика. Вот вышел он со своей каморки и присматривается, что делают солдаты, но видя, что все спят, прошел по казарме, доходит напротив нас, увидел на полу одну соломинку, откуда она взялась не знаю. Остановился возле соломинки и кричит: - "Дневальный, ко мне!" Подошел дневальный, говорит: - "Что нужно?", - по простому. Он как крикнет: - "Встань как полагается предо мной! Почему не подмел, почему у тебя солома кругом валяется?!" Но дневальный спокойно спрашивает: - "Где веник?" "А, ты веника не найдешь", - нагнулся под нары, сам вынул дневальному веник, такой здоровенный с березовых прутьев и бросает дневальному прямо в грудь. Но дневальный не растерялся, берет веник с тонкого конца и как даст этому старшине по шее, и тот как пробка вылетел от дневального, и давай бежать в свою камору и заперся скорей на крючок. Да и тем кончился наш первый день жизни в казарме дисциплинарной роты.

На второй день, по приходу командира, старшина стал жаловаться ему о вчерашнем вечернем случае, но командир роты оказывается сразу понял с кем имеет дело, не вновь собранными малышами или ополченцами стариками, а с фронтовиками, которым здесь не страшны угрозы кадровых крыс, а они уже видели по нескольку раз боевые действия на фронте, и только сказал ему: - "Смотри, оберегайся, а то они с тебя голову сорвут и не побоятся, потому что у них одна дорога - боевая линия", - и после этого ни разу не проходил мимо нашего отделения.

Взводные командиры и отделения сразу все притихли, и наши солдаты день ото дня перестали ходить на занятия, из двухсот пятидесяти человек ротного состава выходили на занятия не более 80-100, остальные все с утра убегали в город кто куда. И вот однажды на вечерней поверке приходит помощник ротного командира, и стал угрожать нам всякими наказаниями вплоть даже до расстрела, и первым накинулся на взводного нашего командира маршевика, который пришел с фронта, четыре раза ранен и опять его направляют с нами. А кадровики еще не видели, что значит боевая винтовка, говорит ему: - "Вот первый ты не выходишь на занятия, и при полковом осмотре твой взвод провалится в учении тактическом строю". Но он ответил: - "Ваше благородие (так называли тогда командиров офицеров от прапорщика до полковника), я", - говорит, - "лучше тебя скомандую", - и мы тогда всей ротой: - "Браво, браво взводный командир". Взбешенный офицер подпоручик (ныне лейтенант) крикнул: - "Замолчать! Всех арестую, позову дежурную роту, всех вас расстреляем". А дежурная 11-я рота, тоже фронтовики, не придут на твой зов, и как все сразу кинемся на него, а он бежать к выходу, один догнал его, как толкнет в спину и он вниз по лестнице кубарем и бежать домой.

На другой день утром приходит рано-рано не в положенное время, поднял нас и вывел на мороз, вроде как для зарядки, но когда мы узнали, что времени еще нет, то никому не докладывая, повернулись и зашли все в казарму. А он нас вывел и оставил, сам зашел в канцелярию роты и сел там. Когда мы зашли, он выходит с канцелярии и как закричит: - "Почему все зашли!" А наши отвечают: - "Потому что время нет еще для зарядки".

Но все же вернул нас, построил повзводно, дал нам хорошую нотацию за самовольный уход со строя и скомандовал: - "Справа по отделениям, шагом марш!" И мы вышли с полкового двора на улицу и направились по улице к плацу за чертой города. И идя по улице в 35 градусный мороз, он крикнул: - "Запевалы на середину", - а запевалами обычно были младшие командиры отделений, все кадровые, не бывшие еще ни разу на фронте. Когда они зашли на средину и запели песни, но ни один из строя солдат не подтянул им, все молчали, тогда остервеневший подпоручик заорал во всю мочь: - "Почему не подпеваете? Бегом!", - скомандовал. Тут вышла суматоха среди рядов солдат, передние побежали полурота, а вторая полурота как шли шагом, так и продолжали идти шагом, а когда первые остановились, вторая полурота побежала и сгрудились все в кучу и получился не строй, а какая-то куча. И так шли до самого плаца, и ни одного раза не шли стройными рядами, и так продолжался до прихода ротного командира.

Так как мы занимались на плацу, где квартировал командир роты, там жили как в пригороде жители в один порядок, а впереди была площадь обширная, а кругом площади лес. И мы занимались всегда перед квартирой ротного командира, и он видел как мы ходили в строю и как бесился полуротный командир, и гонял нас беспощадно, а наша рота наперекор ему делали против. Командует "направо" - мы поворачиваемся налево, скомандует "кругом" - часть поворачивается, а часть идут прямо и получается как толпа баранов. И вот видя в окно, командир роты (в звании штабс-капитана - это в старой армии был звание офицера за поручиком, поручик имел три звездочки, а штабс-капитан четыре звездочки), вышел к нам. Скомандовали: - "Смирно! Равнение на право!", - откуда шел он. Поздоровался с нами, у него был обычай здороваться: - "Здорово, вторая рота!" Мы ответили ему правильно по уставу. Он скомандовал: - "Рота, слушай мою команду!" Мы сразу выровнялись, и он взял команду, сделал несколько приемов, мы ему тоже сделали по его команде очень хорошо. И тогда он остановил нас, подзывает своего помощника и спрашивает: - "Ну что, понял? В чем дело, зачем ты их гонял, почему у тебя шли как бараны, а у меня идут, как по струнке, ни один не шелохнется? Ты не можешь командовать! Ты бестолку гоняешь. А ну, слушай мою команду, бегом марш!", - и наш полуротный командир побежал по плацу. И так он его раза три прогонял бегом, кругом, и тогда мы думаем: - "Значит и над тобой есть начальники".

По прибытии вечером после учения опять же полуротный командир собрал всех нас на поверку и начал как будто нас упрекать, дескать: - "Так не хорошо подводить меня, хотя вы на меня осерчали, но напрасно, я - командир, пожалуй, не хуже штабс-капитана. Я хотя вспыльчивый, но у меня скоро проходит пыл, а другие исподтишка, задевает это еще хуже", - и т.д. и т.д., так что после этого с нами совсем стал относиться по-другому, а также и отделения командиры стали совсем другие. И с этого дня наши солдаты, т.е. наша рота совсем развинтилась, на занятия стали ходить совсем мало, половина почти совсем не выходила на занятия, то притворятся больными, то уйдут в город без разрешения, и одну чайную назвали "Чайной второй роты", и все это сходило с рук.

И вот однажды, находясь в чайной, наши солдаты услышали, что в Москве рабочие бунтуют и уже казаки выезжали усмирять. "И вот мне тоже попало ногайкой от казаков", - говорит проезжий рассказчик. И почти тут же нам сократили хлебный паек, стали давать по 600 грамм хлеба (или сказать полтора фунта). Наши солдаты стали недовольны, на занятия почти совсем перестали ходить. Я, например, целый месяц не выходил на занятия, у меня был товарищ больной, лежал в больнице и я привык ходить к нему, тогда пускали близких прямо к больному. Вот я приду к нему, сяду к нему на койку и целый день с ним сижу, читаем книги. Обед ему принесут и мне принесут, пообедаю там, да еще булочек две дадут со мной на ужин. А в городе создались за хлебом очереди, по целому кварталу занимали очередь.

Мы стали заявлять, что хлеба не хватает, мы голодные - нет сил ходить на занятия. Пришли нас уговаривать. Батальонный командир, ротный командир обещали нам усилить горячую пищу и пускать со взвода несколько человек за хлебом в магазины. На самом деле увеличили паек горячей пищи, стали варить вермишель с консервами, и при раздаче участвовал сам командир роты, так продолжалось с неделю, потом командир перестал ходить, и пища стала сразу меньше и хуже. Мы заявили опять командиру, он велел усилить дежурство на кухне и после раздачи ужина ставить секретных дежурных.

Что обнаружили дежурные. Однажды вечером жители города, особенно женщины, стали подходить с ведрами к кухне, и так собралось их человек десять. Открывают двери кухни, заходят на кухню, смотрят - подходят и подходят, тогда они сразу закрывают двери, заходят на кухню, а там повар делит нашу порцию женщинам, за каждый черпак 20 копеек. Тут подбегает один из дежурных, схватывает черпак из рук повара и бац его по голове черпаком, а остальные стали отнимать у женщин ведра. Смотрим, вечером приносят ведра штук десять прямо в канцелярию к командиру роты. И на утро же кашеваров сняли и направили на фронт. Но дело в этом не улучшилось, хлеб тот же 600 грамм.

Однажды мы собрались 12 человек, записались в санчасть, и дежурный отделения командир повел нас с больничной книжкой. Осмотрели нас там, кого освободили, кому дали сан помощь - "порошки", и, не дожидаясь общей команды идти обратно строем, мы все разбежались кто куда и дежурный остался один и один пришел в казарму. Вечером после поверки вызывают нас в канцелярию по фамилии. Мы подходим, нас расстанавливают по обе стороны двери по шесть человек. Выходит ротный командир, спрашивает с правой стороны первого: - "Где был?" Он отвечает: - "В городе". "Кого спрашивали?" "Отделения командира". Поворачивается к командиру отделения: - "Спрашивал вас?" "Никак нет", - отвечает. Поворачивается солдату и сразу бьет его по щеке ладонью, солдат падает. И так он прошел всех одиннадцать солдат и все получили пощечины. Подходит ко мне, спрашивает, рассвирепел как зверь, весь дрожит. Думаю: - "Но все пропало, с одной стороны кулак, с другой стена". Вдруг как крикнет: - "Где был подлец?" Что мне отвечать? Соврать - пощечина и не соврать пощечина. Все равно и в миг отвечаю: - "В городе, ваше благородие, самовольно отлучился". И он, не веря своим ушам, слышу только: - "Молодец, один сказал правду", - и отвернулся от меня и крикнул дежурному: - "По десять часов под винтовку с полной выкладкой". Это было старой армии первое наказание солдата.

И на другой день заставили нас заполнить вещевые мешки песком и до поверки нас поставили под винтовку, мешки привязали за спину и в руки дали винтовки, и отстояв два часа, когда нас сняли, я не мог сам снять с плечь мешок с песком, лямки врезались в плечи. Лег я на нары и товарищ снял его с плечь, и так продолжалось ежедневно до поверки отбывать наказание.

И вот однажды слышим, что из города Серпухова всех полицейских сняли и отправили в Москву на усмирение, тут уже стало ясно, что начинаются бунты. Газеты стали выходить "Московская ведомость" и другие с белыми столбцами, цензура не пропускала, тут слышно стало, что государственная дума в лице Милюкова, Гучкова, Львова, речи их не пропускали, почему не знаю. И нас спешно стали готовить на фронт и 22 февраля объявили днем отправки на фронт. Утром 22 февраля нас четыре роты построили в полковом дворе: 3 роты из молодых новобранцев и стариков, и одна наша рота, бывшие все на фронте и уже видевших и нюхавших немало пороху.

Итак, построили нас, обмундировали, привязали на спину палатки солдатские зеленого цвета с колышками, веревочками, и стеклянные баклажки для воды. В ожидании полкового командира стояли более часа. Вот явился на санках с кучером в сопровождении адъютанта, и как мы, т.е. наша вторая рота, стояла первая с хода, то он подошел первый к нам. Ротные командиры, отправляющиеся с нами, и ротный командир, который подготавливал нас к фронту, кадровый скомандовал: - "Смирно! Равнение направо", - и сам подошел с рапортом к командиру полка. Приняв рапорт, подходит к нам, здоровается с нами словами: - "Здорово, вторая рота. Поздравляю вас с походом!". И что же получилось. Хоть один солдат бы выскочил со словами, как обычно здороваются солдаты со своим командиром полка: - "Здравия желаем ваше высокоблагородие!" Ни один из солдат не мог ему ответить на приветствие, он повторил второй раз - тоже самое, третий раз - получилось тоже самое; повернулся и пошел к тем ротам, поприветствовал и их с походом, они все ответили на приветствие как положено. Тогда он поворачивается обратно со своей свитой офицеров, командир роты командует: - "Первая полурота, 3 шага вперед! Кругом!" Когда образовался интервал между полуротами, и как я по расчетам стоял вторым номером во втором взводе, а в списках числился в первом взводе, то я оказался при повороте кругом в первом ряду. Командир с офицерами вышли в середину между полуротами, останавливается и говорит: - "Ну, солдаты предъявляйте свои претензии, в чем вы недовольны". Тогда я выхожу шаг вперед и заявляю: - "Ваше высокоблагородие, как мы находясь в вашем полку четыре месяца и за эти четыре месяца ни разу нас не водили в баню и ни разу не меняли белья". Я расстегиваю свою шинель и показываю свою рубашку грязную-грязную. И что же произошло. Вместо того, чтоб выслушать нас, лицо его забагровело, как крикнет: - "Молчать!", - разворачивается и со всего размаха ударяет меня своим посошком по плечу. С выражением, и брызгая своими слюнями, закричал: - "Разорители России! Всю Россию разорили!" Но сзади один из солдат по фамилии Нагорный выкрикнул: - "Тот разоритель России, кто продал дрова, предназначенные для бани". Тут все офицеры побледнели и не знают, что говорить. Командир полка сразу командует: - "Дайте команду к отправке". Построили нас по отделениям, вывели с полкового двора через ворота, впереди духовой оркестр заиграл и забарабанил барабан. И что же получилось! При походе по улицам города наши солдаты начали кидать свои баклажки для воды, где шли офицеры, по тротуарам, и разбиваясь о тротуар осколки летели на все стороны, а они были стеклянные. И духовой оркестр играл до самой станции, а как переставали играть, в них летели тоже баклажки.

Придя на станцию, сразу нас разместили по телячьим вагонам. В это время командир полка подошел к вагонам второго взвода, как говорили солдаты (сам я не слышал), как будто спрашивал: - "Где тот солдат, которого я ударил?" Но никто не сказал ему ничего, и что же бы он сказал мне, не знаю. И тут же дали сигнал к отправке поезда. И вот прощай Серпухов, не поминай нас лихом! Паровоз загудел и заговорили колеса: - "Тик-так-так, тик-так-так". И привез нас в Курск.