И вот в марте месяце наше командование вздумало начать наступательные действия. В нашей местности сосредоточились полки и орудия, расположились по фронту в 25 километров, поставили орудия в 4 ряда. Первый ряд легкие, почти у самого окопа, второй ряд подальше, потом мортирки 6 дюймов, а 4-й ряд - гаубичные 12-ти дюймовые. Это я первый раз видел такие большие орудия и они были как раз за нашим штабом.

Готовились целую неделю, люди шли и шли к окопам и к опушке леса, так с километр от передних линий. А тут как раз за лесом возвышенность по пути к нашим окопам, установили искусственные защиты по увалу, а мы были для связи с другим полком, расположенным рядом с нами Гатчинским полком. В этом полку царил хаос. Солдаты были совершенно голодные, кормили плохо, и они часто к нам ходили за хлебом и показывали нам их суп и кашу. Совершенно суп постный, каша гречневая без масла, хлеб давали на 16 человек 8-ми фунтовую буханку - так их готовили к наступлению. Это просто мы были очевидцами, а за день до наступления снабдили их всеми продуктами. Дали хлеба по две буханки, консервы, масло и нагроможденные как верблюды солдаты должны были идти в наступление.

И вот начался роковой день. Артиллерия наша в 12 часов ночи начала подготовку, начали бить со всех орудий. Их задача была разбить проволочное заграждение и передние ряды окопов, а потом когда наши солдаты выйдут из окопов и перейдут проволочное заграждение, ударятся в передние ряды окопов, артиллерия должна перекинуть огонь на вторые ряды окопов.

Били до рассвета и с рассветом должны наши части выйти вперед, а мы в эту пору должны оставить свою землянку и перейти в окопы. Ну что же получилось - солдаты наши вышли из окопов, и вот тут-то и началось теперь с его стороны, а то он все молчал. Только солдаты вышли из окопов, он начал бить со всех родов оружия. Запасные полки начали выходить из окопов и не успеют добежать до горки к искусственным защитам, он дает очереди из пулеметов и орудий, части назад. Здесь кричат в окопе наши офицеры: - "Давай помощи!" А помощь никак не может перейти бугорок расположенный за нашим окопом, уже весь бугор завален трупами и впереди одни трупы. У нас землянка от грохота и разрывов совсем рассыпалась, ничего не слыхать по телефону.

Тут наши офицеры 5-й и 9-й роты заругались. Офицер пятой роты по фамилии Лакуциевский стал клеветать по телефону командиру полка, что командир 9-й роты Орлов не ведет своих солдат в наступление. Полковник кричит по телефону: - "Вызвать Орлова". Грозит отдать полевому суду. Орлов кричит что, от моей роты осталось всего не больше 20 человек, весь командный состав перебили.

Тут послали в Гатчинский с нами рядом полк узнать, как дела у них. Возвращается посланный фельдфебель, докладывает, что все у них офицеры заболели, впереди только взводные да фельдфебеля командуют ротами, а офицеры лежат в землянках больные.

Тут то и на мою долю попалась беда - телефонный кабель порван, надо исправлять. Очередь идти ротному телефонисту. Он пошел, зашел в ход сообщений и лежит не идет туда. Кричат: - "Давай скорей исправляйте линию". Старший посылает меня. Я иду, смотрю в ходе сообщения вода, а он сидит рядом и в воду ему не хочется лезть и по верху боится ползти.

Я сказал ему: - "Почему не идешь исправлять линию?" А он дрожит, жмется к земле. Я взял его за шиворот и столкнул его в воду у входа сообщения. Он стал плакать: - "Я", - говорит, - "боюсь", - и я вижу, что с него ничего не получится, бросил его и сам по пояс по воде поплелся по направлении телефонной линии. Снаряды немецкие рвутся, пули визжат надо мной, а я все иду по ходу сообщения, где идет линия, но линия вышла из хода сообщения и потянулась по земле по открытому месту и чуть только вроде лощинки и как раз и эта лощинка была полна водой, потому что погода была очень плохая, шел снег вместе с дождем, время было помню хорошо 5-е марта. Тогда, не глядя на воду, пополз ползком по воде и я так полз метров сто и все тянул линию, думаю, не здесь ли порвано, а надо мной рвутся шрапнельные снаряды и обсыпают меня кругом шрапнельными осколками и я удивлялся, как в меня не попадают. И вот последнее усилие, я протянул руку за проводом и мне показалось, что провод ослабел, значит повреждение близко и только еще раз вытянул руку и как раз надо мной разорвалась шрапнельная бомба и осыпала меня кругом и головка снаряда упала прямо рядом с рукой, не более 10-ти сантиметров. Я отдернул руку как будто от удара человеком и обрызгала меня и грязью и водой, я не помню откуда прибежал ко мне товарищ, только спросил: - "Жив ли ты Максимов? Мы думали, что тебя убило, потому что мы наблюдали, как ты полз и как разорвался снаряд над тобой". Мы вдвоем исправили все же линию и ползком опять направились к своим окопам.

Когда дошли до окопов, смотрю, стоит товарищ мой Барсуков весь в грязи, черный и лица на нем нет. Я спрашиваю: - "Как дела?" Он говорит: - "Плохо, людей мало вернулось в окопы". И мы простились с ним. Пошли дальше к своей землянке, смотрю тут же стоит в окопе и стреляет куда не знаю наш сродственник Кривошеев Павел. Как увидал меня и заплакал: - "Прощай брат Маркел, наверное, больше не увидимся". И мы с ним тоже попрощались и ушли, а он был в этом же полку, как и Барсуков, только Барсуков был во второй роте, а Кривошеев Павел был в 9-й роте, но во время наступления все смешались и были где как ему заблагорассудится, потому что начальников с ними не было и какие были, были перебиты. Кривошеев был как раз в роте Орлова, где его люди больше всех пострадали, потому что командир пятой роты Лакуциевский все время ябедничал на его, как будто он даже и не выходил в наступление.

Как только мы стали подходить к своей землянке, где находился телефонный аппарат, а землянка состояла в шагах 20-ти от окопов, сразу перед нами разорвался снаряд в окопе, но благодаря зигзагообразному окопу мы не могли попасть под осколки, и убило только одного человека. Мы скорей бросились в землянку, а землянка только числилась землянкой, правда верх был целый, к счастью, ни один снаряд не попал в цель, но кругом был весь изрытый разрывами, и торчали только столбы. Земля кругом обвалилась и нам уже негде было стоять, а у телефонного аппарата все время стоял командир 5-й роты Лакуциевский, а в роте у него были командирами фельдфебели - взводные командиры.

Итак, подготовленная атака наших частей сорвалась, никаких результатов наше командование не добилось. Части, кои подползли к проволочным заграждениям частью погибли, частью остались лежать под проволочным заграждением и они там лежали двое суток после наступательных дней. Назад отступать нельзя и вперед идти некуда, и никто их там не заменяет, другие сменные командиры говорят: - "Либо назад отойдите, либо займите немецкие окопы, тогда вас сменим". И так из наших частей больше всех пострадал рядом стоящий с нами полк, кажется гатчинский 270-й пехотный полк.

На второй день нас тоже сменили, прислали других телефонистов, а нас вызвали в штаб. Когда мы ночью вернулись в штаб, где наши телефонисты занимали квартиру в одном из помещичьих имений, был большой дом, где находилась наша команда телефонистов и фронтовая так называемая полицейская команда, и еще какие-то команды, не помню. Дом был большой, в комнате, где помещались наши люди, нам не оказалось места и мы втроем нашли одну комнатку маленькую, пустую и легли спать. Не успели уснуть, вдруг задрожал весь дом и получился разрыв снаряда, и как нарочно, снаряд разорвался как раз над нашими командами связистов и полицейских. Но получилось так. Где помещалась полицейская команда, там была большая русская печка, а по эту сторону печки была наша команда. И вот от разрыва снаряда над печкой, осколки полетели все в сторону нашей команды, и ранило 19 человек и трех убило, а полицейских ни одного не тронуло. Если бы мы остались там, то и наша участь была бы решена.

И вот когда наступление сорвалось и никаких результатов не получилось, тогда командование всю вину возложили за неудавшееся наступление на нижних чинов, как тогда называли солдат. Дескать, в артиллерийских наблюдательных пунктах сидели неопытные наблюдатели. Прицел давали неверный, и вследствие чего, проволочное заграждение неприятеля не было порвано, и передние линии окопов не были разбиты артиллерией, и поэтому наступающие наши пехотинцы не могли перебраться через проволоку и засели под нее. Так и кончилось наступательное действие на нашем участке.

После этого наши части были отведены в тыл на отдых, две недели отдыхали в пятнадцати километрах от передней линии. Мы по приходу на отдых устроили себе баню, паровым нагревом воды через трубу, проведенной от кадушки с водой до печки. Это я видел первый раз в моей жизни, что так можно нагреть воду, и действительно, пока топилась баня, и нагревались камни, вода в 40-ка ведерной кадушке нагревалась до кипячения и мы все были довольны своим произведением работ по бане, и все отмылись от грязи и перестирали белье. Но недолго нас оставили в таком блаженстве, после двух недель нас обратно послали на переднюю линию к озеру Вишневскому, Малодечной ныне области в Белоруссии.

Местность сильно заболоченная, окопы рыть было нельзя, кругом болото, трясины и солдаты каждую ночь таскали на себе мешки с песком, размером с пуд веса, и из этих мешков клали себе окопные заграждения и пулеметные гнезда. И бедные солдаты ночами напролет таскали эти мешки. Спали тоже на таких мешках, вниз клали палки, и на палки клали мешки с песком и ходили тоже только по уложенным жердям в виде моста, а как только соскользнул мимо, то по пояс увязнешь в трясину.