Шли целый день по лесу, ничего не видать - кругом лес, и слышим выстрелы орудийные. Потом стали слышны отдельные пулеметные и ружейные, а мы все идем. Стало уже темно, стали отдельные пули уже посвистывать над нами, тогда поняли - нас пригнали на фронт. Потом разделили нас повзводно, потом по отделениям и зашли в ход сообщений. Пули уже начали жужжать над нами беспрерывно, и орудийные снаряды летали над нами с визгом куда-то в тыл.

Нас распределили по взводам, и мы стали в окопах ждать, что будет дальше, но никаких боевых действий в эти дни ни с нашей, ни с немецкой стороны не было. А была только так редкая перестрелка. Нам сказали, что на этом месте будем окапываться пока, а до нас происходили бои, и ни та не другая сторона не подвинулась вперед.

Мы втроем Чесноков, Барсуков и я по приказанию взводного командира вырыли себе землянку в метр вышину, в человеческий рост длину и метра полтора в ширину, накрыли жердями или, сказать, каретками палками и засыпали землей. Внутри подрыли в виде печи норку, а вверху сделали отверстие. Ночью затопили, и еще даже угли хорошо не прогорели, мы взяли и сверху дыру дымохода закрыли дерном, а вход закрыли палаткой. Сами легли спать. Я попал в средину, и мне показалось, что стало жарко. Я снял шапку и уснул, а Барсуков с Чесноковым как спали по краям возле стен им было нормально. Я проснулся, шевельнул головой, что-то не в порядке и не сплю. Слышу, подходит кто-то к нам, кричит: - "Максимов, иди в секретный пост". Я верно откликнулся, что сейчас выйду и стал с нары вылезать задом и вынимать свою винтовку. Только встал на ноги, а взводный торопит меня. Я шагнул раз вперед и упал к ногам взводного командира и очнулся только уже в околотке. И фельдшер согнулся надо мной, что-то щупает. Очнулся и не знаю, где я нахожусь. Меня там держали три дня. Когда я пришел обратно в свой взвод, началась моя фронтовая жизнь.

Верно на нашем участке до нас бои прекратились, немец перестал наступать, а наши как будто перестали отходить. Как старые солдаты рассказывали, что отступали быстро: - "Не успеешь окопаться и как следует отдохнуть, смотрим утром, как только солнце поднимется, к завтраку немец и начинает уже делать артподготовку и тут же вылезают с окопов, идут прямо открыто, а у нас", - говорит, - "нечем стрелять, артиллерия наша раза два дала выстрела и вновь на передки, и только его и видели. А пехота за ними бегом". И весь 1915 год так отступали, снарядов нет, патронов тоже. "Дадут", - говорит, - "обойму патронов и говорят - без разрешения начальства не стрелять".

А когда нас пригнали на пополнение, то уже части остановились на месте, как говорили на зимнюю стоянку, потому что мы прибыли туда в ноябре месяце 1915г. Так вот по прибытии нас в окопы, я уже говорил, что ноги были обернуты поверх сапог домашними портянками, так я и находился в окопах в этих худых сапогах. Ходил на пост, ноябрь дожди холодно, землянок нет, негде обогреться. Все мокрое, все время одемши, стали заводиться на теле вши, не дают никакого покоя.

После месячной стоянки дали распоряжение строить зимние землянки. Стали рубить лес, строить землянки, бревна таскали на себе. Только построили землянки, известили приказ, что 68-я дивизия, к которой были причислены мы, пойдет на отдых в тыл. Я был в 269-ом Новоржевском полку. Старые солдаты были почти все псковичи. Теперь я так и не помню, кто были у меня командир взвода и кто был ротным командиром.

Мы начали собираться в тыл. Мне выдали сапоги старые починенные и чересчур маленькие. Я едва натянул на тоненькие летние портянки. Когда нам дали приказ оставить окопы, было холодно, вперед шли дожди, а потом стала сплошная гололедица. Выступили мы ночью, шли сплошным лесом, по дорогам лед везде, темно ничего не видать, на каждом шагу падаем. А мне так было трудно идти, что я не мог себе представить, куда наступить и как ногу поставить. Шли всю ночь, к рассвету вышли на большую широкую дорогу, куда не взглянем, кругом сплошной лед. Лес от нас отступил. Мы шли рядом Чесноков, Барсуков и я, и вдруг, сразу Чесноков поскользнулся и как то перевернулся и упал вниз лицом. Винтовка вылетела с рук, так же и хлеб (он нес в руках хлеб) полетел вперед сажени на три. Упал и никак не может встать, тут подъехала санитарная повозка, посадили его и повезли.

Так мы пришли на место в полдня. Мы шли с самого вечера, всю ночь и до обеда другого дня. Приходим на место, показали нам землянки бараки возле леса - ни дверей, ни окон. Двери входные есть и окно одно есть, но ни стекла в окнах, ни досок в дверях. На полу и на нарах водяные сосульки. Не успели очистить, стали нас посылать половину людей за дровами в лес, бросили свои манатки, взяли палаточные веревки и подались в лес. Дрова оказались уже готовые, рубленные и сложенные в бунты. Деревья правда не толстые, так не больше 15-17 сантиметров в корню, сухие. Каждый выбрал себе по вкусу, задевает веревочкой за конец и тянет. По льду когда идешь по ровному месту ничего, а как на маленький подъемчик, то беда, особенно мне. Ноги у меня одеревенели и я уже не стал чувствовать - есть они у меня или нет, и что двигало их тоже чувство не входило, но все же дотащил бревно. Зашел в землянку, там уже было чисто, поставлена железная печка, окно и двери занавесили палатками, зажгли кое-кто свечи. И я не помню, как пробрался на указанное взводным место, лег и не знаю куда деть ноги. Скорей Барсуков меня разул, завернул тряпками, что у меня были и уснул как мертвый. Не ужинал, не пил чаю и спал до утра. Утром проснулся и не чувствую, есть у меня ноги или нет ничего. Бьешь по пальцам чем-нибудь и как все равно по деревяшке. Вот уже не помню, ходил в санчасть или не нет. Знаю только ноги мои не чувствовали боли до двух недель, на занятия не ходил за этот период.

Мы там пробыли больше месяца, выпал снег, кругом стало бело. Рождество, помню, мы провели там, а потом нас передвинули в другое место, опять пешечком. Прогнали километров тридцать, сейчас уже по снегу. Пришли на место, но теперь уже ноги мои были обуты в просторных сапогах. Шел хорошо, хотя старые болячки еще не отходили, но все же мог ходить, только мучило меня, что ломили ноги и временами кололи как иголками.

И так мы пришли на новое место, как помню, в деревню Курники. Недалеко от них были землянки - завалены снегом. Пришли, очистили снег с землянок, натаскали хвои на земляные нары и без печки, также занавесили палатками окна и двери, легли спать почти один на одного. И как только один выйдет на двор и уже, заходя, место свое не найдет, и как-нибудь ложится, мало помалу люди сдвигаются, и находит свое место. Стало в землянке жара, духота, вши от жары расползаются, и не знаешь место себе от зуда. Я не знаю или, сказать, не помню, сколько там были. И как очутились на передней линии, тоже не помню.

Взводным командиром у нас был ефрейтор безграмотный, но человек уже пожилой, старый солдат. Стал меня просить, чтоб я его выучил писать и решать хотя бы маленькие задачи. Я стал ему показывать, за это меня он никуда не назначал и даже за супом никогда не посылал, постоянно ходил за обедом сам, берет обои котелки и приносит жирные-жирные щи и самые мягкие кусочки порции мяса.

Землянка была теплая, и вот мы в свободное время с ним занимались, курс науки проходили. Верно, стал даже писать и решать задачки и тогда он мне сказал, что "в первую какую командировку я назначу тебя".

Через некоторое время на самом деле стали требовать на телефонистов учеников и он меня сразу назначил туда. Взял свои манатки, оставил винтовку в взводе, командир роты написал направление в полковой штаб в команду связи. Прихожу туда, подаю записку старшему по связи - старичку, борода большая рыжая, старший унтер офицер. Позвал меня: - "Ну-ка, молодой человек распишись и напиши губернии, уезда, волости". Я написал, а он говорит: - "Хорошо, годится даже в бухгалтера", - а сам смеется. Так я стал телефонистом полковым.

Недели две или три нас знакомили с телефоном, как говорить, как исправлять линию, а потом нас разослали по ротам, по три человека в роту. Так я расстался со своими земляками, но все же часто в свободное время приходил к ним.

В роте я как-то не долго пробыл, назначили меня в промежуточную станцию между штабами дивизии.