А. С. Максимов любезно пригласил меня остановиться у него в здании русского консульства. Консульство занимало усадьбу, бывшую собственностью Русского Императорского правительства. Усадьба была небольшая, но уютная и была расположена в саду; рядом же была православная церковь.

Максимов готовился к отъезду. Он мне сказал, что уедет во Францию сейчас же, как состоится признание Японией советской власти и назначение последней своих представителей в Японии (ожидать в Нагасаки своего заместителя он, конечно, не собирался).

В течение, кажется, шести дней, которые я провел в Нагасаки, я все время пользовался гостеприимством милого А. С. Максимова. Нагасаки как город особого интереса не представлял. Это обширный и благоустроенный портовый город с превосходной бухтой и отлично оборудованными пристанями. Как мне говорили, в Нагасаки имеются обширные и отлично оборудованные мастерские и доки, дающие возможность ремонтировать самые большие суда и строить новые. Окрестности Нагасаки, говорят, очень благоустроены, красивы, и там много хороших дач. Летом в Нагасаки, как на морской курорт, съезжается много народа.

Как-то во время прогулки я обратил внимание, что у многих встречных японок лица совсем русского типа; некоторые были типичными хохлушками Черниговской или Полтавской губернии. Максимов мне это объяснил. Оказывается, Нагасаки с давних времен был портом для иностранных судов (было даже время, когда иностранные военные суда могли заходить и продолжительно стоять только в Нагасаки). На берегу постепенно образовались особые кварталы, которые считались как бы русскими, английскими, французскими, немецкими и др.

"Русский квартал" был обширный. Матросы на время стоянки судов в Нагасаки обзаводились в соответствующих кварталах временными женами. Отсюда и появилось и подросло поколение японцев, у многих из которых оказались европейские физиономии и европейское сложение.

Недалеко от консульской усадьбы нанимал усадьбу известный по периоду адмирала Колчака в Сибири атаман Семенов. Максимов мне сказал, что Семенов просил узнать, могу ли я его принять. Хотя репутация Семенова была отрицательной, я все же решил его повидать и лично вынести о нем то или иное впечатление. Я ответил, что я сам пойду на другой день его навестить. На другой день утром мне было передано, что он будет меня ждать в 4 часа дня.

[83]

Семенов, в форме забайкальского казака, с погонами генерал-лейтенанта, встретил меня у подъезда снимаемой им усадьбы и повел в свой кабинет. Стены кабинета были убраны несколькими штандартами полков Забайкальского казачьего войска и серебряными георгиевскими трубами. На стене висели довольно большие фотографии адмирала Колчака, генерала Деникина и генерала барона Врангеля. На письменном столе стояла фотография великого князя Николая Николаевича. Мне показалось, что не все эти фотографии занимают свои "постоянные" места; я подумал, что это некоторая "декорация" для меня.

Впрочем, может быть, я и ошибся. Семенов, в общем, скорей, мне понравился. Он подробно мне рассказал о себе, о своем прохождении службы, о своей "карьере". На меня он произвел впечатление крупного самородка, с природным умом, сильной волей, начитанного и, по-видимому, всем интересующегося и легко воспринимающего и впитывающего в себя все его интересующее.

Такие типы в прежнее время могли быть в одно и то же время и разбойниками и строителями земли. У него, как я слышал, был главный недостаток в том, что он не умел подбирать помощников, и около него собирались самые отрицательные типы.

Семенов подробно мне изложил свой проект о "коммерческой" работе в Монголии совместно с монгольскими князьями и при поддержке со стороны японцев.

Впоследствии я узнал, что о "поддержке" японцев Семенов говорил правду: японцы действительно намечали крупную работу в Монголии при участии Семенова. По-видимому, японцы считали Семенова для этой цели вполне подходящим как по его личным качествам, так и по его связям в Монголии и Китае (Семенов имел звание монгольского князя и имел звание мандарина 1-го класса).

В день Рождества Христова 1924 г. я выехал из Нагасаки в Шанхай на японском пароходе "Nagasaki Maru". Перед самым отходом парохода, прощаясь с провожавшим меня А. С. Максимовым, я увидел около него чиновника "Министерства внутренних дел", навещавшего меня в Токио. Увидев, что я его узнал, он очень радостно со мной попрощался, пожелав счастливого пути. Ясно, что он был командирован, чтобы проверить мой отъезд.

На пристани в Шанхае встретил меня Борис Сергеевич Яковлев (был офицером в армии у адмирала Колчака). Яковлев служил во французской полиции, и квартира у него была на французской концессии в доме, принадлежавшем французскому правительству. Он мило предложил мне остановиться у него. Он сказал, что в гостиницах останавливаться очень дорого, а брать комнату в какой-либо частной квартире в таком городе, как Шанхай, особенно для меня, небезопасно и слишком рискованно. Он сказал, что докладывал своему начальству о моем приезде и получил разрешение меня устроить на своей квартире. Я его поблагодарил и предложение его принял.

Шанхай самый крупный торговый центр для торговли между Европой и Америкой с Китаем. Но это был всегда не только торговый, но и крупный политический центр на Дальнем Востоке. Было мнение, что в Шанхае легче многое узнать относительно Японии и Китая, чем в Токио и Пекине. Великие державы, помимо военных агентов в Токио и Пекине, держали таковых и в Шанхае. Генеральные консулы Соединенных Штатов и европейских государств выполняли в Шанхае функции не только торговые, но в очень большой степени и политические.

Европейская часть города (районы иностранных концессий) была уже и при мне застроена совсем как большие европейские и американские города. Говорят, что за последние 10 лет сильно и очень хорошо обстроилась французская концессия.

[84]

Китайская часть города - сплошная грязь и вонь. Насколько я всегда любовался в Токио крайне чистыми и очень аппетитными съедобными лавками, настолько подобные китайские лавки в Шанхае были просто противны: грязь, какие-то большие черви и всюду висящие (за головы) копченые утки с чрезвычайно вытянутыми шеями, как бы повешенные.

Климат в Шанхае отвратительный. Зимой (часто и осенью и в начале весны) страшно сыро и промозгло, а летом невыносимая, парящая жара.

В окрестностях Шанхая интересных мест нет, если не считать двух больших загородных парков. Местность под городом и кругом совершенно плоская: весь этот район прежде возделывался под рисовые поля, поэтому и до сих пор сохранилась очень большая сырость.

Во время моего пребывания в Шанхае (начало 1925 г.) уже много говорили о начинающемся "засилии" русских на французской концессии. На AV. JOFFRE, действительно, тогда открылось много самых различных русских магазинов. Русская колония была довольно многочисленна; думаю, что больше чем наполовину она состояла из военных (казачий отряд генерала Глебова, небольшой отряд генерала Лебедева, прибывшие из Владивостока после его захвата красными, а затем группа военных, группировавшаяся около генерала Дитерихса, и те, кои просачивались из Маньчжурии).

Большое воспитательное и благотворительное дело делали генерал Дитерихс и его жена. Они вывезли из Владивостока, кажется, около 50 девочек - русских сирот, родители коих погибли в Сибири и на Дальнем Востоке. В китайской части города, около французской концессии, генерал Дитерихс снял очень дешево большую усадьбу, приспособил ее под жилища и под классы для девочек, устроил церковь и повел большое патриотическое дело, отдавая ему все свое свободное время и все средства, которые он зарабатывал на службе, на почте. Его жена разделяла его работу.

Как и в прочих местах русского зарубежного расселения, церковный вопрос имел на Дальнем Востоке громадное значение. Всюду создавались новые православные церкви, всюду объединялись приходы. Но, к сожалению, и на Дальнем Востоке объединение не было полным. Правда, там не было разделения на соборян (антоньянцев в просторечии) и на евлогианцев. Но раздоры и разъединения происходили по другим причинам.

В Шанхае был прежде прекрасный православный храм, но он почему-то был построен в китайской части города и, кажется, в 1923 г. (или начале 1924 г.) пострадал во время беспорядков: внутренность выгорела и кой-что было разграблено. Было решено устроить новую церковь в Шанхае на французской концессии, так как опасались, что если ее устраивать на территории бывшей русской концессии, то при признании китайцами боль-шевиков последние на нее могут наложить руку.

В Шанхае находился епископ Симон, подчиненный архиепископу пекинскому Иннокентию, в епархию которого входил Шанхай. Инициаторами по постройке или устройству новой церкви была группа военных с генерал-лейтенантом Глебовым во главе. Епископ Симон полагал более правильным временно подправить храм, бывший в китайской части города, а затем собрать средства для постройки нового храма в Шанхае на территории французской или русской концессии. Генерал Глебов с этим не согласился, указывая, что этим разрешение вопроса откладывается в долгий ящик. Спорящие стороны ни до чего договориться не могли. Тогда генерал Глебов вместе с местным офицерским союзом арендовал на французской территории довольно большой дом. Часть дома была отведена под церковь, а в других частях дома устроился союз офицеров, казачий союз и военный клуб.

Церковь была быстро оборудована и отыскался военный священник, который считал себя не подчиненным архиепископу Иннокентию и епископу Симону. Служение в церкви началось, и вся русская колония в Шанхае была довольна. Но архиепископ Иннокентий, у которого был очень решительный и неприятный характер (митрополит Платон мне его так характеризовал:

[85]

"Умный, решительный, но с неукротимым характером! Если что-либо ему не нравится - он готов все перевернуть, все разломать!"), ополчился против генерала Глебова и шанхайского офицерского союза. Он заявил, что какая-то "банда разбойников" незаконно и неправильно устроила церковь в Шанхае, пригласив служить священника, который без его, Иннокентия, разрешения не может служить в Шанхае; что нельзя устраивать церковь рядом с клубом и собраниями, где курят и пьянствуют; что это просто какой-то кабак. Под угрозой репрессии архиепископ Иннокентий потребовал закрытия церкви. Когда не покорились - он отлучил от церкви священника и членов офицерского и казачьего союзов.

Впоследствии в это дело вмешались митрополит Антоний (написавший архиепископу Иннокентию) и великий князь Николай Николаевич (по приказанию которого писалось генералу Глебову и председателю офицерского союза в Шанхае генерал-лейтенанту Вальтеру). Дело уладилось только после смерти архиепископа Иннокентия, и в Шанхае установилось церковное успокоение. Помимо некорректности генерала Глебова и недопустимой резкости архиепископа Иннокентия, все это дело раздувалось главным образом тем, что русская колония в Шанхае разделилась на две части и поддерживала, с одной стороны, Глебова, а с другой етороны, епископа Симона и архиепископа Иннокентия.

Но несмотря на этот грустный инцидент, в Шанхае в конце концов создался прекрасный храм. Везде, где только создавалась в Китае более или менее значительная русская колония, - сейчас же устраивалась церковь.

Как я уже говорил раньше, в Харбине большую работу вел епископ Нестор, работавший с благословения архиепископа Харбинского Мефодия. На ст. Маньчжурия, на границе с Забайкальской областью, менее заметную, но, пожалуй, еще большую работу вел епископ Иона.

Епископ Иона, будучи во время революции 1917 г. в Москве архимандритом, пострадал от большевиков; был арестован, избит прикладами, и ему сильно повредили голову. Едва выжив, еще больным он пробрался в Сибирь и был в отряде оренбургского атамана Дутова. После крушения фронта адмирала Колчака епископ Иона пробрался в Маньчжурию и обосновался около ст. Маньчжурия. Мне говорили, что он по грошам собирал довольно крупные суммы, помогал неимущим русским и устроил несколько небольших школ-мастерских, через которые пропускалась молодежь для обучения ремеслу.

Сам он жил в небольшой хате со служкой и [в ней] была устроена небольшая молельня. Народ приносил ему хлеб, сахар, чай. У него же по целым дням около хаты кипел громадный самовар. Он принимал всех к нему приходящих, выслушивал, давал советы, молился с ними, исповедовал и всех поил чаем. Уходили от него с облегченной душой, с надеждой на лучшее будущее. Популярность епископа Ионы среди казаков, крестьян, рабочих и баб была очень большая. Про него говорили: "Он наш мужик; он все понимает, все разбирает и сердце облегчает".

Не знаю, насколько верно, но я слышал от одного забайкальского казака, приезжавшего в Шанхай с Китайско-Восточной железной дороги (и побывавшего несколько раз на ст. Маньчжурия), что епископа Иону чрезвычайно уважали казаки и крестьяне и на советской территории; было якобы несколько случаев, когда казаки и крестьяне тайно перебирались из Забайкалья в Маньчжурию с единственной целью повидать епископа Иону и у него исповедаться.

Если даже это и неверно, эти слухи лишь подтверждают справедливость рассказов о большой популярности епископа Ионы. К сожалению, кажется, в 1920 или начале 1921 г. он заболел тяжелой формой ангины (вероятно, был глубокий нарыв). Доктора не было, и епископ Иона по совету кого-то прополоскал горло керосином. В результате произошло заражение крови, и он скончался в тяжелых мучениях.

В Шанхае я видал нескольких лиц, приезжавших из Харбина. Из разговора с ними, а также из писем генерала Хорвата (жившего тогда в Пекине) я убедился, что мне ехать в Харбин действительно нельзя.

[86]

Между тем мне очень хотелось посмотреть, так сказать, внутренность Китая. Поэтому я воспользовался приглашением Елизаветы Николаевны Литвиновой, предлагавшей мне приехать на некоторое время в Ханькоу, где ее покойному мужу принадлежала чуть ли не треть русской концессии, обширные чайные плантации и несколько заводов для выделки кирпичного чая. На Дальнем Востоке русские ее называли "чайной королевой". Она являлась главной благотворительницей по устройству и поддержке русских церквей, по устройству и поддержке самых различных школ. Много она помогала и неимущим русским беженцам.

Вышел я из Шанхая на небольшом, но прекрасно оборудованном английском пассажирском пароходе. По реке Янцзы-Кианг до Ханькоу от Шанхая надо было идти почти четверо суток. Даже по сравнению с такими сибирскими реками, как Иртыш и Обь, Янцзы-Кианг производит потрясающее впечатление. В своей нижней части местами с одного берега другой едва виден. Глубина реки такова, что канонерки и небольшие крейсера свободно доходят от океана до Ханькоу. Дальше же вверх, почти до предгорий Тибета, ходят небольшие речные пароходы и могут проходить маленькие миноносцы.

Пейзаж по сторонам реки совсем не интересен. Тянутся сплошные рисовые поля, прорезанные по разным направлениям каналами, являющимися главным путем сообщения на джонках. Довольно редкие селения с парохода производят впечатление муравьиных куч, настолько они переполнены людьми, живущими в очень тесно построенных одна рядом с другой фанзах (небольших домах-хатах). На реке и каналах около селений целые флотилии джонок, которые для многих семей заменяют дома.

Проходя на пароходе мимо одного из таких селений, мой спутник, английский консул, обратил мое внимание на ловлю китайцами рыбы. Они пускали со своих джонок в воду на привязи бакланов (вид дикого гуся-нырка), у которых на шеях были надеты кольца. Птица ныряет, ловит рыбу, а проглотить ее не может (мешает кольцо). Когда птица вынырнет с вытянутой головой и торчащей изо рта половиной рыбы, китаец притягивает ее к лодке, вынимает рыбу из клюва, бросает ее в лодку, а птицу вновь на привязи пускает в воду.

На двух остановках (названий я теперь не помню), где, по рассказам, славились мастера работами из слоновой кости, я с англичанином ходили смотреть их работу. Работа и мастерство, действительно, поразительные. Англичанин кой-что купил, но для меня цены были не по карману.

Английский консул возвращался в свой участок, где-то около Тибета, после отпуска. По его словам, от последней остановки парохода ему предстояло еще совершить путешествие на носилках (в паланкине) в течение 15 дней по очень скверной дороге. На мой вопрос: обеспечена ли всегда возможность получить носильщиков, он ответил, что это вполне обеспечено, ибо "мы хорошо платим". "А сколько же вы платите носильщикам?" - "Для меня, моего лакея и для багажа нужно три паланкина. На каждый паланкин требуется две пары носильщиков, то есть всего 12 человек. Считая для них дороги в один конец 15 дней и обратно 15 дней, я должен их нанять на один месяц. За это я уплачиваю каждому, при его продовольствии (питаются они рисом), по 5 долларов американских, что составляет 10 иен, или 10 мексиканских долларов, на которые ведутся здесь все расчеты. Всего же, значит, 60 американских долларов". Я удивился, что плата так мала. Англичанин мне ответил, что по китайским масштабам эта плата очень высокая и нет отбоя от предложений.

Пароход подошел к пристани в Ханькоу около 4-х часов дня. Встретил меня генерал-майор Бурлин (бывший в штабе у адмирала Колчака помощником начальника штаба). Он служил в Ханькоу в качестве инструктора по строевому обучению полиции на бывшей русской концессии.

[87]

Он проводил меня в гостиницу и сказал примерно следующее: "Обстоятельства несколько изменились. Китайцы, как вы знаете, признали советскую власть. Вчера уже здесь появился в советском консульстве какой-то большевик. На этих днях ожидают приезда и большевистского консула. Елизавета Николаевна очень боится, как бы ваше посещение не отразилось плохо на ней. Вас она очень хочет видеть, не просила меня привести вас к ней в дом сегодня в 11 часов вечера, чтобы никто не видел, что вы были у нее". Я согласился.

Хотя первое время большевики держали себя тихо и скромно, но впоследствии оказалось, что предосторожность, принятая Елизаветой Николаевной, могла быть не напрасной. Впоследствии, когда большевики уже укрепились в Китае и обнаглели, в Ханькоу как-то приехал генерал Лебедев (бывший начальником штаба у адмирал Колчака) и бывал у Е. Н. Литвиновой. Большевики нажали на китайские власти, Лебедев был китайцами арестован и посажен в тюрьму. Прошло много времени, пока Е. Н. Литвиновой, потратив на это очень крупные средства, удалось высвободить из тюрьмы Лебедева и перевезти его сейчас же (прямо из тюрьмы) на английский пароход. Но бедный Лебедев застудил в китайской тюрьме почки, долго болел в Шанхае и скончался от болезни почек.

В назначенный час, пробираясь в темноте "как тать", я был приведен к маленькой калитке сада Е. Н. Литвиновой. Затем через сад проведен в ее дом. Обстановка меня поразила: это была не частная квартира, а какой-то антикварный магазин. Масса очень ценных, старинных китайских вещей; но все это" как-то беспорядочно переполняло комнаты. Получалось впечатление, что собраны здесь вещи из нескольких обширных квартир. В большой комнате, куда меня провел лакей, у окна стоял круглый столик, на котором были печенья и вино. Явно, что приготовлено для нашего собеседования. Я обратил внимание на тот, что среди китайских вещей, у стены, на небольшом возвышении, под балдахином и окруженное золоченым шнурком стояло какое-то кресло. Литвинова потом мне рассказала, что это кресло привезено сюда из их дома в Шанхае. Что когда Государь Император Николай II, будучи наследником, ездил на Дальний Восток, он был у них в Шанхае в их доме и сидел в этом кресле.

Ждать Е. Н. Литвинову мне пришлось минут пять. В комнату вошла высокая, видная и еще красивая женщина. Произвела она на меня очень хорошее впечатление. Женщина она безусловно умная и властная.

Говорили мы довольно долго, и я, прощаясь, не пожалел, что ради знакомства с ней (а не только ради предлога знакомства с ней) я сделал путешествие из Шанхая в Ханькоу.

На другой день я завтракал у генерала Бурлина, и он показывал мне город. Европейская часть мне понравилась больше районов шанхайских иностранных концессий. Более уютные домики-особняки, больше зелени. Китайскую часть города не осматривали, так как там было очень неспокойно и европейцам не рекомендовалось туда заглядывать.

На другой день мы тронулись в обратный путь.

Китайская смута, завершившаяся падением китайской Императорской династии перед мировой войной и провозглашением республики, из-за борьбы между собой правителей отдельных провинций приобрела характер постоянной, нескончаемой внутренней борьбы, разорявшей страну и совершенно нарушавшей торговые отношения с Европой, Америкой и Японией.

Из этих стран поведение Японии производило впечатление, что она что-то замышляет, что-то подготовляет и даже как будто поддерживает и китайскую смуту, оказывая помощь то одному, то другому из китайских генералов-правителей.

В то же время Япония в своей зоне (кажется, в Тянь-Цзине) держала

[88]

малолетнего претендента на китайский престол, заботилась о его воспитании и обучении и как будто подготовляла его для занятия вновь китайского престола, если это для нее окажется выгодным. Одновременно с этим Япония ласкала маньчжурского маршала Чань-Дзо-лина и как бы поощряла его честолюбивые мечты расширить свою власть и стать правителем не только Маньчжурии, но и всего северного Китая.

После крушения в Сибири фронта Колчака и гибели адмирала советская власть явно хотела воспользоваться смутой в Китае и направить ее по большевистскому руслу. Начавшаяся в Китае работа красных должна была беспокоить и японцев и маньчжурского маршала (тигра, как его называли) Чжан-Дзо-лина. К началу 1925 г. в различных районах Китая образовались очаги восстаний с явно коммунистическим направлением. Сильные брожения возникли в районе Пекина, в районе Нанкина и в районе Шанхая.

Красные банды, подступившие к Шанхаю, угрожали совсем парализовать европейскую торговлю и угрожали шанхайским иностранным концессиям.

Определенно с благословения Японии и при ее широкой материальной поддержке маршал Чжан-Дзо-лин формирует значительную армию в районе Мукдена и ведет ее под своим начальством на Пекин. От Пекина отдельные отряды армии Чжан-Дзо-лина двигаются на Нанкин и на Шанхай. Я не собираюсь здесь описывать всего того, что происходило, но хочу лишь отметить очень странную историю, которая случилась, когда Чжан-Дзо-лин подошел к Пекину.

Он подошел к Пекину не как завоеватель, а как освободитель от бесчинств красных и как восстановитель в стране порядка. В Пекине ему готовили торжественную встречу; на другое утро он должен был во главе части своих войск торжественно вступить в город. В этот же вечер в одном из пекинских дворцов был устроен бал, на котором должен был присутствовать сын маршала Чжан-Дзо-лина и старшие генералы. Были приглашены представители всех держав. Бал состоялся. Китайские генералы и сын Чжан-Дзо-лина на нем присутствовали. Сын Чжан-Дзо-лина, получивший европейское воспитание и образование, принял участие в танцах. Но около 12 часов ночи все китайские генералы и сын маршала исчезли. Никто ничего не понимал. На другой день выяснилось еще более странное происшествие: армия Чжан-Дзо-лина отошла от Пекина к северу, и никакого "торжествен-ного вступления" в столицу не произошло.

Так никто точно и не знал, что именно произошло; говорили, что это "вступление" не соответствовало видам Японии и маршалу предложено было отойти от Пекина. Но операция в направлении на Нанкин и Шанхай состоялась. В составе армии Чжан-Дзо-лина был небольшой русский отряд (он, кажется, никогда не превышал 2500 человек) под начальством очень разгульного, но и очень доблестного генерала Нечаева.

* * *

В конце января и в начале февраля 1925г. положение Шанхая было несколько тревожное. Полиции на иностранных концессиях, совершенно достаточной для мирного времени, ввиду почти полного окружения Шанхая революционными бандами и грабежей в китайских частях города, было явно недостаточно. "Морской пехоты" у англичан и французов было мало. Спущенных с судов десантных отрядов было также недостаточно.

Японцы держали себя загадочно. Казалось бы, японцы могли срочно доставить в Шанхай достаточные силы, но они как-то держались в стороне, и их было мало заметно.

Определенной и наиболее существенной угрозой революционным бандам являлась судовая артиллерия, но она ничего не могла бы сделать, если бы бунтующие китайцы, особенно ночью, ворвались бы на иностранные концессии.

Положение было серьезное. Одна попытка со стороны китайских банд

[89]

ворваться ночью на французскую концессию произведена была. Окончилось все благополучно, и бунтовщики были отброшены только благодаря тому, что вопреки распоряжению французского комиссара (вероятно из-за гуманно-демократических идей!), чтобы первые ленты из пулеметов и залпы из винтовок были направлены поверх голов, пулеметы были направлены правильно, а из винтовок целились в колени.

Когда бунтовщики бросились на два широких моста, отделявших их зону от защитников концессии (каких-нибудь 120-150 шагов), их встретили хорошим прицельным огнем. Побито публики было порядочно, но все кончилось благополучно, и бунтовщики поняли, что с ними церемониться не будут. А если б первые залпы и огонь из пулеметов были направлены поверх голов, то, конечно, тонкая цепочка защитников была бы опрокинута и перебита, а на французской (возможно, что и на соседней английской) концессии прошла бы волна грабежей и массовых убийств. Ценой "жестокости", подбив 150-200 бунтовавших китайцев, французская охрана спасла наверно тысячи жизней невинных людей (в том числе женщин и детей) и спасла вообще Шанхай от разграбления и пожара.

Однажды днем ко мне пришел неизвестный мне русский офицер и передал мне письмо. Письмо оказалось от генерала Нечаева, начальника русского отряда в армии маршала Чжан-Дзо-лина. Нечаев мне писал, что он со своим отрядом дошел о Шанхая и просил разрешения приехать ко мне ночью на свидание. Я согласие дал.

Ночью (после 11 часов вечера) генерал Нечаев приехал на автомобиле. Мы познакомились и беседовали почти до утра. Он рассказал про то, на каких условиях и как был сформирован русский отряд. Сказал, что они смотрят на свое участие в китайской смуте только как на временное, чтобы ценой его купить право иметь в Маньчжурии постоянный русский отряд, который впоследствии можно будет значительно увеличить и употребить его на борьбу с большевиками в Забайкальской области.

Затем он рассказал о действиях своего отряда, постоянно составляющего авангард Маньчжурского корпуса. Сказал, что фактически главная тяжесть боев падает на его отряд.

Рассказал, что несколько раз случалось наталкиваться на скрытое наружно влияние и руководство со стороны японцев. Смеясь, рассказал, что, подходя к Нанкину, как-то под вечер его отряд натолкнулся на неожиданно упорное сопротивление китайцев. Начальник его авангарда доносит, что продвинуться дальше он не может. Нечаев, ничего не понимая и привыкнув, что китайцы сейчас же отступают, как выясняется стремление дойти "до штыка", решает самому проверить, в чем дело.

Пробирается вперед. Неприятель стреляет метко и спокойно. Нечаев ползет в цепь. Впечатление, что противник готовится к контрудару; огонь очень сильный. Нечаев ничего не может понять, но видит, что сделать со своим отрядом ничего не может. Приказывает, как только стемнеет, отползать.

Ночью отряд Нечаева занял в тылу приличную позицию, и Нечаев решил дать день отдыха. Днем ему докладывают, что его хотят видеть два японских офицера. Он их принимает, угощает; беседуют. Японцы рассказывают, что у них тут рядом небольшая концессия и из-за опасения, что китайцы ее разграбят, с военных судов свезены на берег две роты и что они заняли позицию у концессии. Что накануне на них повели наступление китайцы, но какой-то странный китайский отряд. Они еще никогда не видели, чтобы китайцы так спокойно наступали под огнем и так вели огонь. Сошлись почти до штыкового удара, что они, японцы, очень боялись, что китайцы их опрокинут. Положение их, японцев, было очень тяжелое, но что к их счастью китайцы ночью отступили.

Нечаев понял, какой китайский отряд преградил накануне ему дорогу, но ничего японцам не сказал. Ничего не сказали ему и японцы, но просили его передать кому надо, что лучше на Нанкин не наступать, чтобы не пострадали концессии японцев.

Поговорили, выпили и разошлись.

[90]

Насколько я знаю, Нанкин тогда наступающим китайским отрядом не брался. Его просто "обтекли", направляясь на Шанхай. Но, по-видимому, и у Шанхая было приказано не оставаться и в бои не ввязываться. Нечаев сказал, что на другой день они отступают на север к Тянь-Цзяну.

Вообще, повторяю, тогда получалось вполне определенное впечатление, что японцы направляли действия Чжан-Дзо-лина, а сами открыто в борьбу не вмешивались.

Вторая моя встреча в тот же период была с атаманом Семеновым.

Как-то ночью раздались звонки у парадной двери, и мой хозяин, Яковлев, пошел открывать. Через несколько времени приходит и говорит, что приехал по срочному делу атаман Семенов и просит его принять.

Я выхожу в переднюю. Стоит какой-то крупный китаец в очках, с мандаринским шариком на китайской шапочке. Когда я вошел, китаец снял очки и оказался атаманом Семеновым.

Я его впустил в свою комнату и спросил, что это за маскарад. Семенов мне сказал, что он был вызван японцами из Нагасаки и получил поручение переговорить с одним из китайских генералов по вопросу о работе в Монголии. Что в ставку этого генерала надо было проезжать через китайскую часть Шанхая, а так как это небезопасно делать в европейском костюме, то он и оделся китайцем, на что он, как мандарин 1-го класса, имеет полное право.

Семенов сидел у меня довольно долго и, в сущности говоря, ничего определенного и ясного не рассказал. Его рассказ смахивал больше на предположения, а не на определенные решения.

Он в общем повторил то же, что он мне говорил в Нагасаки. Сказал, что события могут приблизить осуществление работы в Монголии; что японцы в этом отношении вполне договорились с маршалом Чжан-Дзо-лином, при штабе которого в качестве представителя Семенова находится генерал-майор Клерже. Что ему, Семенову, поручено переговорить с каким-то китайским генералом, который теперь командует "бунтующими" китайцами под Шанхаем (называл ли он мне или нет фамилию этого генерала, я не помню); что этот генерал имеет крупные связи на границе с Монголией. Рассказ Семенова носил довольно фантастический характер и, думаю, его "миссия" носила (по отношению китайцев) характер простой информационной разведки.

Больше Семенова я не видел.

* * *

Коснувшись вопроса о Китайской смуте и поведения тогда Японии, ныне, когда я об этом пишу (январь 1938 г.), невольно хочется высказать некоторые соображения о роли Японии в событиях в Китае за эти последние 12-14 лет.

В конце 1924 и в 1925 г. получалось такое впечатление: Японии необходимо было обеспечить для себя возможность получать на Азиатском материке необходимое сырье, необходимые предметы питания. Для этого надо было стать более прочно на Азиатском материке. Фактического владения Кореей и Квантунским полуостровом, а также зависимости маньчжурского маршала Чжан-Дзо-лина было, по-видимому, недостаточно. Надо было еще более подчинить своему влиянию Маньчжурию, надо было получить возможность разрабатывать богатства Монголии и вообще ими пользоваться, нужно было взять под свой контроль и направлять в желаемом направлении деятельность китайского правительства. Но для последнего надо было еще создать подходящее правительство (в Китае, при полной неразберихе, не существовало одного, признанного всем Китаем, правительства), правитель-ство и достаточно авторитетное и в то же время зависимое от Японии.

Как можно было всего этого достигнуть?

Маньчжурский тигр, Чжан-Дзо-лин, был послушным орудием в руках японцев, но в 1924 г. начало очень сильно проявляться в Маньчжурии влияние Северо-Американских Штатов. Штаты, со своей программой

[91]

"открытых дверей", все покоряли и приобретали своим денежным могуществом, своей, все поглощающей экономической политикой.

Япония к 1924г. уже много достигла в Маньчжурии, была "почти" хозяином положения. После завершения постройки ряда железнодорожных линий (из которых главными были: две в обход Харбина на север к Амуру; другая - от Чан-Чуня к монгольской границе и вдоль последней; третья - от Чан-Чуня на соединение с японо-корейскими железнодорожными линиями) она приобретала в Манчьжурии чрезвычайно выгодное и стратегическое положение и мощную железнодорожную сеть для эксплуатации наиболее богатых районов Манчьжурии и Монголии.

Но... Соединенные Штаты зорко следили за работой Японии в Манчьжурии, и последняя рисковала, что все может сорваться. Правда, одни Соединенные Штаты явно не были склонны доводить дело до войны, но могли договориться с Англией и оторвать от Японии маршала Чжан-Дзо-лина. А так как стать полным хозяином в Манчьжурии для Японии являлось вопросом жизни или смерти, то надо было этого добиться.

События в Китае, когда смута, тянущаяся уже много лет, подрывает торговлю и прочие экономические интересы великих держав в Китае, давали возможность Японии на этом сыграть.

Я слышал в Шанхае из очень серьезных источников (и этому я верю), что Япония под шумок даже раздувала китайскую смуту.

Расчет у Японии был такой. В конце концов, как это было и в период боксерского восстания, великие державы решат положить конец смуте в Китае и навести порядок. Но после мировой войны с мировой сцены сошли и пока вновь не заняли свое прежнее -место Россия и Германия. Ни Соединенные Штаты, ни Англия, ни Франция не могут послать в Китай крупных сил, чтобы навести там порядок. Остается только одна Япония, которая это может сделать. Но делать это самой она в 1924 г. считала более чем рискованным: Америка, Англия и Франция могли договориться между собой и этого ей просто не позволить.

Оставалось действовать так, чтобы эти великие державы, неся громадные экономические потери в Китае, сами попросили Японию проделать операцию по наведению порядка в Китае. Япония, конечно, поломалась бы, поторговалась бы и на это согласилась, получив за это право хозяйничать в Маньчжурии (хотя бы без аннексий) и в Монголии.

Операции, которые предпринял маршал Чжан-Дзо-лин в Китае в 1924 и начале 1925г., были, конечно, произведены по указаниям Японии. Но, с одной стороны, по-видимому, Чжан-Дзо-лин начал вырываться из рук Японии (и явилось опасение, что он, захватив Пекин и северный Китай, может оказаться слишком могущественным и окончательно сбросить с себя японское влияние), а с другой стороны, как бы не оправдывались расчеты на то, что великие державы дадут Японии особый "мандат". Это заставило Японию временно убрать назад в Маньчжурию Чжан-Дзо-лина.

Кажется, через два года после этих событий, под влиянием большевистской пропаганды и поддержки советской власти (а по некоторым данным и не без участия скрытого Японии) смута в Китае опять разгорелась.

Япония на этот раз действует более открыто: новое выступление Чжан-Дзо-лина и движение его армии к Пекину явно поддерживается Японией. Но здесь происходит что-то неясное (по крайней мере для нас): Чжан-Дзо-лин опять возвращается в Мукден и по дороге, при подходе к Мукдену, в поезд с моста бросается очень сильная бомба, которая попадает в вагон маршала, и Чжан-Дзо-лин умирает от полученных ран. Его сын вскоре совсем отстраняется от власти в Маньчжурии. На Юге, в самом центре главных торговых интересов великих держав, у Шанхая, японцы определенно спровоцировали столкновение с китайцами, произвели крупный десант и разгромили китайскую армию, действовавшую у Шанхая.

Но и это не вызвало у великих держав той реакции, которую якобы ожидали японцы. "Мандата" они опять не получили, и опять все пошло по-старому. Теперь (1937-1938 гг.) мы видим третью стадию событий в Китае.

[92]

Япония, Германия и Италия вышли из Лиги Наций. Лига Наций оказалась совершенно импотентной в смысле санкций против государств (конечно, сильных), нарушавших устав Лиги. Недоразумения между Англией и Италией из-за Абиссинии (а главным образом из-за угрозы со стороны Италии главной артерии - пути, связывающего Англию с Индией) создали такое положение, при котором в настоящее время Англия не может рискнуть отправить значительную часть своего флота на Дальний Восток. Франция в морском отношении слишком слаба и, конечно, никогда не рискнет отправить свой флот из Средиземного моря на Дальний Восток. Остаются только одни Северо-Американские Соединенные Штаты, которые могли бы направить большие морские силы для угрозы Японии. Но одни Соединенные Штаты никогда на это не рискнут.

Япония это все учла. "Мандата" для наведения порядка в Китае великие державы не дают и, по-видимому, по различным соображениям (главным образом из-за общественного мнения "демократических" группировок) никогда не дадут. Жизненные интересы Японии требуют получить право свободно хозяйничать в Маньчжурии, на севере Китая и в Монголии.

Великие державы делятся на две группы: Германия и Италия не будут мешать Японии, Франция бессильна что-либо сделать, у Англии связаны руки, Соединенные Штаты в одиночестве против Японии не пойдут. Все указывает, что создавшимся положением надо воспользоваться. И Япония им и воспользовалась.

Первоначально, после смерти маршала Чжан-Дзо-лина, она постепенно подготовила образование самостоятельного Маньчжурского государства, на престол которого она возвела Императора Ри-Л, своего ставленника, который, конечно, будет все делать по указке представителя Японии. Затем, не объявляя войны Китаю, она разгромила вооруженные силы нанкинского правительства, заняла Пекин, Тян-Цзин, Нанкин и Шанхай (не занимая только иностранных концессий). Как будто подготовляется операция против Кантона (январь 1938 г.) и принятие мер, чтобы через Индо-Китай (французские владения) не поступало в Китай оружие. В Англии, Франции и Соединенных Штатах "демократия" кричит и волнуется; устраиваются митинги, созываются конгрессы, на которых выносятся требования бойкотировать японские товары, "заставить" Японию оставить в покое Китай...

Больше всего кричат советское правительство и его агенты. Но - "Васька слушает, да ест". Япония свое дело делает, считая, что все это ничем серьезным ей не угрожает. Думаю, что через несколько времени все успокоится и великие державы примирятся с совершившимися фактами.

* * *

В первых числах марта (1925 г.) я решил двинуться в Европу, так как мне нужно было быть в Париже к половине апреля. Наведя справки о пароходах, я решил идти на пароходе немецкой компании. Пароходы этой компании недавно перед тем начали рейсы между Германией и Японией. Пароходы были новые, очень благоустроенные и путешествие на них оказалось сравнительно дешевле, так как 1-й класс по цене и по обстановке соответствовал 2-му классу английских, американских и французских пароходов, а вместо 2-го класса был "mittel Klasse", как бы среднее между 2-м и 3-м классом пароходов других государств. В этом "mittel Klasse", не было мягкой мебели (мебель деревянная или соломенная, с плетеными сиденьями) и стол с несколько меньшим выбором блюд; но цена за проезд бралась значительно меньше стоимости проезда во 2-м классе пароходов других стран. Мне очень хвалили эти пароходы, указывая только на один недостаток: они не заходили во французские порты. Таким образом, при путешествии на них меньше удавалось видеть.

Но ради экономии, а также указываемых мне других преимуществ (большая чистота, образцовый порядок и чрезвычайно внимательное отношение к пассажирам), я решил идти на пароходе прежних врагов. Как

[93]

оправдание своему решению я себе говорил, что война кончилась и просто глупо продолжать смотреть на немцев как на вечных врагов; наоборот, в будущем наши страны должны наладить добрососедские и дружественные отношения.

Вышел пароход из Шанхая 6 марта. Насколько помню, пароход назывался "Бремен".

Дольше я буду писать, придерживаясь кратких записей, которые я вел во время пути.

7 марта. В довольно большой трехместной каюте я оказался один. Рано утром, когда я был еще в постели, я услышал в коридоре какие-то разговоры. Выяснилось, что кто-то из офицеров парохода проверял имевшиеся у него отметки о пассажирах. Около двери моей каюты разговаривающие остановились и я услышал следующее: "Кто в этой каюте?" Вероят-но, старший коридорный сказал: "Отмечено, что в каюте г-н Лукомский; больше пока в каюте никого нет". Первый голос: "Это русский генерал Лукомский. Командир приказал, чтобы генерала Лукомского не беспокоили и до Генуи к нему в каюту никого больше не сажали".

Я был прямо потрясен.

Должен сказать, что, действительно, несмотря на5то, что в Гон-Конге и Сингапуре много насело публики и, по-видимому, все каюты были переполнены, ко мне до самого конца (я высаживался в Генуе) никого не посадили.

Внимание со стороны администрации парохода и прислуги было полное.

10 марта. Рано утром пароход стал у пристани г. Манилы (Филиппинские острова).

После утреннего завтрака ехавший на пароходе русский доктор (собственно, поляк Менжинский) предложил мне в компании нескольких человек (он, немец-профессор Тидеман, немец-врач Шлипке и китаец-доктор) проехать на автомобиле к так называемым "белым горам", откуда проведен водопровод в г. Манилу. Расстояние до гор 20 английских миль. До-рога - прекрасное шоссе.

Сначала проехали дачные места (масса зелени, всевозможных пальм, цветов); затем въехали совершенно "в деревню". Проехали через четыре манильских деревни.

Деревенские постройки в удивительном порядке. Небольшие дома поражают чистотой и культурным устройством. Везде в окна видны фотографии, картины, на полках книги. Жители имеют совсем "не дикий" вид. Многие из женщин одеты в яркие, чистые платья. Все деревни в зелени: преимущественно бамбук, мангу и пальмы (больше всего бананные). Около селений много плантаций сахарного тростника и табачных.

В селениях устроены школы и мастерские для различного рукодельного труда. В школах преподают на английском языке. Испанский язык, на котором хотя и говорит еще большинство взрослого населения, постепенно вытесняется английским. Американцы очень хорошо культивируют богатейший край.

Доктор-китаец смотрел-смотрел, а потом сказал: "А все же все это равно или поздно, но перейдет в руки Японии".

Дорога, по которой мы ехали, очень красива. Пересекли мы несколько небольших, но довольно многоводных рек (мосты есть и каменные, есть и бамбуковые). Около селений на речках и по берегам большое оживление: женщины моют белье, дети купаются, катаются на бамбуковых плотах, ловят рыбу. Говорят, что есть один серьезный минус жизни в этих районах (если не считать москитов и лихорадок) - это громадное количество змей.

"Белые горы" представляют из себя красивую, с богатой растительностью цепь гор в 4-5 тыс. футов высоты. Местами видны белые, меловые утесы (отсюда, вероятно, и название "белые горы"). Около места, откуда начинается городской водопровод, река падает вниз очень красивым водопадом. Американцы охраняют район водопровода и, опасаясь, вероятно, что-либо может быть испорчено посетителями, не пускают туда никого без особого письменного разрешения.

[94]

Поездкой мы все остались очень довольны.

К отходу парохода (к 6 часам вечера) на пристани собралась масса местной публики: одни провожали своих друзей и знакомых, другие просто ради любопытства. Местные красавицы были разодеты в праздничные и довольно яркие платья; на многих платья местного типа, с оригинальным корсажем в виде каркаса, юбки испанского покроя и почти все с шалями (но не на плечах, а на руках - вероятно, не набрасывали на себя из-за жары).

Дамы на пароходе с большим интересом рассматривали туалеты местных дам и вслух делали свои замечания. Очень оригинальны корсажи - как бы на каркасах. Вероятно, это опять-таки следствие жары, чтобы материя платья не приставала к телу и белью. Под каркасами видно полупрозрачное легкое белье, а на каркасах еще более прозрачная яркая и легкая материя.

При отходе парохода на пристани делалось что-то невообразимое: экспансивная публика кричала, пела, пищала.

11 марта. Море тихое; масса летучих рыбок. Солнце начинает поджаривать, и сегодня всю палубу затягивают тентом.

12 марта. Море как зеркало.

13 марта. В 10 часов утра подошли к северной оконечности острова Борнео и бросили якорь в полутора верстах от города Магу. Мелко, а потому суда останавливаются вдали от берега.

Это английская колония. Город Магу расположен на 7 градусе северной широты на северной оконечности острова Борнео, около места разработки нефти. Для подачи нефти на суда проведено в море несколько труб нефтепроводов, которые поддерживаются на поверхности воды особыми бакенами на якорях. Когда нужно - концы труб поднимаются на суда при помощи кранов.

Хотя мы простояли против города целый день, спуска на берег не было. С парохода же видно только, что все кругом города покрыто густым лесом, а вдали видны горы. Пляж, по-видимому, хороший.

С интересом наблюдал громадных медуз; некоторые в диаметре были около метра. Почти все медузы оранжевого цвета.

Вечером любовался фосфоресценцией воды; масса светящихся моллюсков; некоторые светят, как яркие электрические лампочки.

В 10 часов вечера двинулись дальше.

14 марта. Море тихое; погода пасмурная, и было прохладно.

15 марта. Море гладкое как зеркало. Хотя солнце все заливает светом и теплом, но в каютах, при открытых иллюминаторах и электрических вентиляторах, жары нет.

Прошли мимо какого-то небольшого острова, покрытого густой растительностью.

По вечерам играет оркестр, и молодежь танцует модные танцы. Солидные немцы относятся к этим танцам неодобрительно.

16 мaрта. В 7 часов утра ошвартовались, как говорят моряки, около Сингапурской пристани. Сингапурский порт великолепен и как база для британского флота очень хорош. Ныне же (1938 год), когда закончено расширение гавани, построены громадные доки и мастерские, это исключительный по качествам порт, который может служить базой для гро-мадного военного флота и который благодаря мощным укреплениям с дальнобойной артиллерией является действительно вторым Гибралтаром.

В 9 часов утра я с небольшой компанией отправился в город. Красива только набережная и генерал-губернаторский дом с прилегающим к нему парком. Город же ничего особенного не представляет. Китайская часть города очень красочна, но вонь везде страшная. Затем поехали на автомобиле в ботанический сад, по чудной аллее, так ярко описанной Клодом Фарраром. Выехав за черту города, были очарованы. По бокам шоссе, тянущегося среди сплошных садов, наполненных всевозможными пальмами, мимозами, другими тропическими деревьями и цветами, на протяжении примерно 8-10 верст тянутся отдельные виллы, из которых многие красивой архитектуры. Все более состоятельные обыватели живут за городом.

Ботанический сад очень обширный и богатый. По всем направлениям

[95]

изрезан дорогами для автомобилей, для верховой езды и дорожками для пешеходов. Обошли очень богатую и интересную оранжерею.

За ботаническим садом тянутся обширные сады мангустана. Теперь фруктов на деревьях не было, и они сами по себе не красивы. Местами попадаются участки леса, еще не подвергнутые культуре, и начинаются малайские селенья.

Объехав порядочную часть этого района, поехали к так называемому "резервуару". Это большое природное озеро, лежащее среди красивой местности. Оно вычищено, берега укреплены и всюду великолепные газоны, площадки с цветами и группы деревьев. Вода из озера направляется в фильтры и затем поступает в городской водопровод. По берегам проложены дорожки со скамейками, устроены беседки. Говорят, что по вечерам собирается здесь много публики.

Так как днем жарко и большинство из мужчин занято службой, то развлекаются по вечерам и ночам. Ботанический сад и "резервуар" - любимые места сингапурских обывателей.

Минуса два: говорят, что много комаров и москитов, а в местах, прилегающих к более диким лесным участкам, очень много змей, и при этом очень ядовитых.

Вернулись мы на пароход к 12 часам дня и позавтракали. После завтрака приехал на пароход китайский доктор, ехавший с нами из Шанхая по вызову какого-то богатого китайца из Сингапура. Доктор приехал с сыном этого китайца на двух автомобилях и предложил нескольким пассажирам, в том числе и мне, проехать посмотреть устройство богатого китайского дома, а затем провезти нас в музей. Мы поехали.

Оказалось, что за китайской частью города вдоль берега бухты тянутся отдельные усадьбы богатых китайцев. То, что мы осмотрели, представляет из себя очень богатую, но чрезвычайно безвкусную постройку, как бы приспособленную исключительно для кутежей кафешантанного типа. Обстановка наполовину китайская, наполовину европейская.

Что из себя представляет жилая часть дома (2-й этаж), мы не видели. Китаец, который пригласил нас осмотреть дом, сказал, что туда пройти нельзя, так как там помещается его больной отец.

Из большого hall, обставленного крайне безвкусно, шла широкая мраморная лестница во второй этаж - в жилые комнаты. Рядом же с лестницей очень широкая дверь открывалась в обширную парадную комнату с большими окнами и хорами. Китайцы нам объяснили, что в этой комнате, рядом с которой было еще две небольших гостиных, принимаются гости. Из этой же комнаты имеется выход в сад, разбитый до берега моря.

В саду две большие беседки в китайском стиле, приспособленные под столовые. От берега проведена в бухту довольно длинная как бы дамба, в конце которой большая беседка, опять-таки представляющая из себя обширную, богатую и безвкусную столовую. Поразило нас то, что на дамбе, по пути к столовой, на самом видном месте устроено два W. С. Общее впечатление, что это, скорей, какой-то богатый загородный кабак, а не частный дом.

По-видимому, китаец недавно разбогател, не пожалел денег на устройство "роскошного" помещения, а какой-нибудь ничего тоже не понимающий подрядчик соорудил ему что-то невероятное.

Но что меня удивило больше всего, это то, что китаец-доктор, производивший вполне культурное впечатление и, по-видимому, многое видевший, хотя бы в Шанхае, как бы хвастался перед нами, что его соотечественник имеет такое прекрасное поместье. В музее отдохнули от китайского дома.

Музей действительно богатый. Имеются отделы: этнографический, старинного оружия, фауна Малайского полуострова, Борнео и Суматры; красота и разнообразие большие (от слона, тигра, кабана, гориллы - до самых маленьких зверьков и пташек); богатейший отдел змей; морской отдел (рыбы, черепахи, кораллы и пр.); всевозможные ткани, одежды и вышивки; отдел бабочек.

[96]

Чтобы подробно осмотреть этот музей, нужно не меньше недели. Мы же просто его обежали и к 4 часам дня вернулись на пароход.

Из зверей, представленных в музее, меня больше всего поразил экземпляр дикого кабана. По размерам вроде быка, щетина почти белого цвета; очень большая голова с громадными клыками. Просто какое-то чудище.

В 5 часов дня пароход отошел. Шли по узкому проходу среди очень красивых берегов и островов. Видели довольно большое малайское селение, устроенное на сваях над водой.

Весь путь от пристани до выхода в более расширенное место пароход сопровождался несколькими десятками выдолбленных из дерева душегубок (пирог), но не таких, как наши, а очень изящных и, по-видимому, очень устойчивых на воде. В каждой такой лодчонке сидело по полуголому малайцу, поразительно ловко работавшему одним веслом и дававшим своим лодкам большую скорость. Они выпрашивали деньги и, когда их им бросали, ныряли за ними с лодок и затем, вскочив обратно в лодку, опять неслись рядом с пароходом.

17 марта. Море спокойное. Небо облачное и нежарко. Проходим Малаккским проливом; периодически встречаются небольшие, покрытые густой растительностью острова.

К 7 часам утра 18-го должны быть в порту Belawan на северо-восточной оконечности острова Суматры. Предполагают простоять довольно продолжительное время, так как ожидается погрузка большой партии табака.

Едущий на пароходе немецкий доктор, по словам других немцев, довольно видный коммунист; он был в советской России, побывал в Китае и теперь возвращается в Германию. Говорят, что за ним на пароходе установление наблюдение, дабы он не вздумал вести пропаганду среди команды.

18 марта. В 6 часов утра вошли в реку и к 7 часам утра подошли к пристани Belawan-а. Река довольно узкая (не более полуверсты), но настолько глубокая, что даже при океанских отливах пароходы свободно подходят к Belawan-у- Кой-где по берегам видны редкие домики на сваях - жилища рыбаков. Оба же берега, насколько хватает глаз, покрыты тропическими джунглями, подходящими вплотную к реке. Вид общий очень красив.

Город Belawan, собственно, небольшое селение, обслуживающее порт с пакгаузами и пристанями.- Этот город является как бы портом городу Меданг, отстоящему от берега верст на 15 на острове Суматра - в центре табачных плантаций. Туда ведет от Belawan-а железная дорога. Это датская колония.

Город Belawan грязный и неинтересный. В 9 часов утра нас несколько человек поехали на автомобиле в Меданг. Шоссе хорошее; тянется среди тропического леса, наполовину состоящего из различного сорта пальм. До города Меданг мы проехали через три малайских селенья. Тип построек тот же, что в Маниле и около Сингапура, но живут здесь малайцы много бедней и грязней.

Меданг - маленький, очень чистенький городок. Состоит он из двух частей: деловой и промышленной (банки, конторы, лавки и пр., а также официальные здания) и другой, дачного характера, где расположены отдельные усадьбы (в зелени, садах и цветах), где живет более зажиточная часть населения. Как в городе, так и в селениях, кои мы проехали, несколько интересных буддийских храмов и несколько старых мечетей. Население - преимущественно малайцы, но есть довольно много китайцев и индусов.

Весь этот район (окрестностей города Меданг) представляет главный интерес своим тропическим лесом, местами еще совершенно девственным. Табачные плантации, конечно, никакого интереса не представляют (с точки зрения простого туриста).

Дамы с парохода приехали в Меданг покупать всякие вышивки. Этим, говорят, славится весь этот район. Вышивки есть на шелку и на полотняных тканях.

[97]

Вечером из-за массы москитов и всякой мошкары все садятся на пароходы с закрытыми иллюминаторами.

Сегодня первый день действительной жары.

19-22 марта. Море все время было удивительно спокойно. Жары особенной не было. Почти все время было облачно и дул легкий ветерок.

Наконец коммунист пробовал "объединиться" с матросами; но что-то скоро вернулся и на чей-то вопрос, успешно ли он беседовал, мрачно ответил: "Они все монархисты".

Один из пассажиров 1-го класса заболел, и так как судовой врач нашел, что положение больного очень серьезно, он пригласил на консультацию русского (поляка) врача, который едет с нами. Это приглашение вызвало бурю негодования среди трех немецких врачей-пассажиров (один из них коммунист).

Приглашенному врачу судовой врач сказал, что он не хочет иметь дела со всякой социалистической и коммунистической сволочью, а потому своих компатриотов и не пригласил.

Больной быстро стал поправляться, и надежда врача-коммуниста (который, как говорят, считается очень хорошим врачом) посрамить врача-монархиста не оправдалась.

По вечерам любуемся светящимися медузами и светящими моллюсками, которые, как электрические лампы самых различных размеров, ярко горят в воде.

23 марта. В 9 часов утра подошли в Коломбо. При санитарной проверке оказалось, что один из пассажиров 1-го класса подозрителен "по оспе". Англичане сначала хотели нас поставить на двухнедельный карантин, но затем смилостивились и ограничились тем, что больного отправили в госпиталь на берег, а всем пассажирам и команде решили сделать прививку оспы.

Я, как "матерый беженец", испытавший эту операцию за свои странствования с 1920г. уже несколько раз, отнесся к этому спокойно, но американцы, англичане, датчане, немцы и пр. "иностранцы" отнеслись к сей мере с негодованием и возмущением. В конце концов, покричав и поволновавшись, все покорно пошли на прививку. Вся эта операция продолжалась почти до 3 часов дня, а затем англичане разрешили съехать на берег.

Порт Коломбо искусственный, огражден молом. По размерам мне показался очень небольшим, много меньше Новороссийского.

Торговая часть города ничего интересного не представляет. Зато туземная часть (сенгалевская) очень красива и красочна, прямо сказка. Побывали в двух буддийских храмах. Чрезвычайно красива толпа на улицах. Фигуры сенгаленцев вылиты как из бронзы.

Везде богатая растительность, главным образом мимозы, пальмы и магнолии. Всюду цветы, и очень разнообразные. Какие-то громадные деревья были тоже покрыты желтыми цветами типа кувшинчиков.

Часть города, где живут англичане, очень хороша. Отдельные коттеджи все в цветах и зелени. Всюду устроены теннисы, площадки для крокета, футбола и пр. Имеется великолепный скаковой круг. Вообще умеют хорошо устраиваться просвещенные мореплаватели. Живут хорошо.

Успели посмотреть окрестности города, проехав вдоль берега моря к так называемой Лавинии. Там великолепный пляж (было много купающихся); ресторан на возвышенном месте, откуда очень хороший вид; кругом красивый парк.

На обратном пути, в ожидании катера на пароход, примазался к богатой американке, которая в обществе нескольких своих знакомых пошла в магазины купить изделий из слоновой кости, материи и вышивки. Когда мы вошли в магазин, бывший с нами доктор (русский-поляк), обращаясь ко мне по-русски, сказал: "генерал". Хозяин магазина, показывавший вещи американке, бросился ко мне и, обращаясь на довольно приличном русском языке, спросил: "Вы - правда, русский, и русский генерал?" После моего утвердительного ответа он что-то сказал бронзовому мальчишке, тот куда-то пропал и через несколько минут я был окружен несколькими аборигена-

[98]

ми, говорившими: "Карош русский; ух как карош"; "Давно не видел настоящий русский" и т. п. Все зазывали к себе в лавки, и мне в конце концов пришлось от них просто сбежать.

Это показывает, что много в Коломбо истрачено русских денег, если так обрадовались русскому и оказалось несколько человек, умевших изъясняться по-русски. Там же один старик мне объяснил, что все торговцы старались научиться говорить по-русски, так как самый лучший покупатель и самый лучший человек был "русский".

Утром 24-го тронулись дальше. Предстоял непрерывный переход в течение семи дней и остановка будет только перед входом в Черное море.

Что покажет дальше Индийский океан, не знаю, но пока (25 марта) очень тихо, нет качки, но и нет обещанных нам развлечений в виде различных морских чудищ (акул, больших летучих и светящих рыб и пр.).

24-29 марта. Море удивительно спокойно; нет никаких признаков волны. Температура вполне сносная, а по вечерам даже прохладно. Кроме летучих рыбок и дельфинов ничего не видели. Один только раз около парохода выскочила какая-то очень большая рыба, но какая, никто сказать не мог. По вечерам любовались светящимися моллюсками и крупными светящимися медузами. Местами вода вокруг парохода сплошь светилась; получалось впечатление, что в воду погружены крупные электрические фонари.

Пища давалась в нашем "mittel Klasse" простая, но сытная, и все были так голодны, что все казалось вкусным. С удовольствием я уничтожал и холодные немецкие супы; особенно мне понравился суп из сушеных абрикосов.

29 марта подошли к Африке и вошли в Аденский залив (Баб-эль-Мандебский). Рано утром 31-го будем в Периме (около Адена), где будем брать нефть.

По приглашению помощника капитана я, под его руководством, осмотрел всю пароходную машину. Я прежде никогда не видел устройства нефтяного отопления на больших пароходах. Я пришел в восторг от порядка и чистоты во всех машинных отделениях.

Во время перехода от Коломбо к африканскому берегу, как-то днем, на пароходе была произведена тревога: в море был брошен по приказанию появившегося на палубе капитана буек, раздался крик "человек за бортом", сигнал тревоги, и началось приготовление к спуску двух шлюпок.

Пароход положил на борт руля и пошел к буйку, приближаясь к нему по кругу. Шлюпки были чрезвычайно быстро приготовлены к спуску и по команде помощника капитана спущены на воду (в каждой шлюпке, кроме гребцов и рулевого, было по офицеру). Шлюпка, первая подошедшая к буйку, его выловила и затем они вернулись к пароходу, медленно двигавшемуся рядом, и быстро были подняты наверх.

Пароход положил на борт руля и пошел к буйку, приближаясь к нему по кругу. Шлюпки были чрезвычайно быстро приготовлены к спуску и по команде помощника капитана спущены на воду (в каждой шлюпке, кроме гребцов и рулевого, было по офицеру). Шлюпка, первая подошедшая к буйку, его выловила и затем они вернулись к пароходу, медленно двигавшемуся рядом, и быстро были подняты наверх.

Когда после маневра нашего немецкого парохода ко мне подошел помощник капитана и спросил меня: "Какое ваше впечатление?", я не удержался и сказал: "Мое впечатление, что это не коммерческий пароход, а военный транспорт". Он улыбнулся и ответил: "Вы почти правы. Все наши

[99]

офицеры, начиная с командира, морские офицеры, а команда - все матросы с бывших военных кораблей и набраны после тщательной проверки. Среди них коммунистов и социалистов нет... Может быть, это покажется странным, но наше социалистическое правительство предоставляет нам полную свободу по подбору людей и знает, что любых расхлябанных и склонных не к работе, а к митингам мы на пароходы не возьмем".

30 марта. Море так же спокойно. Вышли на "большую дорогу" и чуть ли не через каждые полчаса встречаем пароходы. Океаны кончились, и предстоит, как говорят, очень душный и неприятный переход по Красному морю.

Пароход наш полон миссионерами. Характер их различный. Два старика немца-миссионера держат себя в стороне от других. По воскресеньям служат и стараются влиять на пароходные нравы, но явно безуспешно.

Три миссионера-датчанина очень серьезны, очень ко всем внимательны, держат себя чрезвычайно скромно.

Два католика с явным презрением относятся к другим миссионерам и держатся совершенно особняком.

Несколько американцев-миссионеров (кажется, есть и методисты и баптисты) и американский доктор при какой-то американской миссии, со своими многочисленными сыновьями (зовут их на пароходе "христианскими мальчиками") ведут себя очень бурно, занимаются спортом, купаются в бассейне, устроенном на палубе, кувыркаются в воде через головы и пр. Раздают пассажирам карточки с призывом ежедневно молиться, не ругаться и пр.

Немцы относятся к ним очень сдержанно, а один немец даже сказал: "Какие они там миссионеры, они все почти только закамуфлированы под христиан (особенно баптисты), а в действительности американские евреи, делающие в Китае хорошие коммерческие дела".

Вечером 29 марта две жены американских миссионеров (очень эффектные, седовласые американки) вместе со своими взрослыми сыновьями (кажется, пять "мальчиков"; младшие дети в этом участия не принимали) оделись в роскошные китайские халаты (на дамах было что-то вроде старинных русских шушунов), обходили пассажиров и говорили, что эти костюмы будут разыгрываться в лотереи. Но, кажется, эта затея успеха не имела, так как цены на вещи были назначены очень высокие (от 150 до 200 американских долларов). Немец, говоривший про "камуфляж", злорадствовал: "Вот видите, я не даром их назвал американскими евреями. За вещи, которые, как я хорошо знаю, стоят 30-50 американских долларов, они хотят получить в 5-6 раз больше... Настоящие янки. Вся их миссионерская деятельность направлена главным образом на то, чтобы скорей разбогатеть".

Едет еще на пароходе курьезный датский миссионер (на вид лет 60), который всем по очереди рассказал, что два года тому назад он потерял в Шанхае жену. Оставшись с четырьмя детьми, он женился вторично в Шанхае, но опять овдовел, и умерли все его дети. Что теперь он списался со своими родственниками в Дании, чтобы опять жениться, так как миссионеру без жены быть невозможно.

31 марта. В 7 часов утра подошли к острову Перим. Это угольная и нефтяная английская станция. Остров без единого деревца и имеет крайне печальный вид. Жить на нем невесело.

На пароход прибыла целая стая чернокожих. Продают страусовые перья, боа из страусовых перьев, челюсти акул, пилы от рыбы-пилы, кораллы и пр. До живых козочек включительно.

Простояли 4 часа. Набрали нефть и пошли дальше. До порта Судан переход был отличный.

2 апреля. В 8 часов утра к пристани Порт-Судан. Городок очень невзрачный. Растительности почти нет. Жители - служащие в порту англичане, небольшой английский гарнизон, служащие на железной дороге и туземцы, преимущественно обслуживающие порт. Имеется небольшой базар и ряд довольно жалких лавок. Из местных (то есть вообще африканских)

[100]

произведений торгуют главным образом шкурами диких зверей и слоновой костью (конечно, и изделиями из слоновой кости).

Интересны типы туземцев: от светло-бронзовых до совершенно черных включительно. Больше всего сомалийцев. Чернокожие красавицы с браслетами и кольцами на руках и ногах. Лица изукрашены бороздами (шрамами) по щекам и на лбу. В носах или небольшие кольца, или целые браслеты. Вид отвратительный.

Порт-Судан- главным образом военно-политический английский порт. Он связан железной дорогой с главными пунктами Судана и Египтом. Таким образом, даже в случае затруднения воздействовать на Египет через Александрию англичане имеют возможность в любую минуту оказать давление с юго-востока, что стороны Порт-Судана. Оборудован порт хорошо и приспособлен для быстрой выгрузки больших тяжестей и одновременной разгрузки не меньше восьми больших транспортов.

В 10 часов вечера, приняв для Генуи тысячу тонн картошки, двинулись дальше.

4 апреля проходим мимо Синая.

5 апреля рано утром подошли к Суэцу. На берег публику не выпускали. Судя по тому, что было видно с парохода, ничего интересного Суэц не представляет.

После трехчасовой стоянки двинулись в Суэцкий канал. Канал (протяжение 125 миль) - очень интересное сооружение; сам по себе он узок (так что при встрече судов один из пароходов должен подтягиваться к берегу и пропускать другой), за исключением двух-трех мест, где канал расширяется в виде озер. При пропуске очень больших судов они в узких местах канала не встречаются.

Аравийский берег на всем протяжении канала- голая пустыня. Африканский берег покрыт довольно частыми оазисами с довольно богатой растительностью; видно, что много пресной воды.

Вечером 5 апреля подошли к Порт-Саиду.

Я на берег не съезжал. По-видимому, ничего интересного Порт-Саид не представляет, а за один провоз на ялике до берега брали по шиллингу с человека и столько же обратно.

В 12 часов ночи двинулись дальше и вышли в Средиземное море. Началась Европа.

В Генуе я с парохода прошел прямо на вокзал и через какой-нибудь час уже отправился по железной дороге в Ниццу.

В Париже я был 15 апреля.

Великий князь Николай Николаевич предложил мне остаться в Париже для выполнения работ, которые он предполагал мне поручить. Я согласился, но просил разрешения проехать на некоторое время в Нью-Йорк, чтобы на месте закончить кой-какие свои дела и попрощаться с теми из членов моей семьи, которые не могли бы переехать в Париж.

В половине мая, через Шербург, я отправился в Нью-Йорк.

Попав в Нью-Йорк, я этим завершил свое кругосветное путешествие.

В конце июня 1925 г. я вновь оставил берега Америки и, на этот раз, вероятно, навсегда.

[101]