Русская армия в Первой мировой войне
Архив проекта -> Лукомский А.С. Очерки из моей жизни -> Вопросы Истории, №5, 2001
Русская армия в Великой войне: Лукомский А.С. Очерки из моей жизни


ОЧЕРКИ ИЗ МОЕЙ ЖИЗНИ
(Продолжение. См. Вопросы истории, 2001, №№ 1-4.)


Характеристика начальствующих лиц Киевского военного округа и некоторых офицеров Генерального штаба

Как я уже сказал, я после окончания Академии Генерального штаба попал в Киевский военный округ в 1897 году.
Годы 1897-1900 могут считаться кульминационными годами М. И. Драгомирова как командующего войсками. Все главное, в смысле постановки в округе воспитания и обучения войск, а также в смысле подготовки к войне, было сделано. Киевский военный округ бесспорно был первым округом во всей России; он являлся образцом, по которому равнялись. Михаилу Ивановичу Драгомирову оставалось только несколько улучшать достигнутые результаты или поддерживать на должной высоте то, что было достигнуто.
Подбор Драгомировым ближайших сотрудников (начальник штаба, генерал-квартирмейстер, начальник военных сообщений, дежурный генерал и начальники окружных довольствующих учреждений - артиллерийского, инженерного, интендантского, санитарного, ветеринарного) был отличный. Насколько было возможно по условиям крайне консервативно-бюрократического принципа старшинства, был подобран и состав старшего командного состава в войсках округа.
Начальник штаба округа генерал-лейтенант Евгений Станиславович Шимановский был образцовым начальником штаба, фанатично преданным долгу и службе и прекрасно знавшим и умевшим неуклонно проводить в жизнь требования Драгомирова.
Для нас, офицеров Генерального штаба, генерал Шимановский был суровым учителем, но в то же время под маской суровости он был человеком крайне доброго сердца и помогал всем, чем только мог.
Генерал-квартирмейстер генерал-майор Николай Владимирович Рузский был блестящим и знающим офицером Генерального штаба. В часы службы он был строгий начальник, а вне службы добрый приятель, готовый весело провести время за бутылкой хорошего вина. Как генерал-квартирмейстер он блестяще руководил работами своего отдела, и генерал-квартирмейстерская часть была для нас, молодых офицеров, прекрасной школой. К полевым поездкам и военным играм мы всегда подготовлялись самым серьезным образом, чтобы не ударить лицом в грязь и не оскандалиться перед начальником штаба или генерал-квартирмейстером.
Начальник военных сообщений генерал-майор Мартсон (впоследствии командующий войсками Виленского военного округа) был очень скромный
[95]
и очень дельный работник. Вне службы он был, как и Н. В. Рузский, добрым приятелем.
Дежурный генерал генерал-майор Фролов (впоследствии дежурный генерал Главного штаба) был менее одаренный, чем Рузский и Мартсон, но был очень знающим и добросовестным работником и блестящим дежурным генералом.
При подобном подборе своих ближайших помощников Драгомиров мог быть действительно спокоен за правильное направление дела.
В характеристике офицеров Генерального штаба я остановлюсь только на тех, кои впоследствии чем-либо выдвинулись или заслуживают того, чтобы их чем-либо особенным отметить.
Старшим адъютантом строевого отделения был полковник барон Сергей Эрнестович Бэр. Человек, по существу, недалекий, но честный немец, чрезвычайно аккуратный, пунктуальный и отлично знающий свое дело. Я пробыл в его отделении, будучи прикомандированным к Генеральному штабу, в течение нескольких месяцев и под его руководством изучил вопросы по строевой подготовке и службе войск округа, а также штабную работу, к этому отделу относящуюся.
С. Э. Бэр с должности старшего адъютанта строевого отделения в штабе Киевского военного округа был назначен начальником 4-го отделения Главного штаба (по личному составу). Затем он был командиром Ровненского пехотного полка и дежурным генералом штаба Приамурского военного округа. Во время мировой войны он командовал бригадой. Дальше его судьбы я не знаю.
Старшим адъютантом отчетного отделения был полковник Иван Николаевич Толмачев. По виду он был довольно лохматый и неряшливо всегда одетый. Мы прозвали его "шваброй". В отчетном отделении сосредоточивались работы по изучению армий вероятных противников и их театра военных действий, работы офицеров Генерального штаба, производство съемок, полевых поездок, организация военных игр. В этом же отделении сосредоточивались вопросы по ведению личным составом Генерального штаба в округе и аттестации офицеров Генерального штаба.
Из этого перечня видно, что старший адъютант отчетного отделения, являвшийся докладчиком у генерал-квартирмейстера по вопросам службы Генерального штаба и по его личному составу, был лицом крайне ответственным. У нас сложилось мнение, основанное на ряде фактов, что И. Н. Толмачев был небеспристрастным докладчиком, был часто недоброжелательным по отношению к офицерам Генерального штаба и докладывал генерал-квартирмейстеру такие факты, которые можно было и не докладывать. Толмачева мы все терпеть не могли.
Отрицательные качества Толмачева сглаживались умным и крайне доброжелательным генерал-квартирмейстером - Н. В. Рузским. Но если б генерал-квартирмейстер был менее умный и порядочный человек, Толмачев мог бы наделать много гадостей.
Впоследствии Толмачев получил Бендерский пехотный полк. В 1905 г., будучи с полком на Кавказе, он, по-видимому, действовал решительно при подавлении восстаний, обратил на себя внимание министра внутренних дел и был назначен одесским градоначальником. В Одессе, в качестве градоначальника, он оказался более чем слаб. Прошумев некоторое время в Одессе в качестве "жидоеда" и покровителя городского головы Пеликана и Союза русского народа, он как-то быстро завял, был убран с должности одесского градоначальника, и этим, в сущности, закончилась его карьера.
Старшим адъютантом мобилизационного отделения и моим первым учителем по мобилизационному делу был полковник Колоколов, представлявший из себя довольно интересный тип. Мобилизационное дело он знал великолепно, обладал удивительной памятью и был чрезвычайно работоспособен. Обладая крепким физическим здоровьем, он мог, не отрываясь, в буквальном смысле этого слова, просиживать за работой 48 часов. Был случай, когда без сна и почти без пищи он проработал трое суток, и исполненная им работа была признана образцовой таким требова-
[96]
тельным и придирчивым начальником, каким был начальник штаба генерал Шимановский. Колоколова все любили за его доброту, отзывчивость и готовность помочь чем только мог всякому, кто только к нему ни обращался. Товарищ он был удивительно милый, готовый за всякого заступиться, всякого вызволить из беды.
Скромен он был чрезвычайно. Стремился всегда оставаться в тени. Если начальство его хвалило, он всегда конфузливо заявлял, что, мол, это не он, а такой-то или ему помог исполнить работу, или дал такой-то совет.
Впоследствии мы узнали, что он помогал каким-то вдовам и каким-то сиротам, но об этом он никогда никому не говорил.
Несмотря на свою чрезвычайную скромность, он обладал редкими качествами: у него было много гражданского мужества; он никогда не боялся взять ответственность на себя.
Наряду с этими положительными качествами он имел и серьезное отрицательное качество: он пил запоем. Случалось это сравнительно редко- раз в два или три месяца, но период запоя тянулся 7-10 дней, и на это время он совершенно выбывал из строя. Когда он присылал мне, как своему помощнику, ключи от секретной кассы- я знал, что период запоя начинается.
Во время запоя он обыкновенно запирался у себя на квартире и не скандалил. Но если во время запоя попадали к нему его более буйные приятели (полковники Глинский и Рейс - о которых скажу ниже), то дело принимало иной оборот, и требовалось вмешательство приятелей, чтобы утихомирить компанию и водворить ее по домам. Одни раз генералу Рузскому едва удалось умилостивить генерала Шимановского, настаивавшего на увольнении Колоколова со службы. Дело было летом. Колоколов с К° "закутил" в ресторане на "Трухановом" острове на Днепре против Купеческого киевского сада. Было уже поздно. Военный оркестр, игравший в ресторане, собрался домой. Колоколов запротестовал. Музыканты сыграли еще одну-две вещи и стали укладывать инструменты. Колоколов появился около оркестра, приказал разобрать инструменты, построил команду и заявил: "Раз хотите домой, то поведу вас я. Марш за мной!"
После этого он двинулся к реке и... пошел в воду. Музыканты замялись, но на его окрик пошли за ним. Он приказал играть марш и двинулся дальше. Кто-то из публики стал кричать, что он перетопит музыкантов. На это Колоколов ответил: "Я иду впереди и утону прежде, чем захлебнется кто-либо из идущих за мною жидов".
К счастью, среди публики оказался командир полевого жандармского эскадрона полковник Веньяшев, большой друг Колоколова и человек колоссальной силы, который бросился в воду и вытащил не умевшего плавать и уже начавшего "пускать пузыри" Колоколова... Музыкантам Колоколов дал 25 рублей и отпустил домой.
Рузскому стоило больших усилий отстоять Колоколова и уговорить генерала Шимановского простить его и на этот раз.
Вскоре после этого Колоколов получил Архангелогородский полк, которым прокомандовал, кажется, два года, и умер от воспаления легких. Как командир полка он был очень слаб.
Ближайшими приятелями Колоколова были полковники Глинский и Рейс, старшие адъютанты управления военных сообщений. Оба были очень знающими офицерами Генерального штаба, хорошими работниками, но любили сильно и часто выпить. Особенно был подвержен этой слабости Глинский, который к тому же был "буен во хмелю". Глинский все же был только рядовой хороший офицер Генерального штаба, а потому все более и более учащавшиеся его кутежи и скандалы должны были привести к каким-либо крупным для него неприятностям. Его часто спасало заступничество его начальника генерала Мартсона, но Шимановский в конце концов потребовал удаления Глинского из штаба округа. Только болезнь, а затем и уход с должности начальника штаба генерала Шимановского спасли Глинского в том смысле, что, хотя он и ушел из штаба округа, но был назначен начальником штаба 33-й пехотной дивизии в том же Киеве.
[97]
Летом 1900 г., будучи начальником штаба 33-й пехотной дивизии, Глинский напился на полковом празднике 131-го пехотного Тираспольского полка и решил ехать продолжать кутеж в город. Солдату-кучеру было кем-то приказано объехать вокруг лагеря и привезти Глинского к его же бараку. Предполагалось, что он спьяна не разберет, куда его привезли, и можно будет водворить его в постель. Но Глинский "разобрал" и, обозлившись, ударил кучера кулаком в физиономию.
На другое утро солдат пришел на кухню корпусного командира генерала Водара жаловаться своему приятелю - денщику генерала. Денщик, подавая чай корпусному командиру, сказал: "А на кухне у меня сидит мой приятель, которому вчера кто-то из господ офицеров разбил морду. Он бедный плачет, но не хочет говорить, кто его побил".
Генерал Водар прошел на кухню и стал расспрашивать солдата, который, как потом выяснилось, умышленно расцарапал себе лицо и вымазал его кровью. Хитрый солдат сделал вид, что страшно испугался, увидев командира корпуса, сначала не хотел говорить, кто и за что его ударил, но, на требование Водара сказать правду, подробно все рассказал. Водар обозлился, вызвал начальника штаба корпуса и приказал назначить расследование и дать делу законный ход.
Для Глинского, конечно, это грозило судом и концом всякой карьеры. Он бросился к генерал-квартирмейстеру генералу Рузскому и умолял его спасти.
В это время было получено распоряжение из Петербурга о командировании в Маньчжурию (началось боксерское восстание) трех офицеров Генерального штаба, желающих туда ехать. В числе желающих и предназначенных ехать в Маньчжурию был я.
Рузский поехал к Водару, и после долгих разговоров было решено, что если Глинский немедленно уедет в Маньчжурию, то вся история будет замята. После этого Рузский вызвал меня и попросил меня отказаться от поездки в Маньчжурию в пользу Глинского. Я согласился, и Глинский на следующий же день уехал из Киева. Впоследствии я слышал, что Глинский, произведенный в генерал-майоры, сильно пьянствовал в Маньчжурии, а затем и в Варшавском округе, где служил после русско-японской войны. Дальнейшую его судьбу я не знаю.
Приятель и собутыльник Глинского полковник Рейс был человеком исключительно талантливым и широко образованным. Он великолепно знал иностранные языки. Генерал Шимановский его очень ценил за прекрасное знание устройства австро-венгерской армии и австро-венгерских железных, шоссейных и грунтовых дорог. В этой области он был ходячей энциклопедией.
Благодаря его ловкости, уму и отличному знанию немецкого и венгерского языков ему удалось выполнить целый ряд очень смелых и рискованных заданий, связанных с рекогносцировками в Карпатах и районе передового австро-венгерского театра военных действий. Но однажды поездка с рекогносцировочной целью не удалась, хотя Рейс и его спутник, полковник Новицкий, отделались очень дешево. Было нами получено сведение о прокладке второго пути на перевальном через Карпаты участке одной из австро-венгерских железных дорог. Проверить это сведение через агентов не удалось. Рейс предложил Шимановскому командировать его и полковника Новицкого. Шимановский согласился. Поездка была обставлена самым секретным образом. Оба полковника получили паспорта на каких-то гражданских чинов. Они решили доехать до перевальной станции, пойти в буфет, пропустить поезд и в ожидании другого поезда, что-то через 4-5 часов, пойти погулять и выяснить интересующий их вопрос.
Все шло хорошо. Доехали до намеченной станции. Пошли в буфет. Заказали кофе и расположились за столиками. Прошли 12 или 15 минут остановки поезда, и они, якобы взволнованные, бросились на перрон к отходящему поезду, но... какой-то тип преградил им дорогу и вежливо попросил вернуться на станцию, где их провели в какую-то комнату и объявили, что они арестованы впредь до особого распоряжения. "Часа через три
[98]
им объявили, что вещи, ими забытые в поезде, будут к вечеру доставлены на станцию, а они - утром на следующий день, под конвоем - будут отправлены обратно на русскую границу. Рассуждать не приходилось. Когда на другой день их отпустили с пограничной австро-венгерской станции, сопровождавший их господин сказал: "Для вашего сведения, мне поручено вам передать, что австро-венгерским властям известны ваши фамилии и то, что вы оба - офицеры Генерального штаба. На этот раз вас решено просто выдворить вон с нашей территории, но если вы опять попытаетесь производить у нас разведки, то в лучшем случае попадете в тюрьму".
Рейса Шимановский старался наставить на пусть истины, уговаривал его перестать пить, но ничего не помогло, и, слабый здоровьем, Рейс очень быстро сгорел и умер. Упомянутый выше полковник Новицкий был очень интересным типом. Когда я был назначен в штаб округа, Новицкий (в чине подполковника) был помощником старшего адъютанта отчетного отделения (помощником у Толмачева). Затем он был, после ухода Толмачева, старшим адъютантом. Новицкий был хорошо образован, отлично владел иностранными языками, великолепно знал все данные об Австро-Венгрии и ее армии и был удивительно работоспособен. Характера он был очень прямого и был очень резок. Считал нужным откровенно бороться со всякой ложью, незаконностью и всяким лицемерием. Но был сам чрезвычайно вспыльчив, пристрастен к людям, а потому часто и несправедлив. Думая, что заступается за правду и за "обиженных", зачастую именно стоял горой за неправду и за обидчиков... Был большим другом генерала фон Ренненкампфа, командовавшего в то время Ахтырским полком.
Характер Новицкий имел отвратительный. Насколько знаю, только с одним Ренненкампфом он никогда не ссорился. Про него, кажется, Рузский выразился так: "Новицкий совершенно не приспособлен к общественной жизни. Жить и работать с людьми он не может, но чрезвычайно способен. Жаль, что его нельзя отделить от людей и пользоваться его работой, держа его в клетке. Новицкий как начальник будет несносен. Далеко не пойдет, так как наверно сломает себе шею".
В штабе Киевского округа Новицкий был живой энциклопедией. Обладая колоссальной памятью и будучи широко образованным, он был лучшим исполнителем сложных работ. Все касающееся Австро-Венгрии и ее армии он знал великолепно. На этой почве, я помню, произошла драма между ним и начальником штаба Шимановским.
Во время одной из военных игр Шимановский спросил кого-то из офицеров Генерального штаба об организации австро-венгерской артиллерии. В ответе офицера Шимановский усмотрел какую-то ошибку и сделал резкое замечание. Офицер обиделся и ответил: "Ваше Превосходительство, только сегодня я узнал от полковника Новицкого изменение в организации австро-венгерской артиллерии и вам сделал доклад на основании этих новых данных". Шимановский приказал позвать Новицкого. "Вы сказали капитану N. о том-то?" - "Да, Ваше Превосходительство, это я сказал". - "Как вам не стыдно, будучи старшим адъютантом отчетного отделения, не знать организации армии нашего вероятного противника! Я вами недоволен. Можете идти".
Обиженный Новицкий хотел что-то сказать, но Шимановский повернулся и сам ушел из комнаты.
Новицкий почувствовал себя страшно оскорбленным. Он только накануне получил сведения о некоторых изменениях в организации австрийской артиллерии, доложил об этом генерал-квартирмейстеру и познакомил с полученными данными собравшихся на военную игру офицеров. По-видимому, Рузский не успел или забыл доложить об этих изменениях Шимановскому.
Новицкий пошел в свой служебный кабинет, написал прошение на Высочайшее Имя об увольнении со службы по домашним обстоятельствам, дал его переписать писарю "пером рондо", подписал и понес к Рузскому. Рузский его внимательно выслушал, начал было возражать против приня-
[99]
того Новицким решения, но, встретив упорное сопротивление и зная характер Новицкого, сказал: "Хорошо, я передам ваше прошение начальнику штаба". Затем, как бы неловким движением, Рузский опрокинул чернильницу и чернило залило прошение. "Простите мою неловкость, но в таком виде давать прошению ход нельзя; возьмите его и прикажите переписать. Сегодня я занят, а вы мне его принесете завтра в 12 часов дня".
Рузский сейчас же доложил Шимановскому, и на другой день, в 11 часов утра, когда все собрались для продолжения военной игры, Шимановский вызвал Новицкого и в присутствии всех перед ним извинился. Инцидент был исчерпан.
Когда Новицкий был назначен начальником штаба 11-й кавалерийской дивизии, начальником которой был немец, кажется, фон Бадер, говоривший по-русски с сильным немецким акцентом, между начальником дивизии и его начальником штаба начались непрерывные недоразумения, некоторые из которых начинали принимать очень острый характер. Оба они возненавидели друг друга. Начальник штаба округа решил перевести Новицкого на другое место; представление в Петербург было сделано, но разразился новый, невероятный скандал.
Получены были телеграммы и от Бадера и от Новицкого, что они ходатайствуют об увольнении в отставку. В Луцк был послан генерал для производства расследования. Оказалось, что во время доклада Новицкого Бадеру последний внезапно пришел в раж и, схватив чернильницу со стола, запустил ею в своего начальника штаба; чернильница Пролетела мимо...
Полковник Новицкий при расследовании дела показал, что у него с Бадером сложились действительно очень скверные отношения, но почему запустил Бадер в него чернильницей, он совершенно недоумевает: при этом докладе у него никаких недоразумений с начальником дивизии не было, что он держал себя совершенно корректно и совершенно не понимает, что случилось с начальником дивизии. Что он, Новицкий, не имея возможности вызвать на дуэль своего начальника дивизии, хочет выйти в отставку, чтобы потребовать от Бадера удовлетворения.
Бадер подтвердил, что на докладе, окончившемся "чернильницей", Новицкий был действительно вполне корректен, но что "выражением своего лица он выказывал мне такое презрение, что я не выдержал и пустил в него чернильницей". Бадер заявил, что он сам не понимает, как все это случилось, но признает, что он виноват и не может оставаться на службе в роли начальника дивизии.
В результате Бадер был уволен со службы по прошению, а Новицкий переведен в Главное управление Генерального штаба на чисто кабинетную работу. Затем, года через полтора, Новицкий получил Иркутский гусарский полк. Начались опять скандалы. Он якобы хотел искоренить обычаи, по которому командир полка, заведующий хозяйством и командиры эскадронов питались от "фуража", заготовляемого "хозяйственным способом.
Начальник дивизии пошел против Новицкого. Он принужден был переменить полк, но опять недоразумения на хозяйственной почве вызвали ряд новых столкновений с начальством; он вышел в отставку, поселился в своем имении и скоро умер.
Мы его жалели как хорошего, по существу, человека. Его история оттенила бывший недочет в нашей армии: всех офицеров Генерального штаба пропускать нормально через строевой стаж. Новицкий же принадлежал к категории людей, которых и на выстрел нельзя было подпускать к строевым частям и штабам. Такими надо было пользоваться только как канцелярскими работниками в высших штабах (не ниже штаба округа) или давать им научные работы.
Вспоминаю полковника Алексея Евгениевича Гутора. Он попал в штаб Киевского военного округа на должность старшего адъютанта отчетного отделения после Новицкого. Очень ласковый, заискивающий у начальства и сослуживцев, он не пришелся ко двору. Мы его невзлюбили. Способностей он был средних, но в работе очень аккуратный и старательный. Отличительной чертой его характера было полное отсутствие гражданского
[100]
мужества. Начальства (начиная с генерал-квартирмейстера) он боялся страшно. Последующее показало, что, по-видимому, он принадлежал к той категории людей, которые боялись палки капрала больше, чем неприятельской пули. Во время японской войны он получил Георгиевский крест 4-й степени. На мировую войну (предварительно прокомандовал лейб-гвардии Московским полком) он вышел в качестве начальника штаба армии, затем командовал дивизией, корпусом и, наконец, армией. После революции был столь же ласковым и заискивающим перед Временным правительством, а потом пошел на службу к большевикам.
Был в штабе Киевского военного округа и нашумевший впоследствии своей службой "за совесть" при большевиках Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич. Без широкого образования, несколько тупой, но чрезвычайно упорный, с громадной трудоспособностью и большой волей, Бонч-Бруевич считался хорошим и крайне добросовестным офицером Генерального штаба. По своим убеждениям он был правее самых правых. В период первой революции 1905 года он написал ряд статей, проникнутых необходимостью расправиться с революционерами самым беспощадным образом.
Выдвинулся он из общей массы офицеров Генерального штаба вследствие того, что в 1905 г. М. И. Драгомиров привлек его к работе по переизданию своего курса тактики. Произошло это так.
М. И. Драгомиров отлично сознавал, что сила современного огнестрельного оружия должна изменить тактические формы действий на полях сражений и что вообще технические усовершенствования должны внести изменения в прежние тактические положения, формы и требования. Внимательно следя за ходом кампании против Японии, изучая происходившие стычки и бои, получая массу писем от участников войны, Драгомиров намечал те изменения в принятой нами тактике, которые ему казались целесообразными при новой обстановке, при новых требованиях. Но сам он боялся приняться за переделку своей "тактики", не чувствуя достаточных сил (он в это время уже серьезно болел) и не будучи уверен в правильности всех своих выводов. Он решил, что ему нужен сотрудник из числа бывших на войне. Но кого пригласить, кому поручить эту ответственную работу?
Наконец, Драгомиров решил, что лучшим исполнителем будет его сын Владимир, который был все время на войне, сначала в качестве офицера Генерального штаба, а затем (в начале 1905 г.) получил на войне полк. Драгомиров написал своему сыну Владимиру, прося его приехать в Конотоп хотя бы на короткое время; кроме того он написал Куропаткину с просьбой отпустить Вл. Мих. Драгомирова в отпуск (на фронте уже было затишье)
Вл. Мих. Драгомиров приехал к Пасхе 1905 года. Переговорив с отцом, он категорически отказался от предложенной ему работы. Огорченный М. И. Драгомиров обратился тогда к начальнику Академии Генерального штаба (кажется, Михневичу) с просьбой выбрать подходящего офицера Генерального штаба и командировать его в Конотоп. Но Михневич такового не нашел. Между тем М. И. Драгомиров, чувствуя, что силы его понемногу оставляют, решил приступить к работе по пересмотру своего курса тактики. Мне он поручил привозить ему по очереди офицеров Генерального штаба из штаба Киевского военного округа, чтобы выбрать из них подходящего сотрудника.
Из приехавших к нему офицеров, подвергнув их экзамену и как следует прошпиговав их, он в конце концов остановился на Бонч-Бруевиче. После этого Бонч-Бруевич стал часто приезжать в Конотоп, и М. И. Драгомиров часами с ним разговаривал, давал указания, диктовал... Бонч-Бруевич аккуратно все записывал. Если бы Драгомиров прожил еще год, то, конечно, новый курс тактики был бы "драгомировским", но М. И. скончался в октябре 1905 г., не вполне даже закончив свои указания Бонч-Бруевичу и не видя, во что вылилась работа последнего.
После смерти М. И. Бонч-Бруевич продолжал работу уже вполне самостоятельно, и когда она была закончена, оказалось, что Бонч-Бруевич прибавлял много "отсебятины", многие свои мысли и выводы прикрыл
[101]
именем М. И. Драгомирова и в результате, по справедливому указанию одного из критиков, трудно было определить, где кончается Драгомиров и где начинается Бонч-Бруевич; какие мысли и какие выводы принадлежат М. Драгомирову и какие Бонч-Бруевичу. Критика на эту книгу озлобила Бонч-Бруевича, а тут еще приплелась обида на то, что его "провалили" в попытках его попасть профессорам в Академию Генерального штаба.
Незадолго до начала мировой войны он был назначен командиром, кажется, 165-го Луцкого полка. Командиром полка он оказался хорошим. За бой при Золотой Липе он был представлен к ордену Св. Георгия 4-й степени. Дума не утвердила. Новая обида. Затем он получил Георгиевское оружие, и генерал Рузский взял его к себе в штаб 3-й армии генерал-квартирмейстером.
Дальше идет очень быстрое и блестящее повышение Бонч-Бруевича. Рузский берет его с собой в штаб Северо-Западного фронта на должность генерал-квартирмейстера. Скоро он начальник штаба фронта у Рузского (Северного). На этой должности Бонч-Бруевич, по-видимому, очень зазнался. Он был очень резок в своей переписке и сношениях с командующими армиями, и его просто возненавидели. С уходом Рузского (его заменил генерал Куропаткин) звезда Бонч-Бруевича закатилась. Куропаткин просил Ставку (генерала Алексеева) о назначении к себе начальником штаба генерала Сиверса, а Бонч-Бруевича представил на армию. Но Алексеев ответил, что Бонч-Бруевич может по своему старшинству получить только дивизию. Бонч-Бруевич обиделся и заявил, что меньше, чем на корпус (хотя, мол, и это из попов в дьяконы), он не пойдет. Алексеев отказал и в этом. После этого, с назначением Сиверса начальником штаба Северного фронта Бонч-Бруевич был оставлен при Куропаткине в качестве генерала для поручений. Бонч-Бруевич с этого времени обозлился на всех и на вся.
С началом революции 1917 г. Бонч-Бруевич делает ставку на "новый режим". Он сначала "верноподданный" Временного правительства, а затем большевиков. Он был одним из первых среди русских генералов, предложивших свои услуги Ленину.
При большевиках он сначала делает карьеру. Становится ближайшим сотрудником Троцкого. Большевики в значительной степени ему обязаны организацией и восстановлением боеспособности Красной армии. Потом он сходит со сцены и примерно с 1927 г. о нем ничего не слышно.
Наиболее мне близкими сослуживцами по Киевскому военному округу были: Владимир Михайлович Драгомиров, Сергей Александрович Ронжин, Яков Александрович Фок, Иван Егорович Эрдели, Владимир Николаевич Петере, Сергей Николаевич Розанов, Георгий Николаевич Вирановский и Александр Сергеевич Пороховщиков - все офицеры Генерального штаба. Эрдели и Розанов - мои постоянные спутники по охоте. Ронжин - друг моего детства.
В. М. Драгомиров был наиболее талантливым из всех сыновей Михаила Ивановича. Но при его громадных способностях и очень большой работоспособности, у него был один крупный недостаток: он был всегда "в оппозиции" против начальства, а прежде всего против своего отца.
В нем до генеральских чинов сохранялся какой-то мальчишески задорный, "кадетский" характер. То, что быстро выветривалось после окончания корпусов у их бывших воспитанников (кадет), в нем сохранилось, и он даже как-то культивировал этот дух, это свое направление. Он (в период своей службы в Киевском округе) как бы боялся, что ему могут делаться какие-то поблажки, как сыну командующего войсками, что его могут заподозрить, что он может пользоваться своим положением; что его могут выдвигать не просто как Владимира Михайловича Драгомирова, а как сына Михаила Ивановича.
У Владимира Михайловича были все данные, чтобы быть блестящим продолжателем работы своего отца, но это не вышло, и виной тому прежде всего он сам: от этого, несмотря на все просьбы Михаила Ивановича, он уклонился.
Будучи блестящим офицером Генерального штаба в мирное время, он показал себя таковым же и во время русско-японской войны. Он отлично
[102]
командовал сначала Самарским пехотным полком, а затем лейб-гвардии Преображенским. Война 1914 г. застала его на должности начальника штаба Киевского военного округа. Перед тем он был генерал-квартирмейстером штаба Киевского военного округа (командующим войсками был Николай Иудович Иванов, а начальником штаба Михаил Васильевич Алексеев).
На войну В. М. Драгомиров вышел в качестве начальника штаба 3-й армии (командующим был Рузский, а потом Радко-Дмитриев). Затем он получил корпус (8-й), а потом был назначен начальником штаба Юго-Западного фронта (главнокомандующим был Н. И. Иванов). Галицийская операция (во второй половине) была, несомненно, проведена им.
После нашего разгрома в Карпатах в 1915г., в поисках "виновного", Ставка (главным образом из-за происков действительного виновника, генерала Юрия Данилова) выбрала своей жертвой Владимира Михайловича. Он был отчислен от должности. Его это так потрясло, что он близок был к полному нервному расстройству и самоубийству. Только забота о нем его жены, Ольги Сильвестровны, и ее на него влияние помогло ему пережить этот трагический период его жизни.
Затем он был назначен командиром 16-го армейского корпуса. Этим до революции и закончилась его военная карьера. Умер он в Белграде в 1928 году.
Сергей Александрович Ронжин был очень умным и способным человеком. Он был очень близок к генералу Сухомлинову, который, будучи назначен военным министром, продвинул Ронжина на пост начальника военных сообщений Главного управления Генерального штаба.
Во время мировой войны Ронжин был начальником военных сообщений при Верховном главнокомандующем. После революции Гучков (был назначен Временным правительством военным министром) убрал Ронжина с этой должности. Он вернулся в Петербург на должность начальника военных сообщений Главного управления Генерального штаба, а затем во время борьбы с большевиками был на Юге в армии генерала Деникина. Числился в резерве.
Яков Александрович Фок был моим близким другом еще по Николаевскому инженерному училищу и по службе в Одессе. Особыми талантами не отличался, но был рыцарски честен и порядочен во всех отношениях. Был верным другом.
Во время мировой войны командовал 3-й стрелковой бригадой (развернутой в дивизию); был в 1915 г. смертельно ранен в живот и скончался в тяжелых мученьях.
Иван Егорович Эрдели (до Генерального штаба был в лейб-гвардии Гусарском полку) был прекрасным товарищем, хорошим офицером Генерального штаба, но очень легкомысленным по части женского пола. Во время войны он командовал, кажется, 14-й кавалерийской дивизией, а затем принял пехотную дивизию и в 1917 г. дошел до командования армией. Действовал храбро, но в боях его сопровождала неудача. Он подтвердил старую истину об "удачниках" и "неудачниках". Так вот он на поле брани был неудачником, хотя и действовал хорошо. Эта неудачливость его преследовала и в период борьбы с большевиками на Юге России.
Владимир Николаевич Петерс - человек ординарный, но хороший. Мы все его любили. Война застала его начальником кавалерийской бригады. На войне он показал себя не военным: не хватало сердца. Заболел, был отчислен в тыл и затем назначен начальником Елизаветградского кавалерийского училища.
После революции, думаю, вследствие забот о своей многочисленной семье, он стал подлаживаться к новым хозяевам и кончил тем, что остался при большевиках в качестве лектора в бывшей Академии Генерального штаба, ныне Академии имени Фрунзе.
С. Н. Розанов был хорошим офицером Генерального штаба, но большим фантазером. Война застала его на должности командира пехотного полка. Командуя полком, он получил Георгиевское оружие, Георгиевский крест и был произведен за отличие в генералы. Затем отлично исполнял
[103]
должность начальника штаба 3-го Кавказского корпуса и кончил войну начальником дивизии (я не считаю командование им корпусом и даже временное командование армией уже в период полного развала фронта). В период борьбы с большевиками он был в Сибири у адмирала Колчака. Короткое время он был у Колчака начальником штаба, затем подавлял эсеровское восстание, кажется, в районе Томска, и закончил свою деятельность на посту командующего войсками и генерал-губернатора Приморского военного округа.
Г. Н. Вирановский был в одно время со мной в Академии. Был хорошим приятелем, и мы все его любили, но был чрезвычайно легкомыслен и не отличался особенно твердой моралью. Во время войны, в качестве начальника штаба корпуса (у В. М. Драгомирова), получил Георгий 4-й степени, а командуя 12-й пехотной дивизией, получил в 1916 г. Георгия 3-й степени. В период революции и начавшегося развала армии, командуя корпусом и вр[еменно] армией, оказался крайне неустойчивым и под давлением "комитета" представил главнокомандующему Юго-Западного фронта генералу Деникину записку о необходимости со старших начальников снять все заботы по управлению, сохранив в их руках, как "спецов", только строевое и боевое командование. Деникин его немедленно сместил и в период борьбы с большевиками на Юге России не захотел принять Вирановского в ряды армии.
Вирановский уехал на Дальний Восток к Колчаку, но попал туда уже в период развала и был где-то расстрелян большевиками.
А. С. Пороховщиков был прекрасный товарищ, но крайне неуравновешенный и шалый. Дошел до должности начальника штаба корпуса.
Из числа многих офицеров Генерального штаба, служивших в Киевском военном округе, нельзя не упомянуть об одном отрицательном, но красочном типе - полковнике Лодыженском. Назначен он был в Киевский округ уже после русско-японской войны на должность начальника штаба 11-й кавалерийской дивизии. Во время подавления в Китае "боксерского" движения он был начальником штаба у генерала Ренненкампфа.
Вскоре после его прибытия в округ о нем заговорили. По рассказам, доходившим до меня, он рисовался очень способным, даже талантливым, но очень несдержанным. В трезвом виде был очень приятен, но подвыпив, становился грубым и буйным. Говорили, что он страдал запоем.
Однажды он приехал из Дубно в Киев по какому-то делу. Пойдя вечером в Купеческий сад, я застал его там с некоторыми моими знакомыми. Нас познакомили. По наружному виду Лодыженский мне понравился. Довольно высокий и сухой брюнет, с правильными чертами лица, с хорошей военной выправкой и своим Георгиевским крестом в петлице, он выделялся среди других.
Сначала все шло хорошо. Мы сидели в саду, слушали симфонический оркестр и болтали. Он показался очень остроумным и интересным собеседником. Потом пошли ужинать на террасу ресторана. Через несколько времени, после нескольких рюмок водки, Лодыженский стал слишком повышать голос и делать громкие замечания относительно наших соседей по ресторану. Обеспокоенный его поведением, я предложил перейти в отдельный кабинет. Мое предложение было принято, и мы переселились.
Первое время все шло хорошо, но по мере опьянения Лодыженский становился несносным и придирчивым. Чтобы его несколько отвлечь, мы попросили его рассказать о его совместной работе с Ренненкампфом. Он попался на удочку и с увлечением стал рассказывать. Ренненкампфа он ругал последними словами, утверждая, что он "неблагодарная свинья": "Ведь это благодаря мне он получил два Георгиевских креста; ведь это я прикрыл его кражи, когда, сдавая захваченное серебро, он присваивал себе золото, и т. д."
Слушать было противно, но необходимо было его отвлекать от желания выйти на террасу и "набить морду какому-нибудь богатому жиду". Он скоро совсем опьянел, мы его уложили на диван, а когда публика из сада и ресторана разошлась, на извозчике доставили его в его номер в гостинице.
[104]
Через несколько месяцев после этого я во время одной из командировок попал в Дубно. Нужно было нанести визиты старшим военным, бывшим в городе. Заехал я и в штаб 11-й кавалерийской дивизии к Лодыженскому. Меня ввели в его кабинет. Застал я его за странным занятием: он сидел около ярко пылавшего камина и, разбирая наваленную на полу груду нераспечатанных пакетов, одни из пакетов клал на свой письменный стол, а другие бросал в печь.
На мой недоуменный вопрос, что это он делает, я получил ответ: "Видите, я прогулял больше недели и в штабе не был. За это время накопилось много почты, а старшие адъютанты штаба в отпуску. Мне пришлось бы теперь всю эту дрянь перечитывать и отвечать. Так вот я и решил: откладываю все пакеты с надписью "секретно" и "спешно"; их я, конечно, прочитаю и сделаю по ним все что нужно; прочую же дрянь просто сжигаю: если там и есть что-либо важное, то пославший пакет, не получая ответа, конечно запросит вновь... Сжиганием этого хлама я не приношу вреда делу".
Деятельность Лодыженского как начальника штаба 11-й кавалерийской дивизии и его пристрастие к спиртным напиткам обратили на себя внимание начальства, и с ним было решено "покончить". Бывший в это время начальником штаба округа генерал Маврин решил сам произвести необходимую "экзекуцию". Он решил воспользоваться для этого предстоящей поездкой офицеров Генерального штаба и "провалить" Лодыженского во время этой поездки.
Я случайно об этом узнал и, опасаясь какого-либо крупного скандала в связи с крайне несдержанным характером Лодыженского, решил предупредить последнего, что начальство будет его во время поездки "строго экзаменовать".
Действительно, на полевой поездке Маврин обратил особое внимание на Лодыженского. Все задачи, дававшиеся последнему, исполнялись им быстро и безукоризненно. Маврин ни к чему не мог придраться. Лодыженский был хотя и мрачен, но спокоен. На привале, когда все собрались и вытащили свои запасы, Лодыженский отошел довольно далеко в сторону. Я подошел к нему и спросил, почему он уединился. "Я увидел, что вы вытащили бутылку с коньяком и, дабы не соблазниться, отошел. Побоялся, что если выпью лишнюю рюмку, учиню какой-нибудь скандал".
Когда наша конная группа подъезжала к Волочиску, Маврин, по-видимому, решил еще раз попытаться "срезать" Лодыженского. Шел дождик, и мы все надели "непромокайки". Маврин подозвал Лодыженского и стал давать ему какую-то задачу. Видя, что Лодыженский не достает карты, Маврин ему сказал: "Отчего вы не следите по карте, получая мои указания?" - "Мне не надо следить по карте, так как я знаю весь пограничный район как свои пять пальцев",- последовал ответ.
Тогда Маврин решил проэкзаменовать Лодыженского в этом знании. Стал его спрашивать, глядя сам на карту, какие дороги и куда ведут, какие и где селения, где и какие леса, где и какие отличительные на местности предметы вдоль дороги на Волочиск, и проч. Ответы Лодыженского были кратки, спокойны и верны. Маврин был зол, но по окончании поездки принужден был похвалить Лодыженского.
Перед разъездом Лодыженский подошел ко мне и поблагодарил за присланное ему сообщение. "Получив его,- добавил он, - я три дня с картой в руках объезжал весь район и хорошо его изучил".
Вскоре после этой поездки Лодыженский, чувствуя, что все же гроза собирается над его головой, перевелся в Варшавский военный округ. Кажется, он там долго не прослужил и вышел в отставку.
Встает в памяти и просто отрицательный тип офицера Генерального штаба - это полковник Поливанов, если не ошибаюсь, племянник Поливанова, бывшего в 1915 и начале 1916 г. военным министром.
Полковник Поливанов принадлежал к типу лиц, про которых народная поговорка гласила: "Против овцы - молодец, а против молодца - сам овца". По отношению младших Поливанов был груб и заносчив, а перед
[105]
начальством заискивал. По своей натуре он был с большой подлецой и был природный доносчик. Когда он появился в Киевском военном округе, его сразу невзлюбили.
Будучи назначенным начальником штаба 12-й кавалерийской дивизии, в Проскуров, он невзлюбил своего начальника дивизии, генерала Бенкендорфа, и решил его "прибрать к рукам". Так как генерал Бенкендорф больше проводил время в своем имении, чем командовал дивизией, то Поливанову было легко подобрать целый ряд "прегрешений" своего начальника. Он систематично и очень аккуратно стал записывать в "мерзавку" все прегрешения начальника дивизии, подкрепляя их датами и копиями различных документов. Когда "материала" накопилось достаточно, он стал попросту шантажировать Бенкендорфа. Вначале дело для него шло успешно, но он обнаглел и перетянул струну.
После одного из столкновений он пригрозил Бенкендорфу, что он на него донесет и выяснит, что фактически не Бенкендорф, а он командует дивизией. Бенкендорф обозлился и, будучи не из трусливого десятка, выгнал из своего кабинета Поливанова и обо всем подробна донес командиру корпуса с просьбой немедленно убрать Поливанова. Последний перешел в контратаку и послал в штаб округа подробный и мотивированный донос на своего начальника дивизии.
Было произведено расследование. В результате Бенкендорф вышел в отставку, но облик Поливанова вырисовался во всей своей красоте, и он был уволен в отставку без прошения.

* * *

В 1900г. тяжело заболел начальник штаба округа генерал Шимановский, и по представлению генерала Драгомирова начальником штаба Киевского военного округа был назначен генерал Сухомлинов, бывший перед тем начальником 10-й кавалерийской дивизии.
Сухомлинов, бесспорно, был чрезвычайно способным и даже талантливым офицером Генерального штаба. Был он и отличным начальником кавалерийской дивизии. То, что уже ко времени своего назначения на должность начальника штаба округа он несколько разленился и перестал следить за новшествами в военном деле, генералу Драгомирову, вероятно, не было известно. О Сухомлинове Михаил Иванович судил по прежней его деятельности и по тому, каким он его знал по Академии Генерального штаба, командиром Павлоградского гусарского полка, начальником кавалерийской школы и, наконец, как хорошего начальника кавалерийской дивизии.
С первых же месяцев деятельности Сухомлинова как начальника штаба округа мы, офицеры Генерального штаба, увидели резкую разницу между ним и бывшим начальником штаба Шимановским. Шимановский терпеть не мог показной стороны; он сам работал не покладая рук по улучшению боевой готовности войск округа и требовал такой же работы от своих подчиненных.
Сухомлинов от работы не уклонялся, но ею и не увлекался. Он любил показную сторону, ему надо было, чтобы все шло гладко, было "благополучно". Он оказался чрезвычайно легкомысленным человеком, ставя на первый план спокойствие и приятное течение жизни.
Уже когда он был командующим войсками округа, он меня (хотя уже хорошо его знавшего) поразил своей чрезвычайной легкомысленностью. После проверки мобилизационной готовности войск Харьковского гарнизона, когда генерал Сухомлинов уже возвращался в Киев, он мне во время вечернего чая в вагоне сказал: "Ну, Александр Сергеевич, вы как начальник (старший адъютант) мобилизационного отделения штаба округа должны быть довольны результатами поверки". Я ответил, что в общем все прошло недурно, но что мобилизационные планы в некоторых войсковых частях оказались в довольно беспорядочном виде.
На это Сухомлинов мне сказал: "Да, я это знаю. Мне докладывал
[106]
председатель поверочной комиссии, что мобилизационные планы в артиллерийских частях в полном беспорядке. Но так как эти части были приведены на военное положение в срок, укладка имущества была исполнена хорошо и части представились мне в образцовом порядке, я приказал не отмечать недостатков в мобилизационных планах. Вообще, Александр Сергеевич, я считаю, что все эти планы, записки и прочая канцелярская дребедень только вредны для дела. Я неоднократно замечал, что там, где бумажный хлам в порядке, там полный беспорядок в самой части, и наоборот. Наладьте мне дело так, чтобы было поменьше этой бумажной дряни".
Я на это ответил, что, конечно, могут быть случаи, когда это будет так, как говорит командующий войсками, но "не дай Бог, если взгляд вашего высокопревосходительства станет известен войскам: тогда пойдет на смарку вся работа последних десяти лет по подготовке войсковых частей к мобилизации".
Сухомлинов сказал на это, что он "пошутил" и что, конечно, об этом своем взгляде он никому говорить не будет. Но он не "пошутил". Я впоследствии убедился, что он действительно так смотрел на наши подготовительные работы по мобилизации. Взгляд его изменился только тогда, когда он был военным министром и когда из докладов начальника мобилизационного отдела Главного управления Генерального штаба он увидел, какая колоссальная подготовительная работа требуется, чтобы быть уверенным в том, что мобилизация будет проходить без осечки и в назначенные сроки.
Иметь дело с Сухомлиновым было приятно: он был всегда внимателен, вежлив и ровен со всеми. Бесспорно, он был умным и образованным человеком. Он с полслова понимал суть дела и давал свои заключения или указания вполне определенно, кратко, ясно. Но, как я уже сказал, он одновременно с этим был чрезвычайно легкомысленным человеком. Он плохо разбирался в людях и очень часто приближал к себе или сходился с такими, которых нельзя было бы пускать и на порог.
По своей натуре он легко поддавался женскому влиянию. Когда он был назначен начальником штаба, он был женат второй раз. Жена его, Елизавета Николаевна, по первому браку, кажется, Корево, была умная и хорошая женщина, но любившая пожить и собиравшая в своем доме всякую дрянь. Сухомлинов ее очень любил и всячески старался лучше обставить ее жизнь. А так как личных средств у него не было, а жалования не хватало, то он "наезжал прогоны".
Впоследствии, будучи командующим войсками, а затем и военным министром (особенно на последней должности), после смерти второй жены женился в третий раз (на Бутович, которую он развел с мужем), и разъезды специально для получения крупных прогонных денег стали просто скандальными.
У Сухомлинова был величайший недостаток, который можно было назвать "недержанием языка". Он не мог удержаться, чтобы не рассказывать своим близким или хорошим знакомым какой-нибудь "секрет" или какую-либо новость, Не было исключения и для служебных дел. Мне лично приходилось несколько раз слышать, как он рассказывал в дамском обществе действительно секретные вещи. Было много данных, что это свойство Сухомлинова было отлично известно генеральным штабам Германии и Австро-Венгрии, и им пользовались с целью шпионажа. Последнее же неимоверно облегчалось тем, что как вторая, так и третья жены Сухомлинова были неразборчивы на знакомства и в их гостиных можно было встретить всяких подозрительных лиц.
Уже через несколько дней после назначения Сухомлинова начальником штаба Киевского округа выяснилось, что Рузский не останется на должности генерал-квартирмейстера. Сухомлинов не скрывал своего недовольства Рузским и в разговоре, даже с молодыми чинами штаба, называл Рузского "доктором". Это название Рузскому он дал за его очки, не всегда опрятную одежду и за то, что он часто не носил аксельбантов.
Рузский серьезно заболел и был отчислен от должности генерал-квартирмейстера (если не ошибаюсь, сначала был назначен в распоряжение
[107]
командующего войсками, а по выздоровлении - начальником штаба Ви-ленского военного округа). На место Рузского генерал-квартирмейстером был назначен генерал Благовещенский.
Двухлетнее пребывание Благовещенского в должности генерал-квартирмейстера штаба округа было периодом довольно печальным: Благовещенский, совершенно не знакомый с работой генерал-квартирмейстерской части, не мог ею руководить. Он предоставил полную свободу деятельности старшим адъютантам (по строевой части- Бонч-Бруевич, по отчетной- Гутор и по мобилизационной- я). Мы, старшие адъютанты, сговаривались между собой и вели работу. Мне (авторитет мой признавался моими сослуживцами) приходилось часто принимать решения и давать их на одобрение Благовещенского. Последний всегда "одобрял" и подписывал все, что ему давали. Хорошо еще то, что он не мешал... Генерал-квартирмейстерская часть работала еще хорошо - по традиции и вследствие того, что личный состав был подготовлен за предыдущую службу.
Благовещенский был человек недурной, но чрезвычайно мелкий, узкий и исключительный трус. В 1904 г. он был назначен в действующую армию, в штаб генерала Куропаткина, на должность дежурного генерала. Там его невзлюбили: он был узким формалистом. Ко времени мировой войны он оказался на должности командира 6-го армейского корпуса. После неудачной операции в Восточной Пруссии (его корпус входил в состав армии генерала Самсонова) он был отчислен от командования корпусом.
После Благовещенского (в конце 1904г.) генерал-квартирмейстером штаба Киевского округа был назначен генерал Баланин. Он был много лучше Благовещенского, но не любил штабной работы и был ленив. Впоследствии, на должностях начальника дивизии и командира корпуса, он оказался хорошим строевым начальником. Во время мировой войны он заработал репутацию хорошего начальника и дошел до должности командующего армией.
Начальниками военных сообщений были последовательно Благовещенский, Задорин и Рерберг. Благовещенский - до назначения генерал-квартирмейстером. Все трое исполняли свою работу вполне успешно.
Дежурным генералом штаба округа, после Фролова, был назначен Маврин. На должности дежурного генерала Маврин был выдающимся, знающим и дельным работником. Но на должности начальника штаба округа (был назначен в 1903 г., когда Сухомлинов был назначен помощником командующего войсками округа) он оказался ниже всякой критики. Никогда не забуду случая, которому я был свидетелем летом 1903 года.
Это были последние месяцы пребывания генерала Драгомирова в должности генерал-губернатора Юго-Западного края и командующего войсками Киевского военного округа. М. И. Драгомиров чувствовал себя плохо и жил на хуторе в Конотопе. Сухомлинов с начальниками отделов штаба округа приезжал с докладами к М. Ив. на хутор. В один из этих приездов был и я на хуторе. Сухомлинов докладывал Мих. Ив., а я, Маврин и Благовещенский ходили по аллее сада. Маврин и Благовещенский волновались, так как произошло какое-то недоразумение, о котором надо было доложить Мих. Ив., и они боялись разноса.
Мы присели на скамейку. Маврин достал из бокового кармана какую-то бутылочку и отхлебнул из нее какую-то жидкость. Благовещенский спрашивает: "Что это вы глотаете?" - "Валериановые капли", - последовал ответ. "Дайте глотнуть и мне; я сильно волнуюсь и боюсь, что Михаил Иванович нас здорово разругает". Маврин протянул ему свою бутылочку. Через несколько минут вышел из дома Сухомлинов и позвал их обоих к Михаилу Ивановичу. Прошло полчаса. Выходит в сад один Сухомлинов и смеется. Я его спрашиваю: в чем дело?
"И смех и горе! Михаил Иванович их изрядно выбранил, а они так обалдели, что оказались неспособными продолжать доклад. Мих. Ив. прекратил доклад и сказал, чтобы они пошли прогуляться до завтрака. Они ушли, и, раз их здесь нет, то значит с ними случилась медвежья болезнь, и они отправились отыскивать укромный уголок.
[108]
Когда они ушли, Михаил Иванович мне сказал: "Не поздравляю тебя. Маврин - оглобля, а Благовещенский - трусливый дурак. Жаль, что ты подобрал таких неудачных помощников".
Характерно это и для двух ответственных генералов, какими были Маврин и Благовещенский, и для Сухомлинова, которого этот случай только рассмешил и который его рассказывал подчиненному этих двух генералов.
После Маврина дежурными генералами были Павел Савич и Ходорович.
"Паша" Савич был милый, но исключительно легкомысленный человек. Сухомлинов его очень любил (Савич был у Сухомлинова начальником штаба в 10-й кавалерийской дивизии) и старался устроить ему карьеру. Савич был киевским губернатором, потом начальником штаба Иркутского военного округа и на мировую войну вышел командиром корпуса.
Ходорович был добросовестным служакой.
После ухода с должности командующего войсками М. И. Драгомирова командующим войсками Киевского военного округа был назначен Сухомлинов (генерал-губернаторство было опять отделено от должности командующего войсками, и генерал-губернатором Юго-Западного края был назначен Клейгельс). Затем эти должности в лице генерала Сухомлинова были опять соединены.

* * *

За время моей службы в штабе Киевского военного округа (с мая 1898г. по декабрь 1907г.), то есть почти 10 лет (а если считать время прикомандирования к Генеральному штабу после окончания Академии, то и все 10 лет), я специализировался по вопросам мобилизации армии и по ведению оперативных работ по сосредоточению армии к границе после мобилизации.
Ко времени моего выхода из Академии на службу в Генеральный штаб оперативные работы, налаженные в свое время еще генералом Обручевым, бывшим начальником Главного штаба, были поставлены хорошо. Оставалось учиться, вносить поправки согласно получаемым новым данным и вести аккуратно работу, возложенную на штаб округа.
Иначе обстояло дело с работой мобилизационной. Если она и была поставлена к 1897 г. удовлетворительно в смысле самой техники мобилизации войсковых частей, она была поставлена из рук вон плохо в вопросах призыва запасных, поставки лошадей и повозок для обоза.
Но и в самой технике мобилизации войсковых частей было еще много недочетов, требующих не только усовершенствования, но и коренных изменений некоторых приемов мобилизации.
Что же касается первого акта мобилизации, то есть призыва запасных, поставки лошадей и повозок, то все это находилось в руках воинского отделения управления Министерства внутренних дел и крайне плохо было связано с войсковой мобилизацией. Вопросы доставки запасных, лошадей и повозок в мобилизуемые части были разработаны плохо. Вопросы о неприкосновенных запасах для отмобилизованной армии были только намечены. Вопросы, связанные с мобилизацией страны на случай серьезной войны на западном фронте, не только не были разрешены, но, в сущности говоря, почти не поднимались. Таким образом, вопрос о мобилизации всей армии был поставлен крайне неудовлетворительно.
Михаил Иванович Драгомиров в своих ежегодных отчетах на Высочайшее Имя и в переписке с военным министром неоднократно указывал на необходимость упорядочить дело и в первую голову поставить в Министерстве внутренних дел более серьезно вопрос по подготовке призыва запасных и поставке лошадей и повозок. Он указывал на необходимость производства опытных мобилизаций с действительным призывом запасных и поставкой лошадей и повозок и пополнением ими мобилизуемых частей.
Наконец в 1898 г. было приступлено к производству опытных мобилизаций,
[109]
что дало возможность на основании опыта вносить необходимые поправки во все подготовительные работы по производству мобилизации. Со времени моего назначения на должность старшего адъютанта мобилизационного отделения штаба округа (с декабря 1902 г.) передо мною открылось широкое поприще по ведению мобилизационной работы. Я пользовался полным доверием сменявшихся генерал-квартирмейстеров и начальников штаба округа. Никто из них в мобилизационных вопросах ничего не понимал, мало ими интересовался, и они предоставляли мне полную свободу делать так, как я находил нужным.
Мною был составлен план работы:
а) прежде всего довести до совершенства подготовительную мобилизационную работу в пределах Киевского военного округа, базируясь на действовавших тогда положениях и инструкциях;
б) путем переписки с Главным штабом и включением в отчеты командующего войсками необходимых данных - добиваться изменения действовавших положений и инструкций и приблизить, насколько возможно, пополнение армии при мобилизации из территориальных районов, в коих квартировали части. Последнее вызывало необходимость и коренного изменения порядка укомплектования армии и в мирное время (новобранцами), дабы перейти, повторяю - насколько возможно, к системе территориального укомплектования. Но последнее - для России - не являлось столь легким, как это было уже принято во Франции, Германии, Японии, Италии и в Австро-Венгрии.
Дислокация главной массы армии на западе, где население было малонадежно или малопригодно (еврейство) создавало чрезвычайные трудности. Кроме того, были затруднения и иного рода: Сибирь (особенно Дальний Восток) вследствие малочисленности населения не могла дать нужное число людей на укомплектование расположенных там частей, а Казанский округ имел громадный избыток людей.
Для применения нормальной территориальной системы нужно было бы в корне изменить дислокацию мирного времени, что представляло чрезвычайные затруднения из-за недостаточно развитой сети железных дорог и невозможности быстро подать к районам сосредоточения отмобилизованные части. Приходилось как-то иначе разрешать задачу о "территориальном" укомплектовании.
в) расширить понятие "мобилизация армии", отказавшись от узкого ее понимания в смысле мобилизации самой армии, связав последнюю с заблаговременной подготовкой всего необходимого на время войны - на срок не менее шести месяцев, в течение которых страна могла бы развить производство всего необходимого.
Наконец, нужно было подготовить мобилизацию самой страны на случай войны на западном фронте (с Германией и Австро-Венгрией).
Разрешение этих вопросов, конечно, не зависело от штаба округа, но штаб округа должен был перед Главным, а затем и Генеральным штабом (выделен был из подчинения военного министра в 1905 г.) добиваться правильного их разрешения.
Вопросы, отмеченные мною под пунктом "а", к 1902 г. уже были разрешены в Киевском военном округе хорошо. Надо было работать только в смысле "полировки", усовершенствования.
К 1904 г., когда началась война с Японией, все подготовительные мобилизационные меры были настолько хорошо разработаны, что я как старший адъютант мобилизационного отделения с полным спокойствием приступил к выполнению частичных мобилизаций, потребованных от Киевского военного округа. Последовательные мобилизации 3-й стрелковой бригады, 10-го армейского корпуса, а затем 9-го и 21-го корпусов прошли блестяще, нисколько не отличаясь от результатов бывших до того "опытных" мобилизаций. Но эти мобилизации все же еще более ярко подчеркнули недочеты положений и руководств по призыву запасных, поставке лошадей и повозок. Выяснилась необходимость их пересоставить и внести много поправок в этот "первый акт" мобилизации.
[110]
После окончания частных мобилизаций во время японской войны пришлось приступить к большой работе по составлению нового мобилизационного плана, а после окончания войны нужно было заняться пополнением израсходованных запасов и привести воинские части в состояние, допускающее производство новой мобилизации. Намечавшиеся еще до войны различные изменения в подготовительных мобилизационных работах затя-гивались, так как, с одной стороны, Главный штаб занялся собиранием необходимого материала, дабы воспользоваться широким опытом произведенных мобилизаций за время войны, а с другой стороны, ожидалось разрешение целого ряда вопросов по новой организации армии, изменению ее мирной дислокации, пополнению израсходованных запасов.
В штабе Киевского военного округа период до конца моего пребывания в должности старшего адъютанта мобилизационного отделения, то есть до конца 1907 г., прошел в работе по приведению в порядок мобилизационной готовности войск на этот ограниченный, переходный период времени.

* * *

После русско-турецкой войны 1877-1878 гг., когда все плоды победы России были чрезвычайно урезаны на Берлинском конгрессе, при посредстве "честного маклера" Бисмарка, Императором Александром II и русским правительством было сознано, что рано или поздно, но Россия столкнется на своем западном фронте с Германией и Австро-Венгрией. Мощь Германии, выявленная ею во время войны с Францией (1870 г.) была велика; дальнейшее усиление военной мощи Германии развивалось очень интенсивно. Австро-Венгрия также из года в год становилась все более и более серьезным противником. Союз Германии с Австро-Венгрией представлял смертельную угрозу и Франции и России. Это сознание впоследствии привело к франко-русскому союзу.
После же окончания русско-турецкой войны, согласно директиве Царя, русское Военное министерство приступило к работе по усилению мощи армии и по подготовке театра военных действий на случай войны с Германией и Австро-Венгрией. Блестящим выполнителем предуказаний Царя явился начальник Главного штаба генерал Николай Николаевич Обручев.
Под непосредственным руководством генерала Обручева были разработаны основания: а) по реорганизации армии, б) по мобилизации армии, в) по сосредоточению армии, г) по подготовке театра военных действий.
Колоссальные расстояния России, при ничтожном числе железнодорожных линий, являлись фактором, крайне затрудняющим как мобилизацию, так и сосредоточение отмобилизованных частей к границе. Особенно затягивалось сосредоточение. Согласно составленным расчетам, отмобилизованным частям, расквартированным внутри России, пришлось бы у станций посадки на железные дороги ждать значительное время очереди перевозки. Этим в значительной степени объясняется, что главное внимание генералом Обручевым было обращено не на ускорение мобилизации частей, расквартированных внутри государства, а на ускорение сосредоточения и на подготовку вероятного театра военных действий.
Для ускорения сосредоточения: строился ряд железнодорожных линий (при железнодорожном строительстве внимательно учитывалось стратегическое значение проектируемой линии); прокладывались стратегического значения шоссейные дороги; усиливались приграничные крепости; главнейшая масса полевых войск расквартировывалась в западных приграничных округах (имелось в виду, что скорей можно доставить к войсковым частям недостающее до штатов военного времени укомплектование - чем перевозить в район сосредоточения уже укомплектованные части с их многочисленными обозами); войсковые части приграничных округов в зависимости от удаления их от границы и также в зависимости от наличия на местах надежного укомплектования (дабы не создавать при мобилизации частей с большим процентом евреев или инородцев), содержались уже в мирное время в усиленном штатном составе.
[111]
Но всех этих мер было недостаточно, чтобы довести нашу готовность (мобилизацию и сосредоточение) до степени готовности Германии и Австро-Венгрии.
В зависимости от нашей отсталости в этом отношении приходилось принимать иные меры, дабы не подвергнуть нашу армию разгрому в самом начале войны- при наступлении уже готовых и сосредоточенных армий противника.
Главнейшие из этих мер были следующие:
а) сосредоточение наших армий было отнесено несколько в глубь страны, а не производилось у самой границы (например, в Варшавском военном округе сосредоточение было отнесено на правый берег Вислы).
б) сосредоточение прикрывалось крепостями. (В Варшавском округе был создан "маневренный плацдарм" из треугольника крепостей Варшава, Новогеоргиевск, Зегрж.)
в) главная масса конницы, которая должна была быть готова не позже как через сутки после объявления мобилизации, была расквартирована в приграничных округах и должна была прикрывать (Мобилизацию и сосредоточение.
г) в ближайшей к границе полосе не проводилось, кроме необходимых, железных дорог и шоссе.
Этой мерой как бы создавалась полоса, которую противник мог перейти лишь походным порядком, без достаточного числа хороших путей сообщения.
Целесообразность этой меры по справедливости оспаривалась неоднократно: особого затруднения противнику она принести не могла, а в мирное время затрудняла, а иногда и парализовала экономическое и промышленное развитие богатых наших окраин.
д) в соответствии с силой и готовностью армии противника намечались и главнейшие действия в первый период кампании войск, сосредотачиваемых нами на нашей западной границе.
Войскам, сосредотачиваемым в районе Варшавского военного округа, ставилась первоначально оборонительная задача против Германии (при активных действиях группы войск, сосредотачиваемых в Виленском военном округе против Восточной Пруссии) и наступательные задачи войскам, сосредотачиваемым в Киевском военном округе против армий Австро-Венгрии.
После назначения генерала Драгомирова командующим войсками Киевского военного округа им совместно с генералом Обручевым были выработаны основные задачи для войск, сосредоточенных в Киевском военном округе при войне с Австро-Венгрией; дальнейшее детализирование этих задач и последующие изменения в предположениях о первоначальных действиях войск производились по указаниям генерала Драгомирова, согласовавшего их с директивами, дававшимися от Высочайшего Имени. В бытность мою в мобилизационном отделении штаба Киевского военного округа я принимал непосредственное участие в составлении всех подготовительных распоряжений.
Хотя ко времени мировой войны в подготовительные работы штаба Киевского военного округа и были внесены некоторые изменения за период 1908-1914 гг., касающиеся сосредоточения войск, но в общем наступление войск, сосредоточенных в районе Киевского военного округа, произошло в 1914 г. по плану, разработанному еще при Драгомирове.

* * *

В Киеве, как вообще в столицах и в больших городах, офицеры Генерального штаба жили кружками. Различная обеспеченность, различные знакомства, различные потребности и различные вкусы делали, конечно, то, что сходились, были знакомы домами и бывали друг у друга те, которые больше подходили одни к другим. Отсюда - жизнь кружками. Но, с другой стороны, всеми сознавалось, что офицерам Генерального штаба следует
[112]
сходиться насколько возможно ближе, ближе знакомиться, поддерживать взаимное общение.
Мерами для объединения офицеров Генерального штаба в Киеве были:
а) устройство сообщений и собеседований на различные темы в штабе округа. Эти вечера, обыкновенно заканчивавшиеся чашкой чая и общими разговорами, не только сближали офицеров между собой, но и побуждали следить за военной литературой, не отставать от различных новшеств в военном деле.
б) устройство один-два раза в месяц небольших верховых поездок в окрестностях Киева с решением полевых задач. Когда начальником штаба округа был генерал Шимановский, он обыкновенно лично руководил этими поездками; впоследствии (после Шимановского) они стали производиться реже и руководителем их обыкновенно был генерал-квартирмейстер.
Первоначально было трудно наладить эти поездки из-за того, что у большинства офицеров Генерального штаба не было собственных верховых лошадей.
Надо сказать, что после окончания Академии каждый офицер получал на руки деньги на приобретение верховой лошади и седла. У большинства офицеров были долги и довольно жалкое обмундирование. Полученные деньги шли или на расплату с долгами, или на необходимость офицеру (а женатым - и жене) привести себя в приличный вид. Некоторый же процент офицеров просто прокучивал полученные деньги. В результате более чем у 90% офицеров, являвшихся в штаб округа для несения службы по Генеральному штабу, не оставалось денег на лошадь и седло и обзавестись ими было для большинства чрезвычайно трудно.
Генерал Шимановский, строгий законник, первоначально предъявлял категорические требования, чтобы прибывавшие офицеры приобретали собственных лошадей, но затем, убедившись в чрезвычайно тяжелом материальном положении большинства офицеров, перестал это требовать. Он, а впоследствии и генерал Маврин (после назначения на должность начальника штаба округа) возбуждали перед Главным штабом вопрос о том, что лучше денег на покупку лошадей офицерам, оканчивающим Академию, на руки не отпускать, а снабжать их лошадьми из кавалерийских полков (или из ремонта) после перевода в Генеральный штаб. Насколько помню, этот вопрос так и не был разрешен.
В штабе Киевского военного округа этот вопрос получил разрешение в ином порядке: для офицеров Генерального штаба, не имевших своих лошадей, лошади для поездок в окрестностях Киева предоставлялись из полевого жандармского эскадрона.
в) парфорсные охоты по искусственному следу. Ввел их Сухомлинов, когда был начальником штаба округа.
Эти охоты привились, и ими увлекались. Производились они довольно часто весной, летом и осенью. Сначала они заканчивались решением задач в поле, но затем они приобрели характер пикников: охота заканчивалась у заранее выбранного места, куда съезжались дамы; приготовлялась закуска.
г) устройство различных вечеринок и собраний с дамами.
Собрания офицеров Генерального штаба в Киеве не было, и отсутствие его ощущалось. В бытность Сухомлинова начальником штаба округа он предоставлял в распоряжение офицеров свой служебный кабинет (он же зал заседания окружного военного совета); это помещение с прилегавшей частью помещения дежурного генерала (приемная и его служебный кабинет) были совершенно достаточны для вечеров, на которые собиралось более ста человек.
В бытность начальниками штаба Сухомлинова и Маврина они обыкновенно представляли в своей квартире (примыкавшей к служебному кабинету начальника штаба), две-три комнаты, в которых ставились ломберные столы для карт. В этом помещении устраивались танцевальные и музыкальные вечера. На Рождество устраивались елки для детей. На Масленицу - блины и проч. Вечера всегда заканчивались общим ужином. В этом же
[113]
помещении устраивались проводы офицеров Генерального штаба, получавших какое-либо назначение. Эти собрания и вечеринки очень привились, собирались на них с удовольствием, и они способствовали сближению офицеров и их семей.
К сожалению, в бытность Маврина начальником штаба произошло прискорбное недоразумение, после которого эти собрания стали гораздо реже, и они потеряли прежний интимный характер.
Дело в том, что, согласно положению об этих собраниях, которое было утверждено Мавриным еще в бытность его генерал-квартирмейстером, гости в собрание допускались только по рекомендации членов собрания, то есть офицеров Генерального штаба. Кажется, в 1907 г. на одном из вечеров появился Фурман. Он был, кажется, присяжным поверенным, еврей, и числился торговым консулом какой-то южноамериканской республики. Фурмана большинство из нас знало по Киеву хорошо. Он был умный жид, с хорошими средствами и держал себя очень тактично. Его принимали во многих киевских домах. У Мавриных он был свой человек в доме.
Как-то раз перед его появлением на нашем вечере у кого-то из наших офицеров, в гостиной у г-жи Мавриной, произошло небольшое столкновение с Фурманом. Последний держал себя при этом довольно нагло. Приход Фурмана на наш вечер нас удивил; кроме того, близость Фурмана к германскому и австро-венгерскбму консулам (последний подозревался нашей контрразведкой в шпионской деятельности) делала его вообще нежелательным членом наших собраний.
Я пошел посмотреть книгу "гостей". Фурман оказался записанным, а ввел его капитан Генерального штаба Кирпотенко - мой помощник. Я обратился за разъяснением к Кирпотенко. "Г-жа N. попросила меня ввести Фурмана на наш вечер, и я не счел возможным ответить отказом", - ответил он. После обсуждения этого вопроса среди старших чинов штаба округа мы решили принять меры, чтобы Фурман больше у нас не появлялся. Капитану Кирпотенко было сказано, чтобы он больше его не "вводил".
На следующий вечер он опять пришел. Появился он вместе с женой одного из старших офицеров Генерального штаба. В книге он оказался не записанным. Я взял на себя переговорить с Мавриным. На мой вопрос, не знает ли он, кто ввел Фурмана, которого вообще мы, офицеры, не хотели бы видеть на наших вечерах, он ответил: "Не знаю". - "А как вы, ваше превосходительство, сами считаете: желательно или нежелательно посещение Фурманом наших вечеров?" - "Я считаю, что нежелательно",- ответил Маврин.
Мы думали, что этим инцидент будет исчерпан и что Фурман на наших вечерах больше не появится, но вышло не так. На следующий же вечер он опять появился и был опять введен той же дамой.
На другой день я (был накануне дежурным старшиной собрания) взял книгу "гостей", внес в нее фамилию Фурмана и пошел к Маврину. После моего разговора с Мавриным Фурман больше на наших вечерах не появлялся.

* * *

Киевское общество было разбито на рад кружков. Аристократическое общество - каковым оно себя считало - было сравнительно немногочисленно. Оно состояло из небольшого, но сплоченного помещичье-служилого ядра, имевшего имения в Юго-Западном крае (Киевская, Волынская и Подольская губернии), для которого Киев являлся столицей, и имевших придворное звание. К нему же примыкали крупные помещики Черниговской и Полтавской губерний, тяготевшие к Киеву и жившие в нем.
В Киеве большая часть этой группы жила в Липках, почему эта киевская аристократия часто называлась "Липками". Центром ее были многочисленные Гудим-Левковичи. Но и "аристократическая группа" делилась на подгруппы. Была группа во главе с Гудим-Левковичами, правильней говоря, с Анатолием Викторовичем Гудим-Левковичем, задававшим тон группе и следившим за ее "чистотой".
[114]
Сам Анатолий Викторович Гудим-Левкович был барин, но довольно недалекий. Так как свое состояние он порастратил, то за хорошее жалованье пошел служить членом правления в акционерное общество. В молодости он вел, по-видимому, бурный образ жизни, но после женитьбы на прелестной Варваре Петровне Половцовой остепенился и соблюдал в своей группе строгость нравов, чистоту риз и наблюдал, чтобы в их среду не попадали демократические элементы.
Самого Анатолия Викторовича не особенно любили, но его прелестная жена привлекала в свой дом все лучшее общество, и бывать у них было действительно приятно. Собирались у них часто, и вечера у них в доме были интересны.
Другой центральной гостиной в Липках был дом княгини Наталии Григорьевны Яшвиль. Помимо бывавших у Варвары Петровны Гудим-Левкович, собирались здесь и представители художественного мира. Хозяйка дома, Н. Г. Яшвиль, женщина образованная и очень талантливая, умела собирать у себя все интересное, что бывало в Киеве, и вечера у нее были очень интересны. Некоторые считали, что она не всегда бывает искренна; впрочем, если это и было так, то это ее качество мало кто замечал; большинство считало ее чуть ли не святой по строгости жизни и вполне искренней. Но один из моих знакомых, говоря как-то про Н. Г. Яшвиль, сказал: "На людях она строга и совсем святоша, но я уверен, что, оставаясь одна, она может проканканировать". Может быть, это несколько и грубое определение ее сути, но возможно, что он был недалеко от истины.
Затем были интересные гостиные у Юлии Николаевны Гудим-Левкович, у ее дочери, Наталии Михайловны Давыдовой, у Мацневых, у Глинко.
Мы, молодежь, любили собираться у Крутиковых (мать и сестра Ольги Сильвестровны Драгомировой) и у Вл. Мих. и Ольги Сильвестровны Драгомировых.
На вечерах у Софьи Абрамовны и Михаила Ивановича Драгомирова объединялись как военное, так и гражданское общество.
Торжественные рауты и вечера у генерал-губернатора и командующего войсками Михаила Ивановича были всегда блестящи и удачны благодаря исключительным способностям Софии Абрамовны их устраивать и угощать так, что долго после них шли разговоры о драгомировских ужинах и открытых буфетах.
Изредка устраивались нудные и скучные приемы у губернского предводителя дворянства Киевской губернии, князя Репнина, и у киевских губернаторов. На этих вечерах не чувствовалось умелых хозяек.
Киевское общество вообще любило повеселиться. Было много богатых людей, было много красивых и веселящихся дам. Естественно, что было несколько кутящих и веселящихся кружков, центрами которых были: Моравские (председатель военно-окружного суда), Миклашевские (он, кажется, был уездный предводитель дворянства), Толи (крупный домовладелец и помещик), молодые Репнины (муж - сын предводителя дворянства Киевской губернии), Рапопорт (муж, еврей, богатый присяжный поверенный, а жена из хорошей русской семьи) и ряд других.
К этим веселящимся кружкам, по составу своему крайне разнообразным, примыкала молодежь, хотевшая повеселиться и поухаживать. Кутежи иногда приобретали очень бурный характер и затягивались на несколько дней, когда публика после ужина где-либо каталась на тройках, затем ехала к кому-либо в дом кончать ночь танцами; на другой день прогулка на пароходе, кутеж на Трухановом острове и опять в город к кому-нибудь на ужин или в ресторан.
И я прошел этот водоворот в 1898 и 1899 годах.
Было в Киеве еще довольно большое польское общество, стоявшее большей частью из помещиков, съезжавшихся в Киев на "контракты". Я это общество почти не знал. Некоторых из крупных помещиков встречал только у командира 9-го корпуса Любовицкого, поляка, к которому польское общество относилось с большим уважением.
[115]
Было в Киеве и большое еврейское общество. Из него некоторые более видные представители, как например, сахарозаводчики Бродские, бывали и в других кружках.
Необходимо отметить еще киевские профессорские круги. Из киевских профессоров более яркими фигурами были князь Евгений Николаевич Трубецкой и профессор истории Афанасьев (он же был директором отделения Государственного банка).
Семья князя Трубецкого была близка и с аристократическими Липками и являлась центром более либеральных кругов (профессорские круги и чины судебного ведомства). Сам Е. Н. Трубецкой принадлежал в тот период к партии конституционно-демократической (ка-дэ), в просторечии "кадетской". Он являлся в Киеве как бы лидером этой партии, но, по своей высокой порядочности и честности, никогда не шел по пути "подкопа" под основы государственного строя России (как это делали Милюков, Винавер и др.). Князь Трубецкой стремился к "эволюционному", а не "революционному" переходу от самодержавного к монархически-конституционному строю правления в России. Эта "честность и порядочность" привели впоследствии (после первой революции 1905г.) к тому, что князь Трубецкой резко порвал с партией "ка-дэ", возглавлявшейся Милюковым (которого за ниточку дергал и направлял остававшийся в тени Винавер).
Профессор Афанасьев политической роли, по крайней мере открытой, не играл. Он объединял многих своими крайне интересными и содержательными публичными лекциями. У жандармов (главным образом у начальника Киевского губернского жандармского управления, генерала Новицкого) он был на "примете", но благодаря постоянному заступничеству за него генерала Драгомирова и губернаторов ему не делали крупных неприятностей. Хотя, впрочем, один раз дело дошло до официального расследования по поводу содержания одной из его лекций, и, если бы не показания ряда уважаемых киевских граждан, присутствовавших на лекции, и не заступничество генерала Драгомирова, он был бы, вероятно, арестован и, во всяком случае, лишился бы своего места как управляющий отделения Государственного банка.
Наконец, в Киеве еще было два крупных кружка: это судейский и железнодорожный. Впрочем, они разбивались по своим симпатиям между другими киевскими кружками.
Летом нейтральным местом для встреч представителей разнообразных киевских кружков являлось Купеческое собрание, или, правильней говоря, сад при Купеческом собрании. Само Купеческое собрание, где резались в карты отцы города и представители промышленного мира, никакой роли не играло и представляло из себя довольно невзрачное двухэтажное здание, к которому примыкал сад, притягивавший к себе киевлян в летнее время. Сад был не особенно велик и, по сравнению с находящимся рядом Александровским садом, был довольно мизерен. Но его притягательную силу составляли:
1) Отличный симфонический оркестр, игравший на чистом воздухе. Дирижировал обыкновенно Виноградский.
2) "Грибок" в виде большого балкона, с которого открывался чудный вид на Днепр, на Подол (нижняя часть города), на Труханов остров и на Заднепровье. Весной, во время разлива Днепра, можно было просиживать там целыми часами, любуясь замечательным видом.
3) Очень хороший и недорогой ресторан, где можно было закончить вечер ужином на веранде.
К киевским развлечениям надо отнести хорошие театры: городскую оперу и театр Соловцова. Как опера, так и драматический театр были поставлены в Киеве хорошо. Здания были хорошие и состав трупп был обыкновенно много выше среднего, а периодами прямо первоклассный. Петербургские и московские знаменитости, а также итальянцы постоянно наезжали на гастроли. Выдвигающиеся таланты обыкновенно не миновали киевской сцены. Затем, если добавить концерты наезжавших знаменитостей, интересные лекции и различные сообщения, можно понять, что Киев, или правильней, киевская жизнь, представляла интерес на всякие вкусы.
[116]
Что касается самого города с его историческими памятниками, Киево-Печерской лаврой, чудесными окрестностями и красотой расположения самого города с массой богатой растительности и очень хорошим климатом,- то он привлекал к себе все сердца. Я прожил в Киеве 12 лет и с каждым годом его больше и больше любил.
Для офицеров Генерального штаба требовалось отбывать строевой ценз, то есть командовать ротой (или эскадроном) и батальоном (для идущих по кавалерийской линии требовалось пройти курс парфорсной охоты и быть прикомандированным к кавалерийской школе); затем требовалось отбыть в штаб-офицерских или генеральских чинах курс прикомандирования к артиллерии.
Я принял роту в 131-м пехотном Тираспольском полку в октябре 1899 года. Досталась мне 16-я рота. Командовать ротой надо было год. Хотя требования службы к 1899г., по сравнению с периодом моего пребывания в саперном батальоне (1888-1894гг.), значительно повысились, но основные положения мало изменились, и мое шестилетнее пребывание в строю мне очень облегчило командование ротой. Главное, что требовалось, это добросовестность и личное за всем наблюдение.
Наиболее трудным и ответственным отделом в командовании ротой была правильная постановка подготовки новобранцев. В этом отношении я справился с задачей вполне успешно; все же прочие отделы воспитания и обучения роты дались мне легко, и моя рота как по стрельбе, так и по строю оказалась к концу лета 1900 г. одной из лучших в полку.
Состав офицеров в полку был, за ничтожными исключениями, очень хороший. Один был крупный недостаток: здорово пили водку. Я это сразу заметил и объявил, что водки совсем не пью; изредка выпивал рюмку коньяку. Это меня предохранило от участия в попойках, которыми часто заканчивались обеды в офицерском собрании во время лагерного сбора.
Командир полка был шляпа и безумно боялся начальства. Это, конечно, отражалось на батальонных и ротных командирах, которым в случае каких-либо неприятностей свыше приходилось выкручиваться самим. А неприятностей всякого рода было много из-за неладов между собой командира 21-го армейского корпуса и начальника 33-й пехотной дивизии.
Командиром корпуса был генерал Водар, а начальником дивизии генерал Кананович-Горбацкий. Оба властные и самостоятельные. Друг друга ненавидели. Говорили, что счеты у них были старые, со времени приема Конановичем-Горбацким Константиновского военного училища от генерала Водара. Так это или не так, но генерал Водар не упускал случая сделать какую-нибудь неприятность начальнику дивизии, а последний старался корректно, но ядовито парировать направляемые на него удары. Страдали же, конечно, подчиненные: паны дерутся, а у хлопцев чубы летят! Как я сказал, в Тираспольском полку положение осложнялось тем, что командир полка не принимал на себя удары, а старался их перенести на своих подчиненных. При этой обстановке нужно было держать ухо востро!
Отлично понимали эту обстановку и солдаты. Было несколько случаев, когда было ясно, что солдаты нарочно подводили нелюбимого ротного командира.
У Водара было несколько пунктиков; из них главные: чистота; требование правильного ведения хозяйственных работ и устройство для них необходимых приспособлений; требование принятия всех мер, чтобы солдаты были хорошо обставлены при исполнении хозяйственных работ и чтобы с ними не случалось никаких несчастных случаев. В случае же если такой несчастный случай происходил, всех замучивали рядом расследований, и надо было доказать, что все меры для его предотвращения были приняты и случай действительно "несчастный".
Особенно трудно было удовлетворить Водара в смысле чистоты. Проходя по ротам и имея на руках белые замшевые перчатки, он запускал руку
[117]
за печку, в какой-нибудь угол, и горе было ротному командиру, если перчатка оказывалась вымазанной или командир корпуса вытаскивал из какого-нибудь угла на свет Божий какую-нибудь дрянь. Помню ужас одного из ротных командиров, когда Водар вытащил из-за печки ободранные и неимоверно грязные подштанники. Виновный открыт не был, но было ясно, что кто-то из солдат подвел своего ротного командира, которому здорово влетело от Водара.
Я слышал рассказ (может быть, анекдот, но характерный относительно Водара), как один солдат, подметавший дорожку в лагере и увидевший издали подходившего командира корпуса, сказал другому солдату: "Хочешь, я посажу под арест командира роты?" - "Да, хочу; посади, если можешь". Тогда солдат содрал с длинной палки метлу, палку забросил за палатку, а сам стал подметать дорожку метелкой, низко согнувшись к земле. Подошедший Водар поздоровался с вытянувшимся во фронт солдатом и спросил: "Почему ты подметаешь метелкой без рукоятки?" - "Не могу знать, ваше высокопревосходительство. Так (что фельдфебель приказал подмести и взять метелку в цейхгаузе, а я там взял эту - другой не было!" В результате якобы командир роты и фельдфебель были посажены под арест.
Испытал и я несколько неприятностей от генерала Водара. Как-то поздно вечером явился ко мне на квартиру фельдфебель и доложил: после вечерней переклички несколько солдат, через отделенного и взводного командиров, попросили у него, фельдфебеля, разрешение попрыгать через горизонтальный брус. Фельдфебель разрешил. Поставили горизонтальный брус, трамплин и на другой стороне тюфяк. Сам фельдфебель и взводный унтер-офицер присутствовали при перепрыгивании через брус. Сначала все шло вполне благополучно, но затем один из солдат неудачно прыгнул, упал и сломал себе руку и ногу.
Случай, конечно, не серьезный, но оказывался серьезным вследствие недавнего приказа командира корпуса о том, что если будут допускаться упражнения на машинах без присутствия офицеров, ответственности будут подвергаться все начальствующие лица, до командиров полков включительно. Осложнялся вопрос еще тем, что именно вопрос о прыганий через горизонтальный брус обсуждался мною с фельдфебелем: фельдфебель мне накануне доложил, что солдаты перед сном очень любят попрыгать через брус, и спросил меня, как быть вследствие приказа командира корпуса.
Дело было зимнее, рано темнело, и солдаты толкались в роте по вечерам без движения. Младший офицер был болен, а я просто не мог постоянно просиживать по вечерам в роте. Я ответил фельдфебелю: "Горизонтальный брус, хотя и "машина", но совершенно не опасная; нельзя разрешать без офицера делать гимнастику на параллельных брусьях, на трапециях, на наклонной лестнице; но прыгать через брус я разрешаю, при обязательном наблюдении со стороны унтер-офицера и тебя, как фельдфебеля".
На другой же день произошел скандал. После доклада фельдфебеля о происшествии я его отправил в казарму, а сам прежде всего поехал в лазарет. От бывшего в лазарете доктора я узнал, что переломы руки и ноги крайне сложные. "Просто удивительно, как он умудрился себя так поломать при прыжке через брус", - добавил доктор. Повидав пострадавшего солдата, я поехал в роту. Произведенный мною расспрос полностью подтвердил доклад фельдфебеля. Я сейчас же подал рапорт командиру полка (через батальонного командира), указав в рапорте, что прыгание через брус было мною разрешено.
На другой день поднялась буча: командир корпуса рвал и метал, грозя, что я буду отдан под суд, а что командир полка будет отставлен от командования полком. Признано было нужным послать и на Высочайшее Имя донесение о "чрезвычайном происшествии". Ликвидировано дело было вмешательством начальника штаба округа, доложившего все командующему войсками генералу Драгомирову. Водару было предложено дело не раздувать. Все ограничилось тем, что я получил выговор.
Второй случай был в лагере. У меня в роте был вольноопределяющий-
[118]
ся N, окончивший университет. По закону, солдаты (не исключая и вольно-определяющихся) имели право иметь на руках книги, которые им разрешали читать ротные (эскадронные или батарейные) командиры. Закон требовал, чтобы на книге была надпись: "Разрешаю! Такой-то ротный командир". Последнее требование очень часто нарушалось, так как бывали книги хорошего издания и, главное, не принадлежавшие солдатам, а полу-чавшиеся ими на прочтение из библиотек или от знакомых. Жизнь выработала отступление от этого требования. Командиры рот писали на отдельном листке, что такая-то книга ими разрешается для чтения, и этот листок вкладывался в книгу. Но были формалисты среди ротных командиров, которые ставили надпись обязательно на книге.
Однажды фельдфебель мне доложил, что вольноопределяющийся N просит меня его принять. Я велел его позвать. Оказалось, что вольноопределяющийся принес из университетской библиотеки книгу о социализме. Он мне доложил, что хочет писать какую-то работу по социализму и просит разрешение иметь у себя принесенную им книгу. Книга эта была учебником в университете, и я дал ему просимое им разрешение, сказав, что на самой книге я никакой надписи ставить не буду, а чтобы он на другой день принес мне заготовленное им разрешение для моей подписи на отдельном листке бумаги. Рано утром на другой день (было воскресенье) меня разбудил денщик и доложил, что приехал жандармский офицер и просит его принять. Приехавший жандармский офицер сказал мне, что получена из Петербурга телеграмма о том, что там арестован очень опасный революционный деятель - террорист, и из его бумаг выяснилось, что его родной брат N служит вольноопределяющимся в Тираспольском полку, у меня в роте; что он, приехавший жандармский офицер, получил приказание от своего начальства немедленно отправиться ко мне, произвести обыск у вольноопределяющегося N и его арестовать даже если ничего компрометирующего не будет найдено. Последнее он объяснил тем, что его брат исключительно опасен и надо принять самые решительные меры для выяснения всех тех, с коими он имел сношения, и их допросить.
Я оделся, и мы пошли в палатку вольноопределяющегося. При обыске присутствовал еще фельдфебель. Книга о социализме обратила на себя внимание жандармского офицера. Мое заявление, что эта книга мною разрешена для чтения вольноопределяющемуся N, его не удовлетворило. Книга была отложена в сторону и вместе с найденной перепиской вольнооп-ределяющегося взята была офицером для просмотра в жандармском управлении; сам вольноопределяющийся был арестован и увезен в карете жандармским офицером.
Я, конечно, сейчас же подал рапорт о случившемся. Дня через два я был вызван генералом Водаром и получил от него жестокий нагоняй за разрешение читать вольноопределяющемуся явно вредную книгу.
Этим дело не кончилось. После ареста вольноопределяющегося про него долго не было ни слуха, ни духа. Наконец примерно через месяц он явился ко мне, а сопровождавший его жандармский унтер-офицер вручил мне пакет на имя командира полка. В присланной бумаге сообщалось, что расследование выяснило полную непричастность вольноопределяющегося N к преступной деятельности его брата, что с него снимаются все подозрения и он возвращается в полк.
Казалось, что все закончилось благополучно, но это было не так. Подошло время держать экзамены на прапорщика запаса вольноопределяющимся, и я удостоил допущения к ним вольноопределяющегося N, отличавшегося безукоризненным поведением, хорошей строевой выправкой и отлично подготовившегося к экзаменам.
Через несколько времени от командира корпуса, через начальника дивизии, последовал грозный запрос, как это мог капитан Лукомский удостоить "к держанию экзамена на офицерский чин вольноопределяющегося, брат которого оказался террористом?" Попутно была сделана серьезная нахлобучка начальнику дивизии и командиру полка, а относительно меня было сказано, что Водар требует строжайшего расследования, "дабы
[119]
принять соответствующие меры для пресечения легкомысленного и преступного попустительства со стороны капитана Лукомского".
Я ответил на это подробным рапортом с указанием, что вряд ли допустимо кого-либо карать за преступную деятельность хотя бы родного брата, и настаивал на допущении вольноопределяющегося к экзамену.
Поднялся целый скандал. Водар угрожал меня истереть в порошок. Положение стало серьезным, и я поехал к генерал-квартирмейстеру штаба округа и доложил ему все дело. Он меня слегка пожурил за то, что я "задираюсь", но обещал поехать к Водару и поговорить.
В результате был привлечен для дачи заключения прокурор военно-окружного суда, и вольноопределяющийся N получил, разрешение держать экзамен на прапорщика запаса. Генерал Водар за всю эту историю одно время на меня дулся, но потом все обошлось.
Командир полка был в панике и, когда все кончилось благополучно, объяснил счастливое для меня окончание дела только тем, что я офицер Генерального штаба, которого даже Водар не посмел тронуть.
Третий случай был там же, в лагере. У меня в роте было три жидка, которые своим "подпрыгиванием" всегда портили строй. Как я их ни натаскивал, ничего не выходило. Наконец, потеряв терпение, я приказал фельдфебелю заняться их "маршировкой" по воскресеньям на задней линейке лагеря.
Не знаю, вследствие ли воздействия фельдфебеля, который вряд ли был доволен этим праздничным развлечением, или сами жидки приложили старание, но на третье воскресение они маршировали уже вполне удовлетворительно.
У меня в этот день было сильное расстройство желудка. Почувствовав "позывной приступ"", я двинулся в будочку за задней линейкой. По дороге, увидев марширующих сынов Израиля, я приостановился и, убедившись в их успехе, их поблагодарил и сказал, что "приватное для них обучение" кончается. Они ответили громким "Покорно благодарим, ваше высокоблагородие". Я здесь задержался еще разговором с фельдфебелем, как вдруг из какой-то боковой дорожки появился генерал Водар. Увидев трех жидкое, он меня спросил: "Что вы тут с ними делаете?"
Пришлось все доложить. А надо сказать, что Водар не разрешал по воскресеньям сверхурочных занятий с солдатами. Получился для меня конфуз. А тут еще Водар заметил на задней линейке двух солдат, что-то мывших под краном. Это также было запрещено, и для стирок были на задней линейке устроены под навесом особые прачешные. Но солдаты часто предпочитали полоскать белье прямо из-под крана. "Эй, вы, какой роты?"- крикнул генерал Водар. "Так что, 16-й, ваше высокопревосходительство",- последовал ответ. "Значит, капитан Лукомский, это ваши молодцы! Двойное неисполнение моих приказаний".
В это время мой желудок катастрофически забурчал, и я, со словами "Простите, ваше высокопревосходительство", со всех ног бросился в близ стоявшую будочку. Ничего не понявший Водар что-то мне кричал, но я уже исчез. Минут через пять я вышел и увидел Водара на том же месте. "Пойдемте в ваш барак, все это требует разъяснения",- сказал он мне. Хотя он меня изрядно продернул, но кончилась эта история благополучно.
Вспоминается один курьез. Водар, как я уже говорил, требовал везде образцовую чистоту. Как-то, обходя лагерь, он наткнулся в промежутке между Тираспольским и Бендерским полками на изрядный "нерукотворный памятник". При обходе им Тираспольского полка его сопровождали командир полка и я, как дежурный по полку. На границе Бендерского полка его поджидали командир полка полковник Толмачев (впоследствии одесский градоначальник) и дежурный по полку.
"Куча" была как раз посредине между полками. Водар остановился, показал рукой на кучу и грозно спросил: "Какого полка?" Мой командир в испуге замер и молчит. Полковник Толмачев очень деловито, пригнувшись, осмотрел "кучу" и затем, выпрямившись и держа руку у козырька, сказал: "Не моего полка". Генерал Водар несколько опешил, а затем
[120]
спросил: "Как это вы, полковник, можете это определить?" - "По цвету, ваше высокопревосходительство. Куча свежая, следовательно от вчерашней пищи, а у меня в полку вчера на обед и ужин было то-то, что дает испражнению темный цвет, а эта куча светлая". Водар, видимо, совсем опешил. Внимательно посмотрел на Толмачева, ничего не сказал и пошел в расположение Бендерского полка.
Осенью я сдал роту и вернулся в штаб округа. Впоследствии у меня установились с генералом Водаром очень хорошие отношения.

(Продолжение следует)

[121]












Пользовательского поиска
 
Архив проекта -> Лукомский А.С. Очерки из моей жизни -> Вопросы Истории, №5, 2001
Designed by Alexey Likhotvorik 21.07.2012 02:44:45
copyright (c) 2003 Alexey Likhotvorik