Брусилов приехал сегодня утром. Он совсем не такой молодец, каким его изображают на более молодых фотографиях: слегка сгорблен, усы короткие, весь какой-то немного сдавленный, впечатления молодцеватости уже не производит.

Совещание началось в 10 ч утра Были: царь, Сергей Михайлович, Алексеев, Пустовойтенко, Шуваев, Иванов. Куропаткин, Эверт, Брусилов, Сивере, Квецинский, Клембовский, Русин; записывали Щепетов и Тихобразов. Рядом с царем сидели Куропаткин и Брусилов, Алексеев - напротив, с ним рядом Сергей Михайлович и Эверт; Иванов сидел в конце стола, на углу, молчал и все гладил свою бороду. Совещание происходило в большой комнате, где занимаются Ассанович и другие. Обе комнаты по сторонам были заперты с удалением всех из журнальной. Совещание было прервано в 12 ч 45 мин и все отправились завтракать к царю. Возобновилось совещание в 2 ч 15 мин, закончилось в 6 часов. Обедали все у царя. Царь, по-видимому, был доволен, о чем можно судить по его веселому

[482]

расположению целый день. Иванов и потом почти молчал. На совещании 11 февраля он высказался против мартовской операции и тогда же подал об этом особое мнение.

Кстати, когда Алексеев бывает у высочайшего стола, его всегда сажают на самое почетное место (справа от царя), кто бы ни был еще из больших генералов, сановников и великих князей. Пустовойтенко сидит по чину. Слева от Николая сажают того, с кем он хочет побеседовать; назначение это делается самим царем 26 марта на этом месте сидел англичанин Вильямс, с которым велась беседа о лучшем согласовании наших операции на Кавказе, о котором вчера телеграфировал Николай Николаевич.

Беляев уволен от должности помощника военного министра, но оставлен начальником генерального штаба. Помощниками военного министра назначены генерал Фролов и сенатор Гарин. Шуваев этим уже показал, что понимает дело глубоко по существу. Давно военное ведомство нуждается в связи со страной, в связи с гражданской жизнью, которой оно совершенно не знает; обособление дальше немыслимо - война показала это ясно, и Шуваев это уже понял. Конечно, связь через Гарина не ахти что, но во всяком случае он знает то, чего не слышали господа военные наших канцелярий и штабов. Разумеется, масса военных совершенно не понимает, зачем понадобился "штафирка-генерал". Надо, впрочем, оговориться: мысль иметь помощника не из военной среды принадлежит Поливанову и высказана им попутно в проекте об особом совещании для объединения мероприятий по обороне государства. Но это не уменьшает заслуги Шуваева - Поливанов не осуществил свою мысль.

Шуваев лично хорошо знаком с Гариным. Познакомились они в вагоне. Гарин возвращался в Петроград из Москвы, где производил ревизию. Его соседом по купе оказался генерал. Они разговорились, коснулись и ревизии военного ведомства Гарин никогда не имел обыкновения называть свою фамилию незнакомым, не отступил от него и в данном случае. Его удивила та прямолинейность, с которой генерал отзывался о некоторых дефектах в военном ведомстве, и сочувствие, с которым

[483]

он отзывался об его ревизии. Генерал, был, в свою очередь, поражен осведомленностью своего штатского спутника в военных порядках. И лишь прощаясь, они назвали друг другу свои фамилии. На другой день Гарин узнал, что Шуваев назначен главным интендантом.

В "Речи" рассказаны условия, при которых Гарин организовал свои следствия. Они являются всеобъемлющей его характеристикой как работника и начальника. Строгая дисциплина, полное порабощение ею личности работника и его взглядов - вот основные принципы. "Важнейшим условием успеха работы, - говорил Гарин, - является строгая служебная дисциплина между чинами ревизии и беспрекословное и точное исполнение ими требований сенатора, который один объединяет деятельность всех, непосредственно ею руководит и направляет к определенной цели, что является исключительной его прерогативой. Не желающие ограничиться ролью исполнителя должны немедленно оставить службу". "Ни чин, ни должность или звание, ни возраст не дают никаких преимуществ в этом отношении". "Все чины ревизии должны избегать всяких разговоров о ревизии, ее целях, приемах, достигнутых или ожидаемых результатах с корреспондентами или общественными деятелями. При необходимости отвечать на такого рода вопросы следует ограничиваться общими выражениями". "Чины ревизии не вправе скрывать от сенатора ничего, до ревизии или чинов ревизии и канцелярии относящегося".

"Чинам ревизии запрещается обращаться к сенатору как к частному лицу, даже по самым частным делам". "Все без исключения чины ревизии при докладах дел должны ограничиваться приведением доводов и соображений, отнюдь не настаивая на принятии их мнения". "Если сенатор приглашает чинов ревизии к себе на обед, то принятие приглашения обязательно". Во избежание недоразумений, возможных при совместной работе лиц разного пола и для сохранения надлежащей дисциплины, к занятиям по переписке допускаются лишь лица мужского пола". "Чины ревизии должны посвятить ревизионной работе все свое время и все свои силы.

[484]

Посему для чинов ревизии не должно существовать никакой личной жизни: они должны отказаться от всяких посторонних занятий и от всех развлечений, удовольствий и обязанностей светской и общественной жизни. Лицам семейным во все время ревизии воспрещается иметь при себе свои семьи". Во все три года ревизии эти и многие другие подобные требования строго проводились в жизнь Гариным.

Теперь, когда Шуваев окунулся в глубины министерства и увидел, как поставлено дело казенных заказов, он понял, что здесь нужна следственная дубинка и большая осведомленность в путях, которыми создаются миллионные хищения. По данным, собранным Шуваевым, 300-400% наживы с военных заказов являются обычными; а иногда эта прибыль доходит до 1000-1200%. В лице представителей общественных сил в особом совещании по обороне в достаточной мере привлечены уже коммерческие и технические специалисты. Теперь крайне необходимо привлечь к делу снабжения лицо, обладающее способностью к контролю и умеющее достаточно экономно расходовать казенные средства. Таким лицом, по мнению Шуваева, и является Гарин.

Алексеев не умеет выбирать себе помощников - для меня это ясно. Около него ни одного действительно настоящего человека, ни по одной части.

Генерал По давно хворает и никуда не выходит.

Во время объезда Юго-Западного фронта 28-30 марта царь навестил больного Лечицкого; он теперь поправляется.

Меня ужасно занимает вопрос о зреющем здесь заговоре. Я не могу, однако, отдать себе ясный отчет в двух отношениях: в персональном и в возможности осуществления заговора так, чтобы из него вышел толк для страны, а не только для отдельной группы борющихся. Сказать точно, кто именно, - конечно, нельзя, не будучи посвященным в эту тайну даже каким-нибудь намеком. Я все время так веду разговор с Пустовойтенко, чтобы заставить его проговориться, если он хоть что-нибудь знает. Но ни разу не слышал от него ни одного звука, кроме уже многократного указания на возможную роль Алексеева в качестве диктатора... И это все. Мне приходило

[485]

даже в голову, не чувствует ли он сам в моих беседах элемент расспроса и не хочет ли прежде узнать от меня, как я отношусь к диктатуре начальника штаба. Следуя своему правилу всяких бесед, которые я веду здесь в таком громадном количестве, я воздерживаюсь от высказывания своего мнения, чтобы не замыкать развитие темы разговора или не направлять его в определенную заранее сторону, что иногда приходится все-таки делать поневоле, но очень редко. Все эти люди до последней степени неразговорчивы с теми, кто не согласен с ними во мнениях, - поразительная, но, как я заметил, общая черта. Итак, я сам никак ни разу не реагировал на заявления Пустовойтенко. Думаю, впрочем, что, может быть, он и не состоит в числе заговорщиков: он важен для Алексеева как человек, мало вникающий в окружающую обстановку и, следовательно, до последнего момента не могущий мешать, что, вероятно, делал бы другой на его месте прежде всего из соображений бешеной карьеры. И с этой стороны Пустовойтенко честен и доноса не сделает. И связи на местах, в армии тоже мне не ясны. Я чутьем почти готов назвать нескольких лиц, но именно только чутьем, без каких бы то ни было данных. Участвует ли Борисов? Думаю, что нет, потому что Алексеев с некоторого времени не вполне ему доверяет, но дипломатически не рвет прежних отношений совсем.

Что касается самой возможности осуществления прежде всего какого-либо акта в отношении самого Николая, то, разумеется, кратковременное лишение его свободы очень несложно. Вся обстановка его докладов в штабе и жизни здесь так несложна, что при авторитете и роли начальника штаба арест и прочее могут быть сделаны совершены бесшумно, но властно и решительно. Николай прежде всего - трус, и притом трус даже не храбрящийся. По-моему, достаточно властно предъявить определенное требование, чтобы он понял, что роли переменились, и исполнил бы все и, может быть, тем легче, чем яснее ему будет участь его детей и особенно сына, которого он, кажется, действительно любит. Но за благополучным исходом такого акта нужна уверенность, что заговорщики встретят поддержку, прежде всего, на месте заговора,

[486]

во-вторых - в армии. Прибавлю еще, что возможно, что местом исполнения заговора назначается и не Ставка, а какой-нибудь пункт на фронте, благо Николай часто там толкается. Тогда, разумеется, положение заговорщиков в одно и то же время и облегчается и осложняется. Облегчается отсутствием многих лишних людей в его обычной здешней обстановке осложняется трудностью быть поддержанными на всем фронте и в стране... Во всяком случае можно сказать одно, что ни на Северном, ни на Западном фронте место выбрано вряд ли будет, потому что ни Куропаткин, ни Эверт ни на какие роли в заговоре не пойдут; на Брусилова тоже надежды мало, но он умнее и честнее как гражданин, поэтому может быть убежден другими, что момент спасения страны подошел... Ну, а как страна отнесется ко всему этому? Здесь встает такой бесконечный ряд вопросов, что просто теряешься в противоречиях. И вот тут-то и находится самое слабое место всего замысла заговорщиков. Ведь никто из них и не представляет себе, как разнообразно будет отношение разных классов и групп населения ко всему, что явится вторым актом драмы. Первый - лишение Николая свободы и вынужденное у него отречение от самодержавных прав - самое легкое. Но дальше, дальше надо знать, как разнообразны будут требования к перевороту со стороны России. Ничего этого заговорщики, я уверен, не учитывают; им представляется все это проще: ограничили, связали идиота по ногам - по рукам-то вряд ли удастся - и пойдет у нас конституционализм... И настанет золотой век кадетских чаяний... И начнется, скажу я, настоящая социальная революция со стороны пролетариата, которая никоим образом не будет предотвращена и станет совершенно неизбежной вслед за всяким современным политическим переворотом... Ничего этого они, уверен, не понимают и не оценивают, потому что иначе в заговор должны входить люди совсем иного круга Во всяком случае, надо только отметить, что заговорщики, работая в армии, на верном пути - только она может вдохнуть веру в какую-нибудь революционную попытку, иначе неизбежен 1906 год.

[487]

В "Fortnightly Review" (1 марта) помещена статья Диллона "Необходимость большей организации". В ней многое для нас интересно. Передам возможно точнее.

[488]

[489]

[490]

[491]

[492]

[493]

[494]

[495]

Свиты генерал-майор Татищев все эти дни столуется у нас, так как не каждый из них имеет право быть при царе, а только по особым приглашениям.

Сообщения Жилинского все более водянисты и все более подчеркивают "недостатки" французской армии... Да, его остроумно прозвали "Жан-Жак навыворот"...

Сегодня подписаны указы о назначении главного начальника снабжений армий Северного фронта, генерала от инфантерии Фролова помощником военного министра и члена государственного совета, председателя особого по делам города Петрограда присутствия, сенатора, тайного советника Гарина - на время войны помощником военного министра с оставлением членом государственного совета и сенатором. Оба новых помощника военного министра вступили в должность еще до опубликования указа и работали в министерстве уже с прошлой недели.

Сегодня же подписан рескрипт на имя военного министра о даровании матери трех героев, братьев Панаевых, пенсии в 3000 рублей и ордена св. Ольги. Пока "Новое время" не поместило о Панаевых большого фельетона "Поселянин", а Нечволодов не напомнил в своем рапорте об учрежденном и никому не данном ордене Ольги, до тех пор никто и не пошевелился, а теперь проснулись... Кондзеровский со своим Балашовым совершенно забыли об ордене, учрежденном именно для матерей героев. А сколько женщин заслужило эту внешне видимую благодарность родины! И так все у нас - от малого до великого.

Сегодня вербная суббота и царь был у всенощной. Ему подали особую вербу, украшенную цветами; он отдал ее назад, сказал Шавельскому, что этого не надо делать, и взял простую.

Шуваев утер нос штабу: на обращение Алексеева об исходатайствовании объявления в Курской и Харьковской губерниях цензуры в полном объеме, он ответил, что это дело самого главнокомандующего Юго-Западным фронтом, то есть то же, что предлагал и я. Ассанович сконфужен.

[496]

Вербное воскресенье. Сегодня царь, в сопровождении Воейкова, флигель-адъютанта и др., пешком, в суконной рубашке, отправился в церковь, но не по Садовой улице, а кругом, мимо городской думы. Вообще, он очень аккуратно открывает все великопостные церковные службы. Наше офицерство и генералитет эти дни тоже, конечно, стали богомольны...

Иванов после совещания остался здесь и живет в своем вагоне; от штаба держится особняком.

Орлов утвержден в должности военного следователя по особо важным делам при штабе Верховного главнокомандующего.

В списке чинов управления, составленном Ассановичем ввиду наград к Пасхе, помещен и я с пометкой Ассановича, что получил награду к 6 декабря и потому со следующей он "полагал бы повременить". Пустовойтенко писал: "А чего же ждать?". Такая же пометка сделана им еще у кого-то. Неужели они дадут мне еще и Станислава на шею? Потеха!...

Наши дипломаты и моряки, а за ними и офицеры управления, начинают увлекаться складыванием разрезных картонок! Самое подходящее занятие в военное время.

Приехал военный агент из Бухареста полковник Татаринов. Очевидно, там дело складывается серьезно. Сегодня, во время доклада Алексеева, он также докладывал царю. Это, впрочем, не необычно: военные агенты вообще пользуется правом личного доклада. Завтра он уезжает, получив здесь немало всяких бумаг, для которых в комнате Ассановича стоит даже особый чемодан.

2-3 апреля Алексеев телеграфировал Сазонову, чтобы он пояснил союзникам, насколько было бы важно возобновить сейчас дарданелльскую операцию.

В прежнем списке начальников штабов и генерал-квартирмейстеров произошли перемены, и теперь он требует поправок.

[497]

Сегодня Татаринов и Базили около часа ходили по площади вдоль дома управления и вели деловую беседу.

Сегодня прибыла японская морская миссия в составе начальника морского генерального штаба контр-адмирала С. Акияма, капитанов 2-го ранга К. Яманаси и Т. Тоссу и четырех младших чинов. Адмирала посадили у нас за генеральский стол, а остальных разместили с моряками. Все они черненькие, маленькие, довольно смешные. Все одеты в темно-синие суконные платья, но без всяких внешних отличий. У Алексеева они сидели после завтрака около часа, представлялись и царю. Когда Николай протягивал руку одному и тот низко кланялся, то кланялись и все остальные члены миссии. Один из них, имея орден Коршуна, полученный за действия против нас, не надел его при представлении; царь сказал (не ему), что напрасно, так как орден получен за честный бой.

В ночь с 3 на 4 апреля во всех полевых и оседлых телеграфных учреждениях района действующей армии введено новое исчисление времени дня. Само название времени уничтожено, а сутки разделены на 24 часа; так, 5 ч 15 м дня - 17 ч 15 м. Нельзя сказать, чтобы это было удобно и нужно. Наше телеграфное ведомство никогда не могло понять, что сутки разделяются не на его два старообразные "пополу...", а на ночь, утро, день и вечер. Постоянная путаница с этими "пополу" заставила военное ведомство пойти по линии наибольшего сопротивления и вместо того чтобы, пользуясь Верховным главнокомандующим сменить "пополу" на четыре человеческие части, оно создало другую чепуху. В ночь с 9 на 10 апреля все это входит в силу уже во всех войсках действующей армии, во все сношения и жизнь.

[498]

Обычно существовала такая норма замещения вакансий командиров полков: 5/8 - из армии, 3/8 - из генерального штаба. Теперь из-за недостатка офицеров генерального штаба не хватает заместить даже и 2/8; таким образом армия выигрывает, я думаю, во всех отношениях, особенно припоминая английский анекдот о генеральном штабе.

При Залесском уже появились подполковник Егоров, писарь и чертежник.

Сегодня получил письмо от одного из своих бывших солдат по роте и учебной команде. Привожу его полностью.

Незнамов типичный русский, не испакощенный городом солдат - честен, умен, серьезен, весел (по настроению); пойдет куда угодно и везде на месте; ищет тепла, а найдя его, готов идти за человеком до смерти.

[499]

Недавно полковник Ассанович дал мне громадное дело "О Швеции" и просил составить любимую "моментами" сводку всего материала, которая дала бы ясное понятие о намерениях Швеции, насколько их можно уяснить из массы подшитых бумаг... Итак, отставной штабс-капитан, совершенно не знакомый с существом вопроса, должен осветить его - и для кого же? Для начальника штаба Верховного главнокомандующего, которому будет представлен доклад генерал-квартирмейстером, полученный от полковника Ассановича. А так как последний был военным агентом именно в скандинавских государствах, то, разумеется, его, а фактически моей, сводке и будет дана полная вера... Кстати, в апреле или мае 1915 г. в шведских газетах были помещены заметки о шпионской деятельности Ассановича и сообщение о том, что он убит в бою на Северном фронте. Все это тогда же было опровергнуто через Огенквар.

Первое известие о каких-то военных приготовлениях Швеции поступило в Ставку от военно-морского агента в Швеции капитана 2-го ранга Сташевского 25 марта 1915 года. Потом стало поступать уже много таких указаний. Ставка реагировала на них книжкой Емельянова, изданной штабом VI армии.

Затем командующий отдельным корпусом жандармов В. Джунковский писал Янушкевичу 1 июня 1915 г.:

[500]

5 июня 1915 г. генерал-квартирмейстер VI армии Баженов сообщил генерал-квартирмейстеру Верховного главнокомандующего, что прибывший на пароходе "Торнео" из Швеции переводчик кронштадтской внутренней бранд-вахты В. Г. Биеркслунд видел в порту Лулео три германских коммерческих парохода, в 3-4 тысячи тонн каждый, грузившиеся марганцевой рудой, железной и др., отпускаемыми за каменный уголь из Германии, ввоз которого из Англии в Швецию прекращен. По объяснению одного из капитанов, эти суда должны вывезти 25-100 тысяч тонн руды. Из Германии они конвоируются подводной лодкой.

6 июня 1915 г. начальник морского штаба Русин сообщил Ненюкову:

28 июня 1915 г. генерал-квартирмейстер VI армии Баженов донес генерал-квартирмейстеру Верховного, что "германцы, готовясь к зимней кампании и ощущая недостаток в сапогах, закупают русские валенки, пользуясь тем, что вывоз их из России не воспрещен".

Вот представленная мной и пошедшая дальше "Сводка сведений о Швеции, имеющихся в документах V делопроизводства управления генерал-квартирмейстера при Верховном главнокомандующем".

[501]

[502]

[503]

[504]

[505]

Алексеев телеграфировал вел. князю Николаю Николаевичу:

[506]

Алексеев известил сегодня Жилинского, что царь пожаловал генералам Петену и Бальфурье Георгия 4-й степени, а от себя прибавил, зная Жилинского, чтобы вручение орденов состоялось "при возможно торжественной обстановке".

Алексеев уведомил Николая Николаевича, что так как Болховитинов в чине генерал-майора всего год и 10 месяцев, то "государь затрудняется теперь исполнить желание вашего высочества". "Все многочисленные настойчивые ходатайства подобного рода государь император неизменно отклонял. Его величество соизволил добавить, что эта награда от генерала Болховитинова не уйдет". Причина иная - Алексеев не хотел обидеть Пустовойтенко, который старше Болховитинова, но еще не произведен в генерал-лейтенанты...

Татаринов говорит, что разврат при румынском дворе гораздо больше нашего; там не делают разницы между королевой и ослицей... Его во дворце обласкали и все очень ухаживают. Пока для нас складывается все вполне благоприятно.

Царь доволен, что перешли на новое исчисление часов дня: его очень донимало телеграфное "пополудни".

Наши офицеры заметили, что сопровождающие Николая казак-конвоец и дежурный жандарм слушают доклады царю, прислонясь к щели двери. Пустовойтенко сказал, что это вздор: они ничего не понимают.

При дворе так и смотрят, что Иванову дана синекура; никаких советов у него не спрашивают, а он сам, обедая и завтракая у царя, молчит как убитый. Флигель-адъютант Мордвинов говорил, что постепенно теряет веру в людей, видя, как они пресмыкаются перед Николаем и сильными мира этого, держа себя так гордо и надменно с равными и подчиненными, - например, Жилинский.

Когда Алексеев узнал, что японцы уехали кататься за город, он немедленно снарядил Крупина забросить им в вагон карточки свою и Пустовойтенко.

Даже полковник Л. К. Александров, работающий вместе с Шепетовым и Тихобразовым, не мог узнать ровно ничего о совещании 1 апреля.

[507]

Долго беседовал, с подполковником Кринским, адъютантом Иванова, а до того Сухомлинова (в Киевском военном округе). Он очень привязан к Иванову; сейчас не знает своего будущего, как и полковник генерального штаба Стелецкий, который тоже состоит при Иванове. Он подтверждает, как Иванов был поражен сообщением Трепова, что он будет состоять при особе царя. Весь штаб не придал особого значения приезду Трепова и его беседе и был очень поражен, когда узнал, что это была только интродукция. Некоторые офицеры уже уходят из штаба фронта (подполковник Сахаров и др.). Сам Иванов был просто неописуемо ошеломлен; он приписывает это Алексееву, назначение же Брусилова - чьей-то невидимой руке. А так как он считает, что вывел Алексеева в люди, то и глубоко обижен на него. Иванов не теряет надежды узнать истину во время своих разговоров с царем в его кабинете после завтрака, что происходит до сих пор почти ежедневно по 3/4 - 1 часу. Он сам и его приверженцы надеются, что Алексеев свалится и его заменит Иванов. Против Эверта и Куропаткина у Иванова есть какая-то недоброжелательная настроенность. Он осуждает их за операцию в марте, говоря, что на совещании 2 февраля был против нее. Из армий к Иванову хотели прислать депутации, но он отверг их. Ему было очень тяжело прощаться с войсками. Он получил более 200 телеграмм, одна из них от Александры Федоровны, где она прибавляет: "Ваш крестник желает дедушке всего лучшего". Крестник - наследник, получивший, благодаря Иванову, Георгиевскую медаль. Михаил Александрович также прислал очень теплую телеграмму. Иванов иногда делал ему служебные замечания, говоря, что считает их своей обязанностью по долгу службы. Сейчас он очень скучает без всякого дела и после Пасхи думает сесть за писание своих мемуаров. В Петроград не едет, чтобы не рекламироваться оппозиционером: он должен быть болен, а на деле совершенно здоров. Фронта не сдавал Брусилову, думая, что в конце концов все-таки будет назначен Рузский, который как раз к тому времени дал знать о себе по газетам, как о здоровом...

[508]

Работал Иванов так: в 6 часов утра вставал, в 7 садился за телеграммы и сидел за ними до 1 часу; в час 30 мин обедал, потом отдыхал; от 3 до 6 принимал главного начальника снабжения, от 5 до 7 - всякие текущие дела и посетители, от 7 до 9 - начальник штаба, в 9 ужин, от 10 до 12 - телеграммы.

Все это Кринский рассказывает так "Мы читали", "Мы принимали"... Каждая мелочь была Иванову известна. Например, Кринский вел ежедневную ведомость движения патронов и снарядов на всем фронте... Иванов сам назначал, кому, куда и сколько отправить; иногда говорил: "Дайте им 350; нет, даже 360 бомб" и т. д. Атмосфера в штабе Юго-Западного фронта, и по общим отзывам, совсем не наша: удивительно тесная дружба, общая семья, сплоченная долгом и работой. Там офицеры генерального штаба не господствовали и знали свое товарищеское место. Разумеется, все это надо подвергнуть большому анализу и критике, что я и постараюсь сделать.

Сегодня взят Трапезонд. Телеграмма Николая Николаевича почти полностью включена в экстренное сообщение штаба. Когда принесли эту телеграмму на имя царя дежурному полковнику Александрову, он увидел, что Пустовойтенко выходит из управления гулять, и догнал его. В это время у царского подъезда стоял Воейков, ожидая выхода Николая к подданным для прогулки в автомобиле. Пустовойтенко крикнул ему радостную весть. Через несколько минут в управление пришел царь и внизу у жандарма должен был обождать несколько минут, пока полураздевшийся Алексеев, приводивший себя в порядок, вышел и подал ему еще не переписанную на особый бланк депешу.

Сегодня Брусилов собрал в Волочиске командующих армиями для совещания, откуда и поздравил Николая Николаевича с новым успехом от имени своего и командующих армиями.

Вечером французский профессор Жюль Легра читал сообщение "Вооруженная Франция" - о том, что сделала наша союзница для борьбы с немцами; любопытно, что за 1 1/2 года она увеличила производство ружей в 157 раз, пулеметов - в

[509]

63 раза и т. д. Конспект сообщения:

В общем сообщение было полезно для нашего штаба, который все еще даже и сейчас, после 70 дней Вердена, думает, что войну ведет только Россия. Время сообщения было ограничено благодаря присутствию царя 45 минутами. Были почти все офицеры не только нашего управления, но всего штаба.

Французское правительство командировало Легра для ознакомления России со всем тем, что сделала и делает Франция для войны. Отсюда он едет на фронты.

Шихлинский назначен инспектором артиллерии Западного фронта. Хан-Нахичеванский прочится Безобразовым в командиры гвардейского кавалерийского корпуса, - значит, Казнаков приезжал напрасно.

Был в штабе генерал-адъютант Марченко - начальник штаба Омского военного округа, недавно начальник кавалерийской дивизии, с которой был удален. Так, бесцветный генерал.

В № 255 "Армейского вестника" напечатана беседа пермского епископа Андроника "О скверноматерном слове". Характерная вообще для русской армии статья эта, одобренная официальным органом Юго-Западного фронта, констатирует черным по белому, что матерная брань "так навязла в зубах и закрепилась на языке, что она по привычке, без всякого сознания сыплется в воздух". Да, эта сторона крайнего распустешества офицерства, а за ним и солдат, очень нуждается в освещении и всемерном порицании; особенно отличаются гвардия и конница, видя в этой брани какую-то лихость... Знаю по опыту, как легко все это искоренить одним личным примером ротного командира.

[510]

Английская армия прислала для 45 наших полков поздравления от однономерных с ними полков своей армии. Это очень изящные карточки в сгиб; на первой странице рисунок пасхального яйца, на второй ничего, на четвертой название полка, на пятой печатная раскрашенная картинка, изображающая офицера и солдата английского полка в парадной форме, 6-8-я чистые; все это скреплено ленточкой английских национальных цветов. Очень изящно. Некоторые полки послали по несколько штук (в Кубинский пехотный полк прислано 900 одинаковых открыток), другие по одной печатной, иные по одной рисованной. Например, 10-му гусарскому Ингерманландскому полку прислана картинка (6-8 вершков), изображающая офицера на коне. Все это я взялся рассортировать и с помощью поручика Зуева разметил, от каких английских полков. Пустовойтенко вдруг проявил распорядительность и внимание: "Скорее послать это от нас прямо в корпуса, а полкам дать телеграмму, что от такого-то полка для них получено поздравление с праздником Пасхи"... Но полковник Щепетов увидел в этом нарушение тайны охраняемого им "боевого расписания", которое отчасти станет известно некоторым из нас и жандармам, которые будут посланы в корпуса... И все привелось к обыкновенной канцелярской волоките... и к русскому невежеству. Алексеев заинтересовался этими поздравлениями и рассматривал их.

Царь отправил вел. князю Николаю Николаевичу следующий ответ:

Сегодня Алексеев, Пустовойтенко, Борисов и многие офицеры причащались.

[511]

Какой-то князь Черкасский просил по телеграфу Альтфатера "ткнуть кого надо" за статью Баяна "Карлик" в "Русском слове" от 22 марта, находя, что появление подобных статей, встречаемых в Швеции как оскорбление и глумление над своим правительством и политическими партиями, может создать неблагоприятную почву. Я нашел эту статью и доказал Ассановичу, что ничего подобного в ней нет. Характерно, что, еще не прочитав статьи, Ассанович уже доложил телеграмму, полученную им от Альтфатера, Пустовойтенко, а тот наложил резолюцию: "Министру внутрен. дел и генералу Беляеву"...

Сегодня получил поручение разобраться в вопросе о контрразведке по письму и проектам Белецкого от 12 февраля.

В Кронштадте какая-то паника, какие-то пожары и взрывы. Оказывается, сегодня около 2 часов дня в заливочной мастерской во время работ со взрывчатыми веществами вспыхнул пожар. Произошло несколько взрывов, но, к счастью, лишь небольших количеств взрывчатых веществ. Пока число жертв исчисляется 7-ю убитыми и 17-ю ранеными. Злого умысла никакого, просто неосторожность рабочего, которую можно было бы исправить, если бы не его собственная растерянность. Сиверс прислал Алексееву об этом две телеграммы, посланные одна за другой днем.

Царь велел купленных Румынией и временно у нас задержанных 2130 лошадей передать ей.

Алексеев отправил военному-министру подробную телеграмму по вопросу, который был ясен с самого начала войны так же, как теперь. Брусилов сообщил, что среди раненых нижних чинов большинство составляют раненые в пальцы рук; ранения сами по себе легкие, но часто требуют оперативного лечения, которое возможно, по закону, вообще только с согласия больного. Между тем из-за несогласия, которое становится обычным ответом на предложение медицинского персонала, лечение часто бывает продолжительное и затяжное. Из-за этого многих приходится лечить при всяких осложнениях и часто в конце концов признавать их

[512]

вовсе не способными к службе или давать продолжительные отпуска. Главнокомандующий Юго-Западным фронтом Иванов уже обращал на это внимание санитарного персонала штаба фронта, последний входил с представлением в главный военно-санитарный ученый комитет; однако последний (протокол его за №116) не признал возможными нарушить закон, "даже если отказ препятствует окончательному заживанию раны", а посоветовал увольнять больных в отпуск сроком до 3 месяцев, чтобы не переполнять госпитали, или вовсе освобождать от службы... При таком положении, разумеется, нижние чины не дадут согласия "с целью совершенного освобождения от службы или отдаления своего возвращения в строй". Ввиду всего этого Брусилов полагал бы "производить легкие операции при пальцевых ранениях, не представляющих опасности для жизни", и не спрашивая согласия раненых. Алексеев передал это в своей телеграмме Шуваеву и заключил так:

Здесь уместно привести хотя бы два приказа, изданные в самом начале войны, чтобы задокументировать, что уклонение от боя было постоянно, даже в период большого общественного подъема.

Из приказа главнокомандующего Северо-Западным фронтом Рузского от 4 октября 1914:

Из приказа по II армии от 20 ноября 1914 г.:

[513]

Наши войска, прибывшие 7 апреля в Марсель, были встречены с особенной торжественностью местным губернатором, представителем Жоффра, русским военным агентом и русским консулом в Марселе, представителями от многих частей французских войск и жителями. Военные оркестры поочередно играли русский гимн и "Марсельезу" в то время, когда суда с выстроенными на палубе русскими войсками причалили к берегу. В ответ на приветствия русские войска провозгласили троекратное "ура". Город разукрашен русскими, французскими, бельгийскими и английскими флагами. На своем пути наших радушно встречало население, осыпая цветами. Встреча войск превратилась в торжественный праздник. Сегодня мы облегченно вздохнули - все-таки за исход плавания бригады генерала Лохвицкого побаивались и не были уверены, что немцы как-нибудь не напакостят.

Журнал совещания от 1 апреля занял 60 страниц писчего листа, написанных на машинке.

В занятых нами турецких владениях, кажется, повторится то же, что было в Галиции: еще не успели организовать управление, например, Трапезондом, как наш ревностный синод судит и рядит, кому подчинить местную церковь. Так и ждешь, что вот-вот отправят туда прославившегося во Львове архиепископа Евлогия и все черное, его обычно сопровождающее. Если бы история не повторялась...

[514]

Сегодня Алексеев не завтракал, и вообще ничего не ел до выноса плащаницы. Ее выносили: впереди - Иванов и Нилов, сзади - Алексеев и царь.

Вчера Алексеев послал царице поздравление по случаю принятия ею святых тайн; сегодня она благодарит его и также поздравляет.

Пустовойтенко горячо спорил с полевым интендантом Егорьевым о невозможности уменьшить мясную порцию солдат до полуфунта; тот находит, что это возможно. Как он плохо знает психологию нашего солдата! Последний готов на все, по крайней мере, на очень многое, но требует одного - обильной еды.

В помощь Озеровскому помощником контрразведывательного отделения нашего штаба просят назначить жандармского подполковника Дурново.

Свое сообщение профессор Легра делал уже на Западном фронте и поехал делать на Северный и Юго-Западный.

Икона Божьей матери от Варнавы была передана Алексееву царем. Только сегодня Алексеев отправил епископу краткое благодарственное письмо.

Кондзеровский "мыловарит": пустил по всему штабу подписной лист для поднесения наследнику грамоты и ларца. Разумеется, в такой форме никто не смеет отказаться, и сумма наберется большая. Кудашеву поднесли грамоту, написанную придворным художником и украшенную с боков и вверху в виде рамки медальонами и запястьями, купленными с аукциона художника Маковского. Барсову пришла мысль сделать то же, но побогаче, для наследника; Кондзеровский, конечно, принял это для исполнения и, конечно, ототрет подчиненного в тень.

Орлов уличил в шпионаже многих агентов IX армии, около 12 человек; мужчины, оказывается, состояли капралами австрийской армии. Все преданы суду. Прапорщик Шпрингер или Ширенг, состоящий членом приемной комиссии казенных заказов в Америке, получил до сих пор 8 000 000 рублей!... Дело пошло.

[515]

Подарки-приветствия англичан так все еще и не посланы и завязанные в пачки по армиям лежат у Ассановича... Телеграммы посланы не полкам, а в армии, и притом только сегодня, в 7 час вечера.

8 апреля Горбатовский донес Куропаткину:

Алексеев телеграфировал Беляеву, что, несмотря на его и вел. князя Александра Михайловича ходатайство, генерального штаба полковник Пневский не может быть произведен в генерал-майоры, так как "в настоящее время решено вступить на путь системы, а именно: впредь представлять к производству откомандовавших полками, придерживаясь при этом строго старшинства".

Алексеев телеграфировал Беляеву, что 4 апреля царь повелел, чтобы в ротах, состоящих при запасных батальонах и составленных из беглых из армии и с пути, предоставлено было командирам батальонов право подвергать их в виде дисциплинарного взыскания розгам до 25 ударов.

Брусилов все хлопочет, чтобы Северный и Западный фронты не покупали лошадей на его территории.

Куропаткин сообщил военному министру, что ввиду недостатка мяса положение становится серьезным. С 13 апреля он приказал давать только по 1/2 фунта мяса с прибавкой 1/2 фунта пшеничного хлеба, поэтому просит принять меры

[516]

к подвозу пшеничной муки и добавочного сала; войска с удовольствием будут получать вместо 1/2 фунта мяса селедку и картофель. "Вопрос о довольствии очень важен, настроение войск может измениться. Реквизиция скота ныне на Северном фронте разорит население, а пользы не принесет - скот совершенно тощий".

Товарищ министра внутренних дел князь Волконский уведомил Алексеева, что дела временного гродненского губернского обывательского комитета подвергнуты ревизии со стороны кредитной при особом совещании комиссии по устройству беженцев и потому впредь до выяснения дела ей надлежит остановить выдачу каких бы то ни было денежных отпусков...

При Ронжине для особых поручений состоит инженер генерал-майор Гескет; этот господин получает около 30 000 р. в год: по новой должности и еще по одной прежней в управлении Полесских железных дорог. Вообще непонятно, зачем в эту войну казна так роскошествует с выплатой непомерно высоких окладов. Взять хотя бы одно то, что многим она платит два оклада: за прежнюю гражданскую службу и за нынешнюю военную; есть прапорщики, получающие больше командиров полков, да еще место сохраняется. Казалось бы, если уж хотеть не нарушать экономическую жизнь чиновничьих семей, то из двух окладов оставить больший, но и только.

Алексеев отправил сам, не ожидая получения поздравлений, свои поздравления с праздником: собственноручно написанные телеграммы Шуваеву, Куропаткину, Эверту, Брусилову, Беляеву и Болховитинову, а остальным, т. е. командующим армиями, - написанные Ассановичем и одобренные Пустовойтенко.

Палицыну Алексеев написал сам: "От всего сердца приветствую, обнимаю вас, шлю Христос воскрес, постоянно вспоминаем вас Борисов и Пустовойтенко поздравляют".

В 9 ч вечера мне принесли в аппаратную приказ и Станислава 2-й степени... Носков получил Влад. 3-й, Пустовойтенко - высочайшее благоволение, Русин - адмирала, Егорьев - генерал-лейтенанта.

[517]

В 9 ч Воейков позвонил дежурному офицеру Михальковичу и сказал, что через полчаса в управление придет парь. Тот сейчас же побежал доложить начальнику штаба и генерал-квартирмейстеру. Они, как всегда, приготовили все в его кабинете, сошли вниз и ждали. Пустовойтенко зашел в дежурную комнату и на мой вопрос, зачем царь идет в такое необычное время, сказал, что, вероятно, принесет журнал совещания от 1 апреля, чтобы развязаться с ним к празднику. Николай пришел в сопровождении конвойного казака - это было обычно; казак держал на руке перекинутое пальто царя. Так Николай, Алексеев и казак вошли в кабинет. Там царь поздравил Алексеева с назначением его генерал-адъютантом и повернулся к казаку; тот достал из-под пальто две коробки и подал их. В одной были погоны, в другой - аксельбанты... Николай был при этом весьма ласков с Алексеевым, очень его благодарил, говорил, что понимает его роль и работу и пр. Коснулся также и того, что жена Алексеева приезжает, когда царь уезжает, но уезжает, когда он приезжает; шутил, что видит в этом, пожалуй, даже нежелание встречи. Алексеев объяснил, что в его отсутствие он свободнее и потому может принимать свою жену. Николай попросил, чтобы в следующий раз она не избегала его. Алексеев был очень растроган. Все это продолжалось минут 15. После ухода царя Алексеев был очень смущен и на поздравление обрадованного Голомбиевского ответил: "Не подхожу я, не подхожу!"... На заутрени присутствовал уже генерал-адъютант Алексеев... Это красиво сделано, и было бы еще лучше, если бы сюрприз не испортил Воейков. Оказывается, царь хотел прийти совершенно неожиданно.

Пустовойтенко сказал мне, что Иванов напрасно удивляется своему удалению: он сам в феврале 20 минут просил царя "отпустить" его. Ну вот и отпустили... Алексеев согласился с Егорьевым по вопросу о полуфунте мяса; и Пустовойтенко очень жалеет, что иногда он дает себя убедить в подобных важных вопросах.

Пустовойтенко знает, что теперь, когда ему удалось убедить не только Алексеева, но и Шуваева в необходимости не делать никому никаких исключений из порядка производства

[518]

полковников генерального штаба в генерал-майоры, его все дружно ненавидят. Но он решил вообще не считаться с этим и проявить твердость до конца.

На разговенье, после обедни, у царя не были представители иностранных военных миссий; присутствовали: министр двора граф Фредерикс, Алексеев, Иванов, флаг-капитан его величества генерал-адъютант Нилов, Воейков, гофмаршал князь Долгоруков, командир собственного его величества конвоя граф Граббе, и. д. начальника военно-походной канцелярии флигель-адъютант полковник Нарышкин, флигель-адъютанты: Мордвинов, Силаев и граф Замойский, лейб-хирург Федоров, инспектор императорских поездов Ежов, церемониймейстер барон Штакельберг, протопресвитер Шавельский, Кондзеровский, начальник морского штаба Русин, генерал-лейтенант Борисов, Пустовойтенко, Ронжин, Егорьев, начальник управления полевого генерал-инспектора артиллерии генерал-майор Барсуков, командир собственного его величества железнодорожного полка генерал-майор Цабель, начальник штаба походного атамана свиты генерал-майор Богаевский, комендант главной квартиры генерал-майор Саханский, командир особого батальона полковник Ляшик, губернатор коллежский статский советник Явленский, губернский предводитель дворянства тайный советник Бонкырев, вице-губернатор камер-юнкер князь Друцкой-Соколинский, попечитель Вилен. уч. округа Чечулин, директор дипломатической канцелярии камергер Базили, и. д. начальника гражданской канцелярии Лодыженский, дежурный по штабу офицер-адъютант начальника и штаба, дежурные офицеры собственных его величества конвоя, Сводного пехотною полка и особого батальона. Разговенье продолжалось час с четвертью, окончившись в 3 ч 10 м ночи. В собрании разговенье было довольно оживленно, но лишено какой-нибудь особенности. Стояли большие столы, у которых и разговлялись.

Сегодня в 10 часов утра мы все собрались на верхней площадке, затем все управление отправилось в кабинет Алексеева.

[519]

Он с каждым поздоровался, поблагодарил за поздравление, сам поздравил и затем, обратившись ко всем, сказал: "Очень вас благодарю, господа; будем работать, как и раньше, по всей своей совести, чтобы исполнить свой святой долг перед государем и родиной и затем со спокойной совестью вернуться к своим мирным занятиям". Еще раз общий поклон - и мы вышли. В 10 1/2 ч утра весь штаб, жандармы и все, кто только здесь состоит, вышли на площадку, а затем по заготовленной записке скороход стал приглашать к царю. Сначала пошло старшее духовенство: архиепископ Могилевский Константин и еще какой-то, Шавельский, затем Алексеев и Иванов, комнатная прислуга царя, придворнослужители и рабочие гофмаршальской части, служители гаража, канцелярия министерства двора, военно-походная канцелярия, фельдъегерские офицеры, состоящие при императорской главной квартире, управление дворцового коменданта, администрация императорских поездов, иностранные военные агенты и их помощники; управления: генерал-квартирмейстера, дежурного генерала и начальника военных сообщений, особого делопроизводства при главном полевом интенданте, морского штаба Верховного генерал-инспектора артиллерии, штаба походного атамана; дипломатическая и гражданская канцелярии, духовенство и певчие штабной церкви, губернатор, представители местных учреждений и почтово-телеграфная контора при штабе Верховного. Царь стоял в зале, в дальнем от двери углу, около стола, переполненного фарфоровыми яйцами с его вензелем, и с каждым христосовался (мы шли в затылок по чинам, впереди Пустовойтенко). Генералам и штаб-офицерам он подавал руку и христосовался, а с прочими просто только христосовался (очень осторожно), потом давал яйцо, принимал поклон и т. д. Выходили все через столовую и задние комнаты в тот же подъезд. Около двери столовой стоял Фредерикс, украшенный брильянтовым соединенным портретом Александра II, Александра III и нынешнего царя, полученным вчера при грамоте. С другой стороны - Воейков и свита. Яйца разные: белые, голубые, коричневые, с разными продетыми

[520]

лентами. В 11 ч 15 м царь был уже у нас в управлении на докладе и сидел до часу дня.

В пальто Алексеев еще не генерал-адъютант - нет вторых погон. Новая форма идет ему как-то особенно.

Третьего дня опять приехал сюда Татаринов; сегодня он с нами был у Николая, завтра уезжает, получив от Алексеева инструкции.

Сегодня был здесь генерал-лейтенант Зандер, заведующий конским запасом "Дежурный генерал приказал мне явиться сюда, чтобы обождать его" - и ждал у нас на площадке час, пока Кондзеровский соблаговолил прийти. Кстати, предписание Зандеру отправиться на Западный фронт для осмотра лошадей - первая бумага, подписанная "генерал-адъютантом Алексеевым".

В утренних бюллетенях агентских телеграмм от 10 апреля курьезная вещь: в одном месте сказано, что Воейков производится в генерал-лейтенанты, в другом - что это ошибка. Ясно, что его хотели фукнуть: в чине генерал-лейтенанта нельзя быть в свите царя; но потом раздумали...

В феврале Алексеев написал на одном письме Иванова: "старая лиса".

Контрразведка - это недра военного сыска, это сильное предохранительное средство от домашних шпионов, которым место на виселице, если она в надлежащих руках; это новая арена для жандармского ристалища, если она в руках людей, отличающихся качествами русского генерального штаба: равнодушием к судьбе страны и армии, ленью и неспособностью к упорному труду не на канцелярском стуле.

С захватывающим интересом перечитал я все семь толстых томов дела о контрразведке и думаю, что не отклонюсь от своей задачи, если, прежде чем приведу свое заключение по записке Белецкого, ознакомлю читателя с документами, без которых и заключение, и само творчество "Степана" будут очень неясны.

Согласно Положению о контрразведывательных отделениях, разработанному при генералах Жилинском и Данилове и утвержденному Сухомлиновым 8 июня 1911 года, контрразведывательные отделения учреждаются:

[521]

• а) в Петрограде - городское для города и окрестностей и окружное для Петроградского военного округа. Независимо при особом делопроизводстве отдела генерал-квартирмейстера генерального штаба учреждается центральный регистрационный орган, для заведования которым, а равно - текущей перепиской по контрразведке, делопроизводителю придается помощник из числа офицеров корпуса жандармов, назначаемый на эту должность в общеустановленном порядке;
• б) в Москве - для Московского и Казанского военных округов;
• в) в Вильно - для Виленского военного округа;
• г) в Варшаве - для Варшавского военного округа;
• д) в Киеве - для Киевского;
• е) в Одессе - для Одесского военного округа и области Войска Донского;
• ж) в Тифлисе - для Кавказского военного округа;
• з) в Ташкенте - для Туркестанского военного округа;
• и) в Иркутске - для Омского и Иркутского военных округов;
• и) в Хабаровске - для Приамурского военного округа.

Во главе каждого контрразведывательного отделения находится начальник его, который избирается начальником генерального штаба из штаб- или обер-офицеров отдельного корпуса жандармов, подготовленных своей предыдущей службой к предстоящей им деятельности, и назначается на должность по соглашению нач. генерального штаба с командиром корпуса жандармов.

Помощники начальников контрразведывательных отделений избираются начальником генерального штаба по представлению генерал-квартирмейстера ген. штаба и начальников окружных штабов, по принадлежности, из строевых офицеров. Эти офицеры назначаются в установленном порядке офицерами для усиления в глав, управления штаба и окружные штабы по принадлежности. Часть помощников начальников контрразв. отделений может назначаться из офицеров отдельного корпуса жандармов, в каковом случае выбор их и назначение производятся тем же порядком, как

[522]

указано выше. Вот расходы, утвержденные Жилинским 6 июня 1911 года:

Петроградское городское: наем переводчиков - 1200 р., канцелярия и фотография - 3000 р., служебные разъезды - 6000 р., наем и содержание конспиративных квартир - 1200 р., секретные расходы - 48 000 р. Соответственно с этим:

Разумеется, принимая во внимание неограниченные средства, расходуемые на политический сыск и в частности на охранные отделения, эту сумму нельзя не признать очень небольшой, но, разумеется, достаточной для целого рода злоупотреблений.

С какой контрразведкой мы вышли на войну, видно из письма Ю. Данилова к генерал-квартирмейстерам фронтов от 15 февраля 1915 г.:

[523]

[524]

Когда из армии и фронтов были получены запрашиваемые сведения, оказалось, что мирная кабинетная работа главного управления генерального штаба была совершенно аннулирована кипучей жизнью войны; большинство лиц, ведавших контрразведкой, показало себя совершенно не на месте, "наставления" и "инструкции" оказались мертвой буквой. Агенты контрразведки шли по жандармскому пути и сумели дискредитировать все дело.

Пришлось создавать все вновь. 6 июня 1915 г. Верховный главнокомандующий одобрил новое Наставление по контрразведке в военное время, тогда же напечатанное в типографии Ставки и широко разосланное по штабам армий фронтов и военных округов.

Приведу его в извлечениях.

[525]

[526]

[527]

Из главы Д:

[528]

[529]

В декабре 1915 г. штаб Северного фронта узнал, что со стороны министра внутренних дел ведется какая-то кампания против военной контрразведки; что в ней участвуют жандармские полковники Ерандаков, Комиссаров (страж Распутина), Еремеев и др.; что они хотят забрать все дело в свои руки, пересмотреть и пересоздать Наставление от 6 июня 1915 г., в котором Ставка старалась по возможности отмежеваться от жандармерии и выйти из-под ее опеки. Справедливость этих сведений подтвердилась письмом товарища мин. внутр. дел сенатора Белецкого к начальнику штаба Верховного главнокомандующего от 12 февраля 1916 г., и не столько самим малосодержательным письмом, сколько приложениями к нему. Они состояли из "Введения" и проектов "Положения о контрразведке" и "Инструкции о контрразведке", составленных "Степаном" и его присными.

Подписанное Белецким "Введение" гласит следующее:

[530]

[531]

Проект Положения о контрразведке, также подписанный Белецким.

[532]

[533]

[534]

Извлечения из проекта Инструкции по контрразведке для губернских, областных, городских жандармских управлений и охранных отделений, подписанной Белецким.

[535]

[536]

[537]

На письме Белецкого от 12 февраля 1916 г. Алексеев написал: "Прошу рассмотреть и переговорить", а Пустовойтенко:

Мое заключение по изучении вопроса было подано в таком виде:

[538]

[539]

Хотя полковник Ассанович и был вполне удовлетворен этим докладом, но, конечно, он кастрировал его и в таком охолощенном виде представил генерал-квартирмейстеру, который, в свою очередь, представил доклад нач. штаба. Алексеев доклад утвердил.

Несколько штрихов из дела.

Военный начальник Равского уезда Петроковской губернии капитан Иван Штейн изобличен в шпионаже.

[540]

Владелец имения "Лаброген" Газенпотского уезда Курляндской губ. Роберт Карлович Бредрих был гольдингенским уездным начальником; при вступлении немцев он и брат его Сильвио перешли на их сторону.

В гор. Кельцы австрийцы захватили печати наших учреждений и паспортные бланки и теперь пользуются ими для фабрикации видов на жительство командируемым в Англию и Францию своим и германским агентам.

"Итальянский сфинкс". Под этим заглавием римский академик Берто Тассо-Тассинари поместил в февральской книге лондонского "Fortnightly Review" очерк итальянской политики и ее мотивов за время нынешней великой войны. Автор во время своего последнего приезда в Лондон "был поражен недружелюбным отношением английского общества к Италии и ко всему итальянскому". Он считает своим долгом выступить в печати, чтобы возразить всем тем англичанам, которые, нисколько не стесняясь, бросали ему в лицо обвинения против политики его отечества вроде следующих: "Италия думает исключительно о себе - ей мало дела до общих интересов четверного согласия!", "Отчего Италия не объявила до сих пор войны Германии?", "Отчего итальянские войска не поддержали французов и англичан на ближневосточных театрах войны?", "Недаром Макиавелли родом был из Италии"", и т. д., и т. д.

[541]

[542]

[543]

[544]

Англичане прислали еще 90 000 открытых писем военного содержания от солдат 1-й, 2-й и 3-й дивизий. Все эти письма будут разосланы поровну между всеми армиями (12-я, гвард. отряд и Кавказская).

Сегодня царь христосовался с офицерами и нижними чинами частей войск, несущих службу в Ставке: собственных его величества конвоя, Сводного пехотного и железнодорожного полков, гвардейского полевого жандармского эскадрона, авиационного отряда, пулеметной команды, отдельной батареи, особого батальона, местной караульной команды, команды электротехников и автомобильной, нестроевой роты, с матросами гребных шлюпок, а также бригадами кондукторов и проводников императорских поездов и кондукторов Риго-Орловской жел. дороги, сопровождавших императорские поезда. Присутствовали начальник штаба и высшие чины штаба.

Всех христосовавшихся нижних чинов подвергли предварительному физическому осмотру врача, обращавшего внимание особенно на рот и глаза.

В 4 часа дня франц. майор генерального штаба Ланглуа делал сообщение на русском языке о современной войне в виде беседы по наиболее интересным вопросам о приемах во французской армии.

Сегодня Пустовойтенко, оказавшийся в одиночестве (к Алексееву приехала семья, а к Носкову - жена), позвал меня гулять.

[545]

- Вам Ассанович ничего не говорил про вас?

- Нет, а что?

- Да жандармы на вас обратили внимание...

- Где, какие, по какому случаю?

- Еще в феврале начальник разведывательного отделения Северного фронта полковник Рябиков, а теперь и наш полковник Озеровский сообщили, что вы печатались в каком-то журнале социально-революционной партии... "Былое"; кажется, был такой журнал?

- Но...

- Я знаю, что вы теперь держитесь так, как и надо держаться в мундире; знаю, что и в прошлом у вас не было никаких, собственно, партийных связей. И так как, однако, мне надо выдержать объективный тип, то я потребовал, чтобы Озеровский представил мне более точные данные... Вот чем они, мерзавцы, занимаются, вместо того чтобы ловить шпионов.

- Может быть, мне грозит какая-нибудь неприятность?

- Ровно никакой: пока я здесь, будьте совершенно спокойны.

- А вас лично я ничем не подведу?

- Ну, разумеется, нет. Это вздор.

Итак, вот разгадка той телеграммы Ассановича от 6 февраля, которой я вогнал его тогда в краску.

Заговорив еще о недавнем протестующем и будирующем настроении Борисова, я услышал от Пустовойтенко то же, что вижу и сам: генерал-лейтенант бросил эту свою роль и очень нервно относится к каждому случаю, когда его почему-нибудь не приглашают к высочайшему столу...

Пустовойтенко сказал, что из всех офицеров управления выше всех Носков, "у которого есть искра божия". Когда же я заметил, что лично давно поставил на нем крест, он сознался, что крест-то и он, все-таки, поставил.

Сергей Михайлович, по словам Пустовойтенко, - остроумный, правдивый, и знающий свое дело человек. Когда Лукомский просил дать ему дивизию, Сергей Михайлович сказал Пустовойтенко: "Не давайте, он ее убьет", то есть подведет под напрасные потери в бою.

[546]

Пустовойтенко не произведен на Пасху в генерал-лейтенанты, потому что он и Алексеев считают, что раз он не пробыл 4 лет генерал-майором, то и нельзя производить в обход закона, чтобы не давать повода другим, с чем как раз они оба теперь и борются очень определенно. На мое же замечание, что ведь царь все-таки мог сам бы его произвести, Пустовойтенко ответил, что сам Николай никогда не идет на нарушение закона, а делает это только под влиянием докладов лиц, желающих что-либо облечь в форму его якобы личного желания. Сумлеваюсь, штоп...

Вел князя Николая Михайловича при дворе держат в сторонке, как стоящего на "левом" фланге царской фамилии.

В 12 ч 30 м дня царь уехал в Царское Село.

Вчера Сиверс запросил Пустовойтенко, как быть военной цензуре в Финляндии с помещением отчетов о предвыборных собраниях в сейм. Сегодня Пустовойтенко ответил, что военная цензура "должна выполнять свои законные обязанности", причем нет оснований препятствовать печатанию отчетов, если там не будут затрагиваться военные интересы, а сами собрания будут разрешаться местной администрацией.

Сегодня я сказал Пустовойтенко, что долго думал о нашем вчерашнем разговоре и опасаюсь, как бы для него не вышло каких-нибудь неприятностей. Он ответил: "Будьте спокойны, я уж не такой маленький человек, чтобы подчиненный мне жандарм мог сделать мне гадость".

Сегодня Николай Николаевич телеграфировал Алексееву в очень теплых выражениях свое поздравление, обращаясь на "ты". Алексеев ответил, что сознает, как ему "много дано", и боится, что не сумеет отблагодарить царя за все. И ужасно, что это его искреннее мнение.

Клембовский (на Пасху получил генерала от инфантерии) считается толковым человеком, а основ Временного положения о военной цензуре тоже не знает. Он прислал рапорт начальнику штаба о том, чтобы было сделано распоряжение о невскрывании военной цензурой писем, адресованных по должности

[547]

ему и генерал-квартирмейстеру фронта. А статья 5 ясно говорит, что это относится только к главнокомандующему и командующим отдельными армиями; все же прочие должностные лица пользуются этим только при снабжении письма своей должностной печатью, чего, конечно, нельзя сделать с письмом получаемым. Поразительно, как они все плохо знают и читают военные законы.

Бросив мысль о штабной газете, Кудрявцев затевает двухнедельный журнал Ставки чисто военного содержания; сегодня сидел и думал, совещаясь с Ассановичем, как назвать, какую дать программу и пр. Главный редактор - Борисов, его помощник - Кудрявцев.

Встретил в театре приехавшего сюда 12 апреля моего корпусного товарища инженера путей сообщения В. А. Крейслера, начальника Павла П. Салтанова Он занят составлением нового положения о гидротехнической организации министерства земледелия. На днях будет у меня и подробно все расскажет. Мы не виделись больше 20 лет.

Сегодня с раннего утра немцами начата операция против II армии. Уже днем Эверт телеграфировал Смирнову: "Представляется удивительным, что после нескольких часов боя весь 5-й корпус уже отходит. Весь 35-й корпус назначаю в ваше распоряжение". Дальше шли указания на предоставляемую II армии тяжелую артиллерию и т. д., а в конце был призыв к спокойствию и твердости... Под вечер Балуев доложил Смирнову, что 39-й, 40-й и 25-й полки, сильно пострадавшие и расстроенные, отошли в дивизионные резервы, а 38-й держится, но неуверенно. "Потери громадны"... Прав Ермолаев, прав!

Кондзеровский телеграфировал сегодня начальнику инженерного снабжения Западного фронта, что для предохранения от изобретенной немцами огневой струи англичане употребляют в траншеях огнеупорные мешки с песком, а для людей - огнеупорные костюмы, которые изготовляются в Англии

[548]

только одним заводом. "Английское правительство дало заводу большой заказ". Надо немедленно донести, нужно ли и сколько заказывать костюмов и мешков для Западного фронта. "Никаких других средств борьбы нет".

Ронжин запросил сегодня начальника штаба Западного фронта, не имеет ли он чего-нибудь против привлечения к рубке леса для заготовки дров и лесных материалов китайцев и корейцев, которые будут жить казарменным порядком в лесу под особым надзором. Северный и Южный фронты уже выразили согласие.

На днях министр иностранных дел Сазонов просил Алексеева поддержать его в том, что в Персии необходима наша армия в 10 000 чел.; только она и сможет держать там порядок и гарантировать целесообразность больших сумм, расходуемых нами на Персию.

Приехал генерального штаба генерал-майор Вальтер, бывший начальник штаба 1-го Сибирского корпуса (у Плешкова), а до того военный агент в Китае. Его решено назначить нашим представителем в английскую главную квартиру, где есть все, кроме русского. Об этом Китченер особо просил через подполковника Андерса.

Сегодня в 4 ч 30 мин дня началось совещание старших артиллерийских начальников Западного фронта и II армии и инспекторов артиллерии армии и корпусов под председательством Сергея Михайловича и при участии полковников Кудрявцева и Щепетова. Все разбирают свои грехи в мартовскую операцию... И то хорошо. Когда садились завтракать, Сергей Михайлович, видя, что все приехавшие его генералы собрались за столом на эстраде, пришел туда к ним, и образовался особый артилерийский стол.

Опять не могу не занести сюда дорогих приветствий от своих бывших товарищей по роте.

[549]

[550]

Вот ряд секретнейших дипломатических документов, освещающих историю наших сношений с Румынией.

Привожу их без всяких комментариев, как они подшиты в дело - хронологически.

[551]

1. 25 июля (6 августа) 1914 г. Сазонов предложил во французской ноте:

2. Поклевский телеграфировал Сазонову 30 июля (12 августа) 1914 г.:

3. Поклевский - Сазонову 19 августа (1 сент.) 1914 г:

[552]

4. Римский посол Крупенский - Сазонову 3 (16) сентября 1914 г.:

5. Сербский посланник князь Трубецкой - Сазонову 26 ноября (9 декабря) 1914 г.:

[553]

[555]

[556]

6. Поклевский - Сазонову 21 декабря (3 января) 1914/ 1915 г:

7. Поклевский - Сазонову 18 (31) января 1915 г:

[557]

8. Сазонов - Поклевскому 14 (27) марта 1915 г.:

9. Поклевский - Сазонову 18 апреля (1 мая) 1915 г.:

[558]

10. Сазонов - послам в Париже и Лондоне и Поклевскому 20 апреля (3 мая) 1915 г.:

11. Поклевский - Сазонову 5 (18)июня 1915 г.:

[559]

Резолюция царя: "Весьма неудовлетворительно. Царское Село, 6 июня".

12. Поклевский - Сазонову 10 (23) июня 1915 г.:

[560]

13. Поклевский - Сазонову 25 июня (8 июля) 1915 г.:

14. Извольский - Сазонову 25 июня (8 июля) 1915 г.:

[561]

15. Извольский - Сазонову 28 июня (11 июля) 1915 г.:

16. Итальянский посол в Бухаресте Фасчиотти барону Соннино в Рим 13 (26) февраля 1916 г.:

17. Сазонов - Поклевскому 26 февраля (10 марта) 1916 г.:

18. Поклевский - Сазонову 18 (31) марта 1916 г.:

[562]

19. Поклевский - Сазонову 20 марта (2 апреля) 1916 г.:

20. Извольский - Сазонову 22 марта (4 апреля) 1916 г.:

[563]

21. Поклевский - Сазонову 24 марта (6 апреля) 1916 г.:

22. Поклевский - Сазонову 7 (20) апреля 1916 г.:

Алексеев телеграфировал Эверту:

[564]

Эверт ответил, что согласен со всем этим, но думает, что наказание противника - особая операция, а не конец этой контратаки. Смирнову же он сообщил, что знал с вечера 15 апреля, что толку не выйдет, но не хотел вмешиваться в его распоряжения... Даст ему на помощь 1-й Сибирский корпус и просит совершенно не прибегать к группам, оставив за собой все управление и командование.

Балуев донес Смирнову:

Смирнов передал эту телеграмму и добавил, что

[565]

не имеет другого свободного корпуса на место 5-го, а 35-му одному не совладать.

А какова у нас подготовка фронта, видно также из телеграммы Алексеева начальникам штабов фронтов: генерал Залесский запросил у армий сведения о неприятельских позициях, нанесенных на карты с фотографий авиаторов, и до сих пор получил ответы только от II, III и X армий (Западный фронт). "Это показывает, что дело фотографирования неприятельских позиций до сих пор на фронтах не налажено. Считаю организацию этого дела вопросом неотложным и первостепенной важности и прошу сообщить, какие меры вы предполагаете для этого принять". Ответ ясен: прежде всего занумеровать эту телеграмму по входящему журналу, а затем... затем выпустить исходящий, составленный по всегдашнему рецепту вашего генерального штаба...

К численности нашей армии на Западном фронте к 10 апреля:

I армия - безоружных сверх комплекта 12 835; всего 17 818;

II армия - некомплект 6541; безоружных 16 253;

III армия - некомплект 607; безоружных 13 874;

IV армия - безоружн. сверх комп. 22 566; всего безор. 40 919;

X армия - 15 020; 22 530;

а всего на фронте безоружных 111 394 чел.; из них сверх комплекта 42 773.

Шуваев уведомил Алексеева, что на всеподданнейшем докладе его 13 апреля царь разрешил "производить на время настоящей войны небольшие хирургические операции, на точных показаниях врачебной науки не требующие применения общего наркоза, раненым нижним чинам без их на то согласия, по предварительному обсуждению каждого отдельного такового случая совместно врачами лечебного заведения и с отметкой о результатах такого обсуждения в историях болезни таковых нижних чинов".

Николай Николаевич ответил Алексееву, что и сам думал, что в Персии необходимо иметь не менее 10 000 чел., но не располагает для этого людьми и просит их прислать.

[566]

Брусилов сообщил военному министру, что на фронте не хватает 6000 парных повозок и 200 хозяйственных двуколок, а потому нужны экстренные меры для их поставки, иначе страдает подвижность войск.

Нами заказано 1600 приборов для выбрасывания огневой струи.

Владимир Александрович Крейслер провел со мною почти целый день. Благодаря автомобильному спорту, он знаком с вел. князем Кириллом Владимировичем и Викторией Федоровной; она, по его мнению, умная, образованная женщина. По ее определению, царь может быть сравнен с водой в море: тут есть и зеркальная поверхность, и ласкающий глаз голубой блеск, и глубины; пока нечто погружено в эту воду, оно оказывает влияние на ее уровень, оказывает давление; но если вынуть это нечто - уровень опустится, давление исчезает. Влияние сильно, пока влияющий около. Отдаление их обоих от двора объясняется их решительным протестом против роли Распутина. Кирилл Владимирович - человек вполне честный и чуткий. Другое дело Борис. Как-то последний сказал Крейслеру: "Наша жизнь только и может проходить в вине". Будучи в отряде Виктории Федоровны, Крейслер массу видел за эту войну; с началом ее она организовала автомобильно-санитарный отряд, в котором он, граф Шувалов и еще кто-то являются главными. По совету главнокомандующего Северо-Западным фронтом Жилинского, отряд был придан 1-му армейскому корпусу Артамонова, так как вел. княгиня не хотела придавать его гвардии, чтобы не создавать разговоров о лучшей ее обставленности. Вся операция 14 августа 1914 г. под Сольдау прошла при Крейслере. На левом фланге X армии стоял 1-й корпус, а у него на левом фланге была 22-я дивизия генерала Душкевича, у которого начальником штаба был генерального штаба полковник Крымов. Одна бригада Душкевича была отрезана потому, что немцы стали вливаться в проход между ними. Тогда Душкевич, бывший в корпусе Артамонова, попросил у него автомобиль [568] для извещения 1-й бригады об опасности, но не получил его. Крейслер предложил свой (из отряда) и домчал генерала к бригаде под градом пуль. Душкевич был очень растроган, целовал Крейслера; Крымов тоже. Потом они возвратились назад. Артамонов был совершенно растерян; он действительно отступал последний, стоя на мосту через речку южнее Сольдау в своем генеральском пальто, распахнув красные полы и как будто искал смерти. Прорыв между 1-м и 13-м корпусами - дело рук Мясоедова, потому что корпус Кандратовича был отправлен не на эту линию, а за Илово, как будто по ошибке в приказе. Если бы Кандратович был на месте, план самсоновского штаба удался бы и охват немцев нами справа и слева привел бы их к катастрофе. Артамонов совершенно не способен не только командовать корпусом, но и управлять тремя человеками. До 14 августа он четыре дня стоял у Сольдау и совершенно не подумал об укреплении позиций, люди стояли, как болвашки, на равнине. Виноваты, конечно, и его подчиненные... Когда 1-й корпус отступил, Душкевич, уже назначенный командиром корпуса, и его начальник штаба Крымов держали в Млаве военный совет. План Крымова состоял в том, чтобы, в свою очередь, отрезать немцев, что и случилось бы, если бы не страх командира 3-й гвардейской дивизии Сирелиуса, который вдруг решил отступать, не предупредив об этом своих соседей... Потом это дело разбиралось, но Сирелиус сумел оправдаться.

Крейслер участвовал во многих рискованных и опасных делах, спасая раненых на своем автомобиле. Он получил Георгиевскую медаль и давно представлен к Владимиру 4-й степени за описанное доставление Душкевича в 1-ю бригаду. А теперь он находится под наблюдением контрразведывательного отделения Северного фронта, как лютеранин и человек, который в течение 7 лет жизни в Риге был знаком с немецкими баронами. Это его крайне возмущает, тем более что многие, и в том числе Пуришкевич, могут быть свидетелями его работы. Он говорил об этом с генералом Сиверсом. Тот сказал, что Куропаткин и он сам вовсе не поддерживают традиций Бонч-Бруевича, успокаивал его и просил продолжать работу. Вот уже

[568]

третий месяц он заведует всей гидротехнической организацией Северного фронта, не оставляя связи с отрядом, который там же. Я советую Крейслеру поменяться со Шлегелем и перейти в ту же организацию на Юго-Западный фронт.

Теперь он здесь для выработки положения о передаче всех частных и казенных технических учреждений и организаций на фронтах в исключительное ведение военной власти, временно выйдя из подчинения своим министерствам (земледелия, путей сообщения, внутренних дел). Это мысль генерала Залесского, которую тот настойчиво и проводит, пользуясь поддержкой Алексеева. Залесский дельный человек, только кажущийся мягким и нерешительным. Его помощник подполковник Егоров - также. Теперь на фронтах уже есть военные инженеры, которым подчинено все инженерное, а до недавнего времени ничего этого не было, и инженерной частью ведали штабы фронтов, причем офицеры генерального штаба, конечно, ровно ничего в ней не понимают, между тем под их наблюдением построена вся та позиция, на которой сейчас находится армия. Странно, что Алексеев не принял соответствующих мер гораздо раньше, - ведь это было ясно еще в августе - сентябре, когда мы начали останавливаться и переходить к новой для нас позиционной войне. Сколько месяцев пропущено зря, а немцы не теряли ни одного дня... Ох, как все это ужасно.

После мартовской операции Гурко подал мысль, нельзя ли путем затопления и заболачивания отогнать немцев от Якобштадта и увеличить плацдарм. Крейслер исполнил это задание и залил водой реки, на которой устроил плотину, громадное пространство. Немцы должны были отойти. Затем зимой гидротехническое сооружение обледенило крутой берег Двины и сделало его совершенно неприступным для атаки. Все это здесь пока неизвестно.

Полная неподготовленность генерального штаба приводит Крейслера прямо в бешенство; он не может говорить о ней сколько-нибудь спокойно. Крымов, например, так просто ни в грош не ставит всю эту публику. Недаром здесь о нем не очень-то высокого мнения. Между тем вот уже который человек

[569]

указывает мне на него как на выдающегося военного. Не очень-то благосклонен к своим коллегам и дельный генерал Миллер, начальник штаба V армии.

Сдача 3000 англичан туркам не произвела здесь сильного впечатления; они должны были сдаться еще 1 апреля, и к этому Англия была подготовлена... Однако, как неудачны все операции наших союзников в Азии. Сплошная необдуманность.

Царь (по телеграфу) приказал Алексееву сообщить Эверту, что он требует взять назад отданные позиции II армии, надеется на войска и уверен в них, лишь бы старшие начальники были на своем месте... Этот идиот никак не может понять, что отсутствие сколько-нибудь годных старших начальников есть вряд ли ни первая из 33 причин, по которым за отсутствием... пороха, крепость не салютовала Петру Великому. Например, генерал Смирнов, старик, часами раскладывающий пасьянсы, был на месте, пока начальником штаба у него состоял Квецинский, который фактически и командовал всей II армией.

Директор департамента полиции Климович прислал сюда 100 экз. Записки о земском союзе; в ней масса выпадов, характеризующих курс политики Штюрмера.

15 апреля 5-й корпус "оставил на поле сражения" 76 офиц., 9267 н. чинов, 16 орудий и 32 пулемета. Сегодня Эверт отвечал на приведенную мной телеграмму Алексеева, как всегда, массой слов, полным согласием и такой постановкой вопроса о том, как исполнить требование об обратном взятии территории: потерей еще трех корпусов путем наступления или упрочением современного положения II армии? И, как всегда, ждет от Алексеева "категорического" решения...

Ко вчерашней статье Носков "Боевое прошлое" в "Вечернем времени": Голомбиевский рассказывает, что почти все, а особенно охранявшие поезд Алексеева жандармы, выбежали из поезда, потеряли голову, когда около стали падать бомбы; сам Алексеев преспокойно остался в вагоне и читал бумаги, а Гулевич - газету.

[570]

Сегодяя Алексеев прямо орал на капитана генерального штаба, приехавшего из штаба гвардейского отряда и явившегося к нему в сопровождении Кондзеровского: "А это порядок? Безобразие! А это? А это??."

Я уже несколько раз воспроизводил вздор, распространяемый иностранной прессой, без указания на его лживость, могущий потом считаться достоверным. Вот новые образцы.

[571]

Эверт все продолжает свою бесконечную телеграфную переписку с Алексеевым, ничего не давая по существу и защищаясь общими местами от уже заслуженных и возможных в

[572]

будущем нареканий. Он категорически заявил, что не имеет основания сменять Смирнова.

Министр путей сообщения Трепов прислал Алексееву письмо, полное "объяснений" причин неуспешной работы железных дорог; все оно пестрит новомодными глаголами "координировать" и "корреспондировать". Алексеев наложил резолюцию: "А как они будут координировать и корреспондировать, когда армия двинется вперед и оставит сзади только пустые сараи?". Пустовойтенко советовал Голомбиевскому не посылать этой резолюции, а значит и всего письма, Ронжину, чтобы лишний раз не плодить врагов Алексееву; но сделать этого, конечно, нельзя. И таких резолюций у Алексеева много и, конечно, на него злятся и против него вооружаются.

Крупин говорил с ним издалека о слежке за мной контрразведывательного отделения. Алексеев был вообще возмущен работой жандармов; говорил, что они пересадили в нее политический сыск, совершенно неспособны отказаться от него и даже провоцируют, считая это лучшим способом уловления... Я могу быть спокоен - меня не выдадут. Записку о своей литературной деятельности я подал Пустовойтенко вчера, совершенно, конечно, не скрыв ни своих сочинений, ни своего постоянного участия в левой периодической печати с самого начала этой деятельности.

К невинности Лодыженского и порученных ему гражданских делах. Он спрашивает М. С. Попова: "Пожалуйста, скажите, неизвестно ли вам, где находится положение об отчуждении земель?"; "Пожалуйста скажите, как поступить, чтобы отменить секвестр, ошибочно наложенный казенной палатой на недвижимое имущество?" - и т. д. Характерно также, что, присутствуя в качестве представителя гражданской власти в комиссии по выработке положения о лесорубочных работах на фронтах, Лодыженский, сидя при сплошном хаосе, подписал ерундовское положение, дал его утвердить Алексееву и только теперь из обращений фронтов узнал, что у них еще раньше были свои различные распоряжения, которые ныне нельзя согласовать с утвержденным

[573]

положением. Работу эту вторично приходится делать Попову.

Вина Алексеева не в том, что он не понимает основ гражданского управления и вообще невоенной жизни страны; а в том, что он не вполне понимает всю глубину своего незнания и все берется решать и по всему давать свои заключения. Казалось бы, штаб дня не может прожить без комиссии или бюро юрисконсультов, а между тем живет вот уже полгода. При Николае Николаевиче здесь в дипломатической канцелярии состоял профессор Грабарь, а после его ухода никого нет; теперь все важное идет Попову, но его положение совсем другое. И насколько военные не знают и не понимают закона вообще, видно из того, что Н. А. Данилов признал вовсе ненужным при себе юрисконсульта, тогда как именно при начальнике снабжения он необходим буквально каждую минуту. Дорогой ценой, миллионами будет расплачиваться страна за ежеминутные промахи, ошибки и незнание своих гражданских правителей во время войны.

Помощник Морсенго рассказал кое-что о положении Италии. Она сразу же захватила все австрийские и германские суда, выслала всех австрийцев и германцев и их дипломатов, запретила вывоз через Швейцарию и Германию; вообще повела себя совершенно определенно: объявила войну Австрии, но не объявляет ее Германии, как не объявляет и ей Германия. Италия боится, что немцы хлынут на нее через Швейцарию, так как та ее граница совершенно не защищена, а теперь ее уже нельзя защищать, иначе это будет для Германии явным поводом немедленно объявить войну. Между тем именно там находятся наиболее важные заводы и фабрики. Народ Италии в лице социалистов безусловно против войны, буржуазия - отчасти. Переменить правительство некому, так как все, сочувствующие войне, находятся в армии.

Сегодня Иванов прибыл в Петроград после того, как, по повелению царя, побывал для чего-то на Северном фронте.

"Новое время", "Биржевые ведомости" и "Русское слово" нет-нет да и поведают публике о том, как живет и ничего не делает выздоровевший... Рузский. И замечательно, что эти сообщения

[574]

появляются всегда в моменты, когда освобождается какой-нибудь большой военный пост, но, по неведению газет, неизменно день или два спустя после его замещения. Вчера "Русское слово" поместило большую корреспонденцию о приеме его корреспондента приехавшим в Петроград Рузским. Вся заметка кричит о "скромности" генерала.

Эверт продолжает свою телеграфную переписку. Только после настояния Алексеева на точном определении, что же надо делать, он послал начальника штаба II армии на позицию корпуса генерала Рещикова, и тот сообщил свои замечания Квецинскому, а Эверт пришел к окончательному выводу, что ему надо делать.

Английский король пожелал принять Жилинского, поэтому Алексеев просил царя разрешить ему выехать из Парижа в Лондон 25 апреля дня на три.

На рапорте генерала Клембовского от 15 апреля о том, что подчиненные адмирала Веселкина капитан 2-го ранга Яковлев,

[575]

бывший морской агент в Болгарии, и капитан 2-го ранга Нищенков пользуются двойными агентами - Периклом Зисисом и Иосифом Ламбриносом (что давно должно быть прекращено) - Алексеев написал:

Странный тон в телеграммах вел. кн. Николая Николаевича к царю. Вот, например, сегодня:

[576]

Ответ царя: "Ввиду твоего ходатайства согласен" и т. д...

Куропаткин на днях уже сообщал о недовозе продовольствия на 75%, а сегодня дает знать, что в XII армии лошади уже 7 дней получали всего по 5 ф. сена, а с 20-го пришлось давать по 2 ф.; "они слабеют и болеют".

За неделю 13-19 апреля на Северный фронт не довезено сена 671, а на Западный фронт - 504 вагона. Ронжин донес из Петрограда, что подвоз на Северный фронт усилен, а в частности будет добавлено в сутки 2 поезда с зерновым фуражом.

Алексеев дал телеграмму главнокомандующим фронтами:

Брусилов телеграфирует Алексееву: "Хотя обмен пленных в принципе и не желателен, но ввиду особых обстоятельств, не считаю возможным препятствовать обмену Рутковского на Д. Г. Янчевецкого". Последний - сотрудник "Нового времени"; Иванов недавно категорически отказался выдать Рутковского; теперь Алексеев запросил Брусилова.

После смерти адмирала Маулера, на которого австрийцы согласились обменять Янчевецкого, министерством иностранных дел были последовательно предложены для обмена: присужденный к смертной казни Павел Лысый, обвиняемый в шпионаже Гробович, присужденные к смертной казни Бережанский и Недзельский и монахи Антоний Корытко и Юзеф Навалко, привлеченные к суду по делу шпионской организации

[577]

ксендзов Тарнопольского монастыря. Сверх того, предлагалась выдача Лысого с одновременной заменой смертной казни Бережанского. Ввиду неподатливости смекающих австрийцев, наше министерство заявило, что готово обменять на Янчевецкого "одного из выдающихся деятелей Галиции", президента львовского магистра Рутковского, но встретило новый отказ. Единственное пожелание, полученное от австрийцев, заключалось в просьбе освободить львовского митрополита графа Шептицкого, но оно не было нами принято. Предупредив об этом испанского посла, министерство обратилось к австро-венгерскому правительству с предложением, чтобы оно само указало другое лицо, на которое согласно обменять Янчевецкого.

Фролов, который еще не сдал свою должность главного начальника снабжении Северного фронта, доносит, что "в эвакуационно-санитарном отношении Северный фронт находится в крайне тяжелом состоянии".

Эверт, имея мало тяжелой артиллерии, просит усилить авиационные средства фронта, чтобы достичь более меткой стрельбы и тем, хотя отчасти, возместить этот недостаток. Куропаткин находит, что два аэроплана военно-авиационной школы, не обладающее боевыми качествами, не могут быть признаны достаточной защитой Петрограда от воздушной атаки, и потому просит о скорейшем сформировании особого авиационного отряда для обороны столицы. Алексеев запросил мнение вел. князя Александра Михайловича.

Последний стоит в заслуженном своей глупостью положении: теперь усилилась воздушная разведка, нужны корректоры для стрельбы, в Белое море пришли 58 аэропланов и около 150 двигателей, но разгрузка идет тихо и вообще порядка там мало. Он просит Шуваева разрешить отправить туда к адмиралу Угрюмову особых офицеров, которые и ведали бы авиационной разгрузкой. Шуваев отвечает ему через начальника штаба:

Доезжаем везде до стены.

[578]

Впрочем, можно послать работников в помощь Угрюмову и его людям, но в полное его подчинение, и притом его одного... Прав, однако, и Шуваев, спасая все. Другое дело - спасет ли...

Вопрос о сокращении мясной порции свелся к тому, что взамен отнятой 1/4 фунта мяса добавлено 1/2 фунта хлеба, 12 золотников крупы и 3 золотника сахара.

Дело со следствием о злоупотреблениях в артиллерийском ведомстве стоит так. Шуваев направил следователя Якоби к Гарину. Последний прежде всего выдрал из дела бумагу, в которой сказано, что многие из замешанных были уже в свое время под его следствием, но, не понеся наказания и оставленные при деле снабжения армии артиллерийским питанием, попались опять. Затем Гарин стал выражать Якоби свое недоумение, как он мог из ничего в сущности создать такое громадное по кругу лиц дело; советовал ему не идти очень далеко; давал понять, что от него ждали более скромной работы, и в конце концов заявил, что удивляется, как министерство юстиции не понимает, что вскрытие такого большого дела будет только на руку всем врагам правительства и верховной власти, имея в виду усиливающееся революционное брожение в стране... Возмущенный Якоби донес об этом министру юстиции Хвостову и было решено составить громадный доклад обо всем уже исследованном и представить его царю, чтобы получить указание, что же делать дальше. Доклад в 54 машинописных листа был представлен, и царь написал на нем, что такое мерзкое дело надо вести до конца. Теперь оно опять пошло. Сергей Михайлович пока в стороне, ничего компрометирующего его еще нет, но пользование его именем, влиянием на него имеется.

[579]

На что же нужны были деньги всем этим мерзавцам? Отчасти - на удовлетворение самых низменных и извращенных страстей. Оказывается, господа воры образовали кружок педерастов, нечто вроде какой-то организации, каждый член которой имел у себя эмблему, найденную при обысках, - золотой мужской член с крылышками...

Из их переписки установлено, что между членами кружка были такие отношения на почве влюбленности, писались такие ревнивые письма, что не всякий здоровый человек способен так ревновать к любимой женщине... Да, мы идем под гору, мы катимся с нее с быстротой европейского поезда... Совершенно эпоха падения римской империи...

Строевое начальство очень обеспокоено сведениями о пропаганде в войсках на почве польского вопроса. Ходят якобы прокламации от австрийских поляков о том, что кто сейчас перейдет в царство Польское, занятое немцами, и поможет полякам оставить его за собой, тот навсегда будет освобожден от воинской повинности... Разумеется, спасителем отечества и теперь, как в 1901-1905 гг., является... ротный командир, на которого возложена непрестанная беседа с солдатами для уяснения им истинного положения отечества и т. п.

Получил сегодня записку Климовича о съездах земского и городского союзов в марте 1916 г. Она размножена на ротаторе и занумерована; номера идут до 500. Это, с одной стороны, желание очернить всю работу союзов, с другой - скомпрометировать ее видных руководителей, с третьей - подчеркнуть опасную роль Николая Николаевича, особенно на Кавказе...

Недавно министерство внутренних дел разъяснило губернаторам:

[580]

Оказывается, при начале войны Николай Николаевич предложил Гулевичу, бывшему тогда нач. штаба Петроградского военного округа, с которым он на "ты", штаб IX армии и на выбор двух командующих: Лечицкого или Эверта Гулевич остановился на первом. Они жили ладно, насколько барин Гулевич мог быть близок с грубым сибиряком Лечицким. Однако бывало, что недели по две они не разговаривали друг с другом. Когда к Гулевичу приехала жена, Лечицкий протестовал тем, что не выходил к столу, за которым она, конечно, не появлялась. Потом Гулевича перевели начальником штаба Северо-Западного фронта, где он был при Рузском и все время при Алексееве. С последним он тоже на "ты", но не мог мириться с положением, которое выпало на его долю с приездом Алексеева в компании с Пустовойтенко и Борисовым. Все важное, особенно оперативное, делалось раньше, Гулевичу давали только подписывать. Он часто протестовал, говорил, что не может подписывать то, с чем не согласен, - а это было особенно при отступлении, потому что Гулевич считал, что часто оно не вызывалось надобностью. Пустовойтенко Гулевич не ставил ни в грош, потому что не считал его умным и способным человеком. Под конец своего пребывания главнокомандующим Алексеев признал Гулевича полезным человеком и стал с ним советоваться. Носкова Гулевич просто не замечал, понимая его истинную роль. Сам Гулевич Пустовейтенко почти не звал к себе, ограничиваясь его письменными докладами. Потом и это сгладилось. Разумеется, Алексееву не следовало бы навязывать своего квартирмейстера начальнику штаба, который имел законное право выбирать своих подчиненных.

Барство Гулевича не было почвой для особого сближения с Алексеевым и какого бы то ни было - с Пустовойтенко и Борисовым. Но это не значит, что Гулевич ничего не делал, -

[581]

он работал, много, гораздо больше Пустовойтенко, который ложился спать регулярно в 12 часов, и на вызовы его к начальнику штаба получались ответы денщика: "Их превосходительство уже легли". Гулевич умный человек, широко военно-образованный, понимающий часто с полуслова и не отказывающийся от своей власти. Он наивен, иногда азбучен, но выше очень многих. Когда Алексеев ушел, то прежде всего, зная, что Гулевич не будет служить с Эвертом, он просил фронты дать Гулевичу первый свободный корпус. Эверт давал и не давал вакантные корпуса, сохраняя с Гулевичем внешне хорошие отношения, показывая, однако, что предпочел бы видеть на его месте другого. Этим другим и был Квецинский, рекомендованный ему Гулевичем же.

Квецинский подошел к Эверту прежде всего тем, что совершенно отказался от своих прав и всякой самостоятельности, - настолько, что фактически даже расход в 25 коп. представляет на доклад Эверту, очень это ценящему. (За длинные веки и брови Квецинского прозвали "Вием".)

Вчера приехал сюда Беляев. Он уже менее важен, за руку здоровается со многими из младших, лично ему не знакомыми, но все-таки хранит на челе ту высшую премудрость, которая так и должна быть присуща начальнику нашего генерального штаба. Сергей Михаилович с ним сух, Алексеев тоже довольно сдержан.

Только из "Русского слова" от 21 апреля мы узнали, что 20-го арестован Сухомлинов. Никто не знал здесь этого не только раньше, по даже 21-го. Это для всех здесь совершенная неожиданность. Ни в одной другой газете об этом ни слова; даже в вечерних "Биржевых" и "Вечернем времени" от 21-го нет того, что Москва знала ночью 20-го. Здесь фурор громадный; это первое известие с 26 сентября 1915 г., которое так занимает всех и заставляет о себе говорить. Разумеется, два основных отношения: большинство радо и видит в этом средство выгородить правительство, которое, признав негодяя, показало, что оно выше его; меньшинство осуждает такое дискредитирование самого понятия власти и полагает, что оно на руку только революционерам и немцам. Единицы вносят [583] еще и другие мысли: это признание, что мы проиграем воину, и потому заранее выставлена мишень и создан отвод народного грома. Другое мнение: это ловкий ход, чтобы удовлетворить общественное мнение... Уже называют и других, кто должен сидеть рядом: Кузьмин-Караваев, Жилинский.

В петроградских газетах от 22 апреля все еще ни слова о Сухомлинове; ясно, что было запрещено; только в вечерних телеграммах агентов от 22 апреля появилось несколько строк, а завтра, вероятно, последует разрешение писать и в петроградских газетах.

Сегодня вечером у меня сидел М. С. Попов, которому я дал Записку о земском и городском съездах союзов. Вдруг входят М. И. Терещенко и его коллега по земскому союзу на Юго-Западном фронте Сергей Поликарпович Шликевич. Терещенко выглядит молодцом, глаза ясные, как всегда говорящие, настроение бодрое, молод, оживлен. Шликевич усталый, не очень подвижный, но преисполненный понимания долга земской работы на фронте, в чем отлично дополняет Терещенко. Оба они были рады увидеть у меня на карте, что Рига не сдана и пр. - на Юго-Западном фронте ходили басни о сдаче на Северном фронте наших позиций далеко вглубь. Я прочел всем троим Записку. Они ее не знали, несмотря на большую вообще осведомленность Терещенко. Конечно, возмущались, несмотря на то что по тону и содержанию Записка вполне под стать, разве только какому-нибудь провинциальному приставу.

Они пришли ко мне прямо от Алексеева, у которого пробыли около 20 минут. Он подчеркнул им свое сочувственное отношение к земскому союзу и, я думаю, на этот раз был неискренен: скоро я достану документы, удостоверяющие мое предположение. Они оба обратили внимание, что Алексеев сидел у себя не в генерал-адъютантских погонах, но не заметили, что он был в погонах генерального штаба с вензелями.

Об Иванове оба отзываются, как о человеке очень мелочном, безо всякого кругозора и широкого понимания дела, мелком формалисте, думавшем, что приближением к себе свиты

[583]

генерал-майора князя Барятинского и поднесением Георгия царю и Георгиевской медали наследнику он упрочивал свое положение. О Брусилове мнения различны: Терещенко считает его ограниченным, Шликевич - умным, но оба сходятся на честности и понимании момента в отношении пользования общественными средствами и силами.

Говорили о безлюдье в Ставке; согласны, что высоко ценимый ими Алексеев не умеет выбирать людей.

Терещенко занят киевским военно-промышленным комитетом и земским союзом, ложится в 2 ночи, встает в 6 утра; работает много и хорошо себя чувствует. Между прочим, земский союз занят мыслью использовать днепровские пороги на 60 верстах устройством сети электрических силовых станций по проекту, который будет давать общую энергию в 1 000 000 сил, поднимет воду в Днепре на 18 вершков и потребует отчуждения у графа Воронцова-Дашкова земли на сумму около 4 000 000 руб.; стоимость проекта - 52 миллиона. Другой проект, правительственный - сила станций 101 000, подъем на 10 вершков, цена 12 000 000. Только теперь, во время войны, и можно осуществить этот грандиозный замысел, который неузнаваемо поднимет донецкое горное и металлургическое дело, и потому им очень заняты. М. С. Попов дал Терещенко и Шликевичу указания, как провести это дело по инстанциям.

Только вчера в петроградских газетах появилось официальное сообщение о Сухомлинове, а в "Вечернем времени", попробовавшем перепечатать статьи "Русского слова", - громадные белые плеши.

На совещание о постановке технических организаций, председателем которого назначен генерал Залесский, съехалось почти 60 человек; открыл его Алексеев перед обедом, потом обедали, потом начали деловую часть. Разумеется, в таком громадном составе настоящая работа невозможна.

Приехал, по вызову Пустовойтенко, полковник Терехов. Штаб II армии все хочет от него отделаться, так как он занят

[584]

делом, предписанным ему нашим штабом и может быть менее полезен своему штабу. У него дело идет, но с массой трений.

12 января 1905 года Голомбиевский привозил царю письмо от Вильгельма П.

Н. А. Данилов решил уйти; роль начальника снабжения урезана отнятием части дел по интендантству, по артиллерийскому делу, а теперь и по инженерному. Он просит дать ему корпус.

Сегодня на рассвете "Бреслау" подошел к Евпатории под русским флагом, открыл огонь, повредил банк, гимназию, больницу и пр. и спокойно скрылся... Эбергард донес об этом. Алексеев написал на его телеграмме: "Действия Черноморского флота инертны до позора..." Разумеется, Русину эта телеграмма не дана - у него есть своя. В сообщении (№ 651) это изображено жалостливо: "Вчера крейсер "Бреслау" бомбардировал беззащитный морской курорт Евпаторию"...

Сегодня у Алексеева был Вырубов.

Терехов возмущался теми удобствами, которые имеют теперь агенты немцев в Спб. в военной гостинице "Астория". Там полный интернационализм: масса военных, масса иностранцев, всякие представители общественных организаций, жены и под видом жен всякие дамы - словом, почва самая удобная для работы разведки. Иначе сделано у немцев. Если гостиница занята каким-нибудь штабом или просто приезжающими военными, то в нее не попадет уже никто; немецкий офицер никогда ни слова никому не скажет и, если только замечает, что кто-нибудь задает ему какие-нибудь военные вопросы, немедленно принимает меры для ареста такого любопытного.

Приведу расположение противника на нашем фронте по данным фронтовых сводок на 20 апреля.

Фронт Гинденбурга (штаб в Ковно):

• а) 8-я герм. армия Белова (штаб в Шавли): Рижская группа, от Раггацем до Берземюнде, 34-46 бат., 38 эск.; Фридрихштадтская группа, от Берземюнде до ст. Даудзевас, 31 бат.,

[586]

• 4 эск.; Якобштадтская группа, от Даудзевас до Ливенгофа, 34 - 41 бат., 41 эск.;
• б) герман. армейская группа Шольца (штаб в Уцяны): Еглоньская группа, от Ливенгофа до Саркани, 8 бат., 47-55 эск.; Двинская группа, от Саркани до оз. Дрисвяты, 61 бат., 9 эск.; от оз. Дрисвяты до Медзяны 51 бат., 24 эск.;
• в) 10-я герм, армия Эйхгорна (штаб в Вильно): от Медзяны до Нефеды, 112-121 бат., 72 эск.
• г) 12-я герм, армия (штаб в Лиде): от Нефеды до Бакшты, 72 бат.

Фронт принца Леопольда Баварского (штаб в Белостоке):

• а) 9-я герм, армия (штаб в Слониме), от Бакшты до Барановичей, 67-71 бат.;
• б) герман. армейская группа Войрша (штаб?), от Барановичей до середины Огинского канала, 50-53 бат.

Фронт Линзингена (штаб в Ковеле):

• а) группа от середины Огинского канала до Кухоцка Воля, 20 - 22 бат., 48 эск.;
• б) 4-я австр. армия Иосифа-Фердинанда, от Кухоцка Воля до Олык (штаб в Лунке);
• в) 1-я австр. армия Пухалло (штаб в Корестечко), от Олык до Детиничей, вместе с Пухалло 175 бат., 74 эск.;
• г) 2-я австр. армия Бем-Эрмоли (штаб в Бродах), от Детиничей до Заложца;
• д) южная герм армия (штаб в Брежане), от Заложен до Подгайц; вместе с Бем-Эрмоли 145 бат., 48 эск.;
• е) 7-я австр. армия Пфланцера (штаб в Коломне), от Беняевы до Черновиц, 230 бат., 114 эск.

Но все это не совсем точная сводка противоречивых сводок трех фронтов. Дело разведки все еще до того не направлено, до того не скоординировано, что все три сводки говорят о разных армиях, локализируют штабы в разных городах и дают очень несхожие цифры состава неприятельской армии.

Еще одна "записка" из недр департамента полиции прислана сюда для того, чтобы окончательно подорвать всякое доверие к общественной работе на пользу армии и стране. Тоже нумерованное и весьма секретное издание.

[587]

[588]

[589]

[590]

[591]

[592]

[593]

[594]

[595]

[596]

[597]

[598]

[599]

[600]

[601]

[602]

[603]

[604]

[605]

[606]

[607]

[608]

[609]

[610]

[611]

[612]

[613]

[614]

Слепой только не видит, как в стране кипит грозящий взрывом котел, и на этот раз департамент полиции не преувеличивает

[615]

опасности для Николая, скорее - уменьшает ее. Здесь, конечно, этого никто не понимает и все убеждены, что все это большие глаза у страха из-за пустяков.

Среди массы остробольных вопросов стоит и вопрос о радикальной реформе всего генерального штаба, начиная с академии и кончая всей его службой. По остроумному замечанию пессимиста Пустовойтенко, ее нельзя будет, однако, осуществить за отсутствием в России лица, которое можно было бы назначить начальником генерального штаба... Да, этот недостаток людей ужасен. Сколько зла происходит только потому, что ничего не стоящих людей некем заменить. Здесь, в Ставке, это особенно ощущается, и сознание такого безлюдья просто давит и до боли сжимает сердце; начинаешь впадать в какую-то ужасающую пессимистическую полосу.

Да, тысячу раз правы те, кто верит в истину, отлично известную швейцарам и дворникам: лестницу метут сверху... Без этого ничего, ничего, ничего нельзя сделать. Здесь это бьет в глаза.

В вопросе войны каста "моментов" совершенно забывает о стране, о народе. Эти категории для них просто странны, чужды и совершенно непонятны. Они никак не могут понять, что воюет страна, она начинает и кончает войну, предоставляя само выполнение ее армии, как определенному ремесленнику. А они думают, что эти вопросы решаются также ими, что они должны решать сам вопрос о войне и мире. Это все есть следствие полного отсутствия гражданского элемента в их скудном образовании и кастовых чувствах...

Когда вы наблюдаете этих людей сотнями, а близко изучаете десятками, вам делается до очевидности ясно, что они - враги родины и армии, что они в шорах, не знают азбуки; что их образование - кастовая задрессированность, полное уничтожение в личности всего человеческого; для них нет России, она им чужда, они шарлатаны и жрецы, враги ее...

И в значительной мере из-за этих людей и создавших их условий Россия переживает все то, что творится теперь в ее глубоком тылу. Потому что в академии их учили о тыле в 25 - 40 верст; все позади него, отданное под их безапелляционное

[616]

управление, им совершенно непонятно и неизвестно. Кто создал голодовки, дороговизну, полное расстройство промышленности? кто заставил железные дороги работать по идиотскому военному графику, самоубийственно прекратившему транспорт? Все это они - все эти академики!... Кто создал беженцев? кто создал ежедневно миллионные убытки на том, что сегодня покупается, а завтра бросается или портится и дохнет (как скот в армии)? Все это дело их рук, их ужасающего невежества и тупоумия! Не Сухомлиновы виноваты - вина на всей этой аристократии армии, на всей системе, этой же аристократией созданной. Хотели создать касту и создали крах армии и страны, конечно, при благосклонном участии судьбы, стремящейся сбросить авторитет коронованною идиота.

Генеральный штаб поражает своим бессердечием и сухостью в отношении к нуждам и жизни своих подчиненных и товарищей не этой касты. Вы ясно видите, что вы нужны, когда им надо поручить вам их собственную работу; а когда она сделана - вас уже не видят и не знают. Никакое ваше личное дело никто из них не принимает близко к сердцу. Какой-то вопиющий эгоизм, которого нельзя встретить ни в одной строевой части, даже в ополченской, где все сошлись ненадолго из разных слоев и обстановок. Эта черствость - лишь наружное проявление выработанного всей кастой правила: "Пользуйся всеми и всем, чтобы облегчить жизнь себе; иди мимо чужой жизни и да не коснется она тебя, чтобы ты вдруг не вздумал расчувствоваться и стать хоть на секунду истинным человеком.

За короткое сравнительно время я много раз был. свидетелем, как черной кости офицеры правления просили свое кастовое начальство о той или другой любезности для своей, например, жены или о чем-нибудь подобном. Ответ всегда один: "Нет, что вы! Этого нельзя". А завтра для своей жены офицер белой кости сделает не только это, а втрое больше, и притом у всех на глазах. Беременную на последнем сроке женщину сегодня нельзя посадить в поезд с офицером-мужем черной кости, а завтра свою "красавицу" не только можно, но еще и в особом купе. Женам черной кости ни под каким видом нельзя

[617]

жить в гостинице, отведенной для чинов штаба, а женам этих чинов, конечно, можно. И так во всем. Вполне понимаю, почему строевые офицеры так ненавидят генеральный штаб. Мне, человеку совершенно самостоятельному, материально обеспеченному, конечно, никто из них не показал себя с этой стороны, но ведь это еще гаже, отвратительнее...

Об отношении белой кости к нижним чинам я уж не говорю. Оно не грубо, нет; но возмутительно холодно и эгоистично. Для них не существует обеда, ужина, сна солдата или писаря. Это все забыто гениями генерального штаба, если им "надо", чтобы он торчал около них для какого-нибудь пустяка. Исключения есть, но их так мало, что общая скобка не будет ошибкой.

В 1913 году у начальника разведывательного отделения генерального штаба полковника Самойло была выкрадена масса секретных бумаг и продана немцам. Тогда это опровергалось ложным заявлением, что пропали бумаги несерьезного содержания. И это результат общего поведения офицеров генерального штаба: они мечутся в Петрограде по урокам (главным образом, по подготовке "с ручательством" в военные училища) и частным делам, а дело за них делают писаря, включительно до составления и прочтения секретных бумаг, на что у гг. офицеров не хватает времени: они являются на службу только вечером, когда идут какие-нибудь заседания комиссий и пр.

История секретной телеграфной аппаратной Ставки отражает в себе как в зеркале всю негодность этой касты для управления и организации армии. Когда была объявлена война, в штате Ставки никакой телеграфной не предвиделось. В Барановичах стояли тогда 2-й, 3-й и 6-й железнодорожные батальоны. Штаб прибыл туда окончательно 4 августа 1914 г. (а в Могилев - 9 августа 1915 г.). Заведовавший службой его связи полковник генерального штаба Костяев обратился за помощью к командиру 3-го батальона; тот дал ему поручика Лемешинского и от каждого из трех батальонов было взято по два нижних чина, умевших работать на аппарате Морзе. Механики были присланы из Минска.

[618]

6 августа поставили один Морзе для связи с Северо-Западным фронтом, штаб которого был в Белостоке; 7 августа - другой - для Юго-Западного фронта (штаб в Ровно). Недели две работали на Морзе, пока, наконец, не увидели того, что должны были предвидеть задолго до войны: эти аппараты не гарантируют тайну передачи, не дают возможности применять цифровой шифр и почти исключают шифр буквенный, потому что очень трудно принимать бессвязные буквы. Тогда для Белостока поставили аппарат Юза, а еще через две недели - и другой, для Ровно... Через полгода связались с Одессой, но уже сразу Юзом. Мало того: когда поставили Юза, поняли, что к нему нужны специалисты, которые есть только среди чиновников телеграфного ведомства и вовсе отсутствуют в армии. Экспедитора для учета и записи депеш вовсе не было, все делали два офицера: Лемешинский и прикомандированный позже Алферов, которые полгода несли на себе каторжный труд суточного дежурства через сутки. Аппаратная была помешена в какой-то лачуге, бывшей прачечной без печей, без пола, тесной, вонючей, - словом, так, как ни у одного офицера штаба буквально не жили собаки. Когда Данилов говорил по аппарату часа 2-3 подряд, все, кроме одного телеграфиста, должны были выходить на воздух и мокнуть под дождем или мерзнуть в ожидании, пока его высокопревосходительство кончит свою глубокомысленную стратегическую беседу. Комфортабельно устроенные офицеры управления (генерального штаба) просто не видели, в каких ужасных условиях работают офицеры и чиновники (последних было тоже на две смены)... Можно представить, как они в таких условиях передавали депеши государственной важности.

Когда в Барановичах решено было уж под конец все-таки построить специальную аппаратную и приступили к плотничным работам, Данилов сказал, что ему мешает стук топоров... и все было прекращено. Телеграфные чиновники вообще отмечают, что раньше Ставка была барская, несмотря на свой походно-игрушечный тон.

Когда Алексеев пришел в аппаратную и побеседовал с чиновниками и дежурными, офицерами, все было поставлено

[619]

иначе; дали хорошее помещение, светлое, теплое, свободное, установили три смены офицеров и чиновников, устроили общую для чиновников столовую и т. п. Конечно, это все было щелчком Пустовойтенко, который в течение месяца совершенно не интересовался жизнью подчиненных ему людей, обслуживающих всю армию.

До Алексеева оперативные телеграммы с фронта поступали только раз в день, после 12 ч ночи, армии же ничего сюда не сообщали. Директива была редкостью, о которой говорили даже телеграфные чиновники.

До него же почти не употреблялся шифр ни к нам, ни от нас, все шло в открытую. Гораздо больше было и разговоров по прямому проводу, особенно с Огенкваром, и, конечно, совершенно частного характера. Вел. князь Николай Николаевич говорил дважды в день всегда в одни и те же часы с Киевом, где жила Анастасия Николаевна.

Иосиф-Сигизмунд Александрович Наимский служит по разведке в Бухаресте (по "Нордзюду").

Капнист повез подарки импер. Александры Федоровны. Приехав в штаб VII армии, он потребовал пропуска своего поезда раньше всех; ему сказали, что сначала пойдут снаряды; тогда он пожелал быть принятым Щербачевым. Тот, чувствуя себя нездоровым, никого не принимал. Капнист сказал, что телеграфирует, что VII армия не нуждается в подарках, и уехал, увезя их с собой. Щербачев сообщил обо всем этом Алексееву, прибавив, что его адъютант кричал, возмущался в штабе и т. д. Доверившись письму, Алексеев приказал отчислить Капниста от должности адъютанта, выразив Кондзеровскому желание устроить его при складе подарков. Несмотря на приказание Алексеева вернуть поезд подарков в VII армию, Капнист послал туда только один оставшийся вагон.

Когда-то на Северо-Западном фронте Алексеев приказал по телефону полковнику Амбургеру, ведавшему передвижением войск и грузов, экстренно подвезти куда-то и какие-то орудия. Тот заявил, что это невозможно, так как движение

[620]

невозможно нарушить без вреда для дела. Алексеев спокойно ответил ему; "Ну, хорошо. Если батарея не придет в срок, вы будете повешены"... Батарея была на месте на полтора часа раньше назначенного времени. И все это сказано было тихо, без шума.

Московский старообрядческий архиепископ Мелетий просит назначить в каждую армию по одному старообрядческому священнику; сейчас их всего трое, а на Кавказе ни одного.

Алексеев телеграфировал главнокомандующим фронтами, чтобы они подтвердили командующим армиями и командирам корпусов, что нельзя делать без разбора эвакуацию жителей в 3-верстной и шире полосе по фронту; чтобы они помнили ст. 415 пол. упр. войск, т. е. 1) выселяли бы только отдельных лиц, пребывание которых в районе своей части считают неудобным, 2) сплошное выселение допускали бы в исключительных случаях, и то с согласия главнокомандующего фронтом, 3) давали бы срок для приготовления к выезду, ликвидации и хранению имущества и 4) оплачивали бы убытки по ст. 11 Правил о местностях, объявленных на военном положении.

Очевидно, Ставка еще побудет в Могилеве: наши дома подкрашиваются снаружи, для царя делают асфальтовую дорожку в церковь, очень тщательно чистят его садик...

Сегодня в 5 ч 30 м дня приехал царь.

Куропаткин на днях просил Алексеева устроить телеграфный разговор о впечатлениях осмотра им своего фронта Разговор был в 9 вечера Куропаткин нашел настроение войск отличным, но жалуется на недостаток тяжелых снарядов, мяса и сена Алексеев успокоил его, сказав, что как раз сегодня вызваны из всей армии токаря, которые нужны для артиллерийских заказов... А какая дубовая голова сняла всех токарей с фабрик и заводов? Конечно, идиотски слепой мобилизационный отдел главного штаба, руководимый "моментами".

Сегодня перед завтраком царь просил губернатора Явленского ускорить работы по устройству асфальтовой дорожки, сказав, что их надо сделать из его собственных сумм Губернатор

[621]

ответил, что городская дума решила сделать это от себя в память его пребывания в городе; Николай ответил, что сам думал оставить эту память думе.

Сегодня Беляев телеграфировал Алексееву:

Болховитинов сообщил Алексееву, что в числе военных инженеров, командированных с фронта в Кавказскую армию, оказался полковник Смирнов из VII строительной партии по укреплению тылового района Юго-Западного фронта Вел. князь Николай Николаевич не нашел возможным предоставить ему должность на Кавказе и приказал откомандировать его обратно. "Если вашему высо-ву угодно будет знать причины, то испрашиваю указания, и тогда великий князь сообщит их в. в. особым письмом".

Покотилло телеграфирует Алексееву:

[622]

Сегодня впервые дежурил при царе новый флигель-адъютант князь Игорь Константинович. Молодой, с виду симпатичный юноша. Держит себя относительно офицеров очень вежливо, а к старшим в чине почтительно. Воейков его третирует: не встает, когда тот, еще издалека держа руку у козырька, подходит к скамейке, где он сидит, между тем как все остальные сидящие, и в их числе Граббе, конечно, встают. Штакельберг, подходя, также здоровается сначала с Воейковым, а потом уже с Игорем. Очевидно, Константинович не в особой чести.

Стокгольмский посланник Нелидов доносит:

Сиверс сообщил вел. князю Александру Михайловичу, что войска продолжают расстреливать свои аэропланы, совершенно не будучи знакомы с нашими аппаратами. Это свидетельствует о том сплошном незнании авиационного

[623]

дела, на которое я уже указывал. Сегодня Александр Михайлович донес об этом Алексееву и высказал мнение, что если за 22 месяца войны войска не научились отличать свои аппараты от чужих, то теперь уже поздно устанавливать какие-либо особые опознавательные знаки, тем более что пока их изучат, их будут продолжать расстреливать. Да и установление их не имело бы значения, потому что немцы сейчас же стали бы применять точно такие же знаки... Словом, получилось заколдованное кольцо романовского идиотизма.

Александр Михайлович телеграфировал также: "В доказательство интенсивности работы авиаотрядов" доношу, что за январь - март 1916 г. выполнено 3624 часа разведки, что равняется 330 000 верст, между тем как в то же время 1915 г. сделано 2408 часов или 320 000 верст... Он, несчастный, и не понимает, что все эти цифры дуты и не имеют никакого значения, если это все обожаемые им петли и круги...

Роман Александрович Емельянов как-то причастен к тереховскому делу по партизанскому разрушению в немецком тылу.

Все наши полковники генерального штаба по старшинству, кончая Корсуном (Базаров, Носков, Стахович, Кудрявцев, Корсун), сейчас уже могли бы командовать полками, но... не хотят. Один Пиковский ждет своей очереди (за Ассановичем и Щепетовым), говоря, что не хочет, чтобы после войны кто-нибудь смел ему сказать, что он прятался в штабе, что он мирный командир своей будущей дивизии; да Александров вот-вот на днях ждет бумаги о комплектовании полка второй бригады, предназначенной во Францию. Это два человека с чувством долга.

Борисов только недавно окончательно легализован - назначен исп. должн. генерала для поручений при начальнике штаба.

Единственный наш фронт, где у нас войск меньше, чем у противника, - это Юго-Западный, но там ведь австрийцы...

[624]

Передо мной лежат программы курса академии генерального штаба. Все, что хоть немного ставит будущих офицеров генерального штаба рядом с гражданской жизнью страны, - это "Военное хозяйство в военное время" (младший курс, военная администрация), "Военная статистика России" (старший класс) и "Военное хозяйство в мирное время" (старший курс, военная администрация)... Ни понятия о государственном праве и хозяйстве, ни об основном законодательстве и органах управления, ни о X томе Свода Законов, ни о праве вообще, ни о финансах, ни о чем подобном они не получают никакого представления. Внутренняя политическая жизнь страны и внешняя политика - все это также terra incognita. Ясно, что подобная подготовка и не может дать людям понятия о том, что влекут за собой массовые эвакуации мирного населения, что значит заторможенное распределение продуктов внутреннего рынка, что такое печать и цензура, и прочее, и прочее. Они шли вслепую, просто не подозревая о существовании страны...

Разумеется, академия должна быть реформирована прежде всего так, чтобы каждый, кроме общего курса, проходил избранную им специальность, поступая на особое отделение. Последние должны быть таковы: строевая служба, штабная служба, военная агентура и разведка. Каждый потом и пойдет по той дороге, к которой готовился. Срок обучения три года, из них два общих; профессора "гражданских" наук и предметов - из университетов, а отнюдь не из своей безграмотной академической печи.

Сегодня приехали французский министр юстиции Рене Вивиани (адвокат и журналист, в 1906 году - министр торговли, в 1913 - министр народного просвещения, потом премьер французского кабинета) и член кабинета, заведующий организацией боевого снабжения армии Альбер Тома. Они завтракали с нами, а у царя будут обедать. С ними, кроме артиллерийского подполковника Пушкарева, прибыл генерал Беляев. Он сегодня у нас был старшим: Алексеев и Пустовойтенко были на высочайшем завтраке. Беляев суетился, ожидая запоздавших гостей, Кондзеровский исполнял свою роль - глубокомысленно обсуждал и назначал, кто где сядет.

[625]

Вивиани среднего роста, с небольшими усами, коротко стриженный, лицо умное, не совсем бодрый, какой-то утомленный. Тома - плотный, оживленный, с серебряным кольцом на мизинце левой руки и с золотым - на мизинце правой, в очках, с таким видом, как наши учителя средней школы или члены уездных земских управ.

Беляев сел на место Алексеева, справа от него Вивиани, слева - Тома; справа от Вивиани Базили, слева от Тома - Кондзеровский; против Беляева - генерал маркиз де Лягиш, сопровождающий министров по России вместе с тремя французскими офицерами. Тома с любопытством посматривал на нас, Вивиани просто глядел, но видел не меньше его. Беляев говорил больше с Вивиани, который по положению старше Тома.

Здесь с их участием происходило особое совещание по артиллерийскому снабжению, продолжавшееся три с четвертью часа в штабном кабинете царя. Были они оба, вел. князь Сергей Михаилович, Барсуков и Беляев. За обедом они сидели по обе стороны царя, Вивиани справа. Царь был очень любезен с ними, давал им закуривать и т. д. Перед обедом до выхода царя из кабинета Фредерикс посвятил свой с ними разговор рассказу о том, что он 60 лет в офицерских чинах, 35 - в генеральских, 25 - министр, увенчан царскими портретами с бриллиантами, которые так великолепны и ценны, что, боясь потерять их, он заказал Фаберже копию - миниатюру из фальшивых камней, спрятав подлинник...

Зато царь был на редкость оживленным собеседником. Тома много хохотал. Фредерикс держал голову набок и, видимо, не одобрял... Тома в разговоре с Русиным высказал, что при том оборудовании, которое он видел на Обуховском заводе, и при русском рабочем производительность завода должна быть, по крайней мере, втрое больше.

Получил привет:

[626]

Сегодня французские министры завтракают у царя. Вивиани приходил к Алексееву во время его доклада Николаю, и Стахович (дежурный) просил его обождать в дежурной комнате, занимая его там крайне бессодержательными разговорами.

Сегодня происходило совещание Вивиани и Тома с Беляевым, Ронжиным и Алексеевым. Продолжалось оно около часу. Вивиани едет с Беляевым в Петроград, а Тома - в Москву. Сначала последний хотел ехать на фронт, но потом отказался от этой мысли.

Те два немца, дело которых было поручено разбирать Кауфману-Туркестанскому, прощены... А они, состоя австрийскими офицерами, были вольноопределяющимися в автомобильной роте на Северном фронте...

Прапорщик Орлов рассказывал, что в австрийской армии разведка поставлена отлично. Она не так систематична и продумана, как у германцев, но зато внешне более ловко исполняет целый ряд серьезных поручений. Там разведка сорганизована отдельно от жандармов, ею ведают особые офицеры, проходящее основательную школу. До штаб-офицерского чина им не дается никакого ответственного руководительства; обер-офицеры, начиная с лейтенантского

[627]

чина, учатся и работают усиленно. Посылая в мирное время своего разведочного офицера к союзникам, австрийцы уведомляют их об этом, дают знать о месте его деятельности и о настоящей фамилии, не называя его псевдонимов. Те его ловят; если не попадается и работает, значит, стоящий разведчик и его поощряют. В военной академии специальное отделение по разведке, и вообще она так обставлена, что ее не чуждается никто, не то что у нас. О Николае Васильевиче Терехове, который, собственно, и ввел в дело Орлова, последний отзывается как о человеке, фанатически преданном своему делу. И действительно, когда говоришь с Тереховым, видишь, как он живет своим ремеслом чистого разведчика, оставаясь честным, хорошим, разумным человеком и не впадая в подлый тон жандармствующей контрразведки.

В "Dagens Nyheter" 1 мая помещена интересная статья Екатерины Кольб (княгини Радзивилл) о Штюрмере. Приведу несколько выдержек.

[628]

Ассанович давал мне прочесть и просил высказать мое мнение о рукописи чиновника дипломатической канцелярии Карасева "Как началась современная война", предназначенной автором для распространения в армии. Вещь очень слабая, без плана, неубедительная, написанная суконным языком и стилем семинариста 50-х годов. При этом для меня выяснилось, что основа войны - борьба Германии за рынки и сопротивление этому ее противников, - совершенно не понята не только "дипломатом", но и полковником генерального штаба Ассановичем. "Какая борьба за рынки? Этого я не понимаю", - сказал он... Очень характерно для офицеров генерального штаба, которым при курсе "военной политики" не даны даже азбучные экономические знания и самое элементарное понимание экономических основ жизни Европы и России.

[629]

Царь отправил Николаю Николаевичу телеграмму: "Совсем не знаю сенатора Милютина Не встречаю препятствий к назначению его на место статс-секретаря Никольского".

Алексеев срочно вызвал сюда, "с разрешения государя императора", Безобразова с его оберквартирмейстером.

Генерал По все еще болен. Кстати, говорят, что, когда в ноябре он увидел в концерте пляску конвойцев и послушал их пение, он был совершенно растерян: в его французском представлении казак не способен ни на что, кроме вспарывания чужого живота.

Алексеев просил Болховитинова сообщить ему подробности об инженерном полковнике Смирнове.

Пневский все-таки получает генерал-майора, но зато с отчислением от генерального штаба и с зачислением по армейской пехоте.

На запрос Алексеева о кандидатах на бригаду, отправляемую во Францию, Куропаткин называет командира 6-го гренадерского Таврического полка полковника Суворова, но даваемая им аттестация очень характерна для самого Куропаткина: "представителен, распорядителен, образован, воспитан"...

Алексеев просит Шуваева принять все меры "ввиду исключительной важности по военным соображениям к тому, чтобы не позднее 1 октября у Киева был готов временный железнодорожный мост, фермы которого уже раньше заказаны Путиловскому заводу".

Текст телеграммы, присланной сегодня:

Замойский заручился письмом Фредерикса к Эверту, в котором граф просит, по высочайшему повелению, принять меры к оплате убытков Замойского.

Жене Вивиани сделан высочайший подарок - Тома холост.

[630]