[344]

Отдельная пехотная бригада, посланная во Францию, развернется в дивизию, если французы будут держать ее всю вместе (или будет образована 2-я бригада - для действий вместе с 1-й). Царю доложено об этом Поливановым 28 февраля.

Сегодня фронтам сообщено, что директивы для наступления будут даны 3 марта, после возвращения царя в Ставку.

Начальник штаба получил телеграмму:

Однако он оставлен в распоряжение Куропаткина.

В полученном сегодня юбилейном номере "Нового времени" услужливый наймит Б. Б. Глинский взял на свою совесть опровергнуть слухи о неважном финансовом положении этой лавочки и, более того, убедить общество, что все идет очень благополучно. Строки эти великолепны именно на страницах самой же газеты:

Наши полковники видят в этом сильный аргумент против врагов газеты.

Недавно здесь был профессор киевского университета И. И. Косоногов и предоставил в пользование армии чертеж

[345]

и описание оригинального прибора для автоматического и заблаговременного предупреждения о приближении удушливых газов, модель которого построена и испытана им в собственной лаборатории. Изобретение очень важное, особенно по своей незначительной стоимости - не дороже 150 рублей штука. Простота его устройства поразительна.

Письмо Алексеева Жоффру:

Алексеев прибавил от себя выражение высокого восхищения и обратился с пожеланиями от русской армии, которая ожидает только приказа для начала сражения против общего врага.

Очень интересный разговор с полковником Немченко о нашей авиации.

Сначала наши летчики готовились в Гатчинской школе; потом, когда авиационное дело было передано в безответственное ведение вел. кн. Александра Михайловича, была образована вторая школа - в Севастополе. Направление этих школ различное. Руководитель Гатчинской школы полковник Ульянин считал, что летчики должны быть основательно подготовлены к своей сложной деятельности, должны уметь фотографировать, понимать и читать свои фотографические снимки, знать все приемы разведки и прочее. Великий князь все время стоял на спортивной точке зрения, говоря, что никаких особых знаний летчикам не надо, нужны только смелость и умение обращаться с аппаратом в любом положении. При выходе на войну дело дошло до того, что авиационные части оставили свои фотографические аппараты в казармах в числе имущества, сданного на хранение местным воинеким

[346]

начальникам... Теперь, спустя полтора года войны, великий князь начал наконец склоняться на сторону Ульянина, образовал в Киеве особую школу наблюдателей и пр., но самого Ульянина все-таки сослал во Францию в качества приемщика заказанных там аэропланов и моторов к ним. Я видел снимки ульянинских учеников, сделанные в эпоху осады Перемышля. Это действительно дело. Оно требует обработки каждого снимка со стороны наблюдателя и топографа; последний, пользуясь снимком и пояснениями наблюдателя, должен уметь развернуть все это в план, который и будет служить помощью войсковым частям. Образцы такого развертывания, сделанные Ульяниным, удивительно ясны и просты. Полковник Немченко вырабатывает в дежурстве, при котором состоит, штаты инженерных и авиационных частей и только теперь после долгой борьбы ему удалось провести мысль, чтобы в каждом корпусе при авиационном отряде состоял один офицер-топограф. Вел. князь приглашал его к себе в помощники, на что Немченко ответил: "Покорно благодарю ваше высочество; это кончится скорым отчислением меня в резерв чинов". - "Как вы предусмотрительны", - ответил великий князь, разгаданный в своем тайном намерении. Он уже пробовал удалить его из Ставки то под видом приемщика во Францию, то под каким-то другим соусом. Немченко мешает ему постоянным отрицанием всего того, что представляется князем в области ведаемых им в дежурстве штатов. Что касается типа "Ильи Муромца", то дело с ним очень неладно. Сикорский не получил патента, потому что им не введено ничего нового: увеличены все линейные размеры аппарата и вместо двух поставлены четыре двигателя; вот и все. Заготовительная цена "Муромца" в мирное время была 38 000 р., теперь - 150 000, как заявил строящий их завод, директором которого состоит генерал Шидловский... Цифра эта что-то высока. Между тем заказано 40 аппаратов, да еще с запасными частями для каждого по 50 000 руб. Это дает общую стоимость казенного заказа в 7 000 000 рублей. Шидловскому же, произведенному в генералы Сухомлиновым и им же устроенному на завод, поручено

[347]

заведование "Муромцами" и в армии, чему в нашем дежурстве очень способствовал полковник Гаслер. Таким образом, Шидловский самого себя контролирует и аттестует...

На бумаге сейчас числится 10 аппаратов, на деле их только 3, остальные никуда не годны; два из них на Ю.-Зап. фронте, а один на Северном, где, однако, считается 8. Немченко все время долбит о том, чтобы освободить Шидловского от заведования.

Все это выслушал и Пустовойтенко, который пришел в комнату во время демонстрирования Немченко снимков Перемышля полковнику Кудрявцеву для внесения им дополнений в его брошюру, которую он стал дополнять раньше выхода ее в свет. Для Пустовойтенко все это было новостью, не исключая и возможности передавать авиационные фотографические снимки в виде планов. Он заметил, что пока все эти снимки делались для глаз начальства; Немченко ядовито прибавил, что, кроме того, не понимающие дела офицеры генерального штаба, увидев такие снимки, приказывали подшивать их к делу. Между тем наши фотографические аппараты очень хороши, и, как это ни странно, до войны французы приезжали к нам изучать их. Вся материальная часть для производства воздушной фотографии у нас, вообще, есть и в порядке, но ею все еще не пользуются, а способы и указания для техники этого дела настолько не выработаны, что войсковые начальники совершенно не знают ее и не в состоянии даже определить время дня, сообразно солнечному освещению, когда летчикам надо заняться съемками местности.

Если бы не случайная мысль Кудрявцева поговорить с Немченко да не случайная же мысль Немченко принести ему громадный альбом снимков Перемышля, и если бы не совершенно случайный приход в это время Пустовойтенко, то не было бы того, что уже сегодня сделано именно по приказанию генерал-квартирмейстера: 1) Северный и Ю.-Западный фронты запрошены телеграммой, сколько у них "Муромцев", сколько из них фактически несут работу по разведке и бомбометанию и какая интенсивность этой работы. Западный фронт был запрошен, в каком положении находится

[348]

там воздушное фотографирование. Сообщили, что оно идет и часть позиций противника уже отпечатана в полуверстном масштабе; 2) в брошюру Кудрявцева введено указание на разъясненную выше техническую сторону дела; 3) составлено будет наставление, как переводить фотографии на план...

И все у нас так. Кудрявцев, автор такой ответственной работы, ничего не знал о том, что случайно услышал сегодня от Немченко. Неизвестно все это еще и начальнику штаба, которому в бытность его на фронте никто никогда ничего подобного не рассказал... Вот результат деятельности великого князя и постоянного "контакта" генерального штаба с военными техниками... Ну, разве можно спокойно все это записывать!

Что касается топографов, то, разумеется, надо их взять из полков, где они командуют ротами - чушь страшная, понятная, однако, их начальнику генералу Померанцеву.

О подборе офицеров-летчиков Немченко сказал буквально то же самое, что мной было записано недавно.

Теперь замечается новое течение: на мотор сажать унтер-офицера или вообще нижнего чина, знающего саму машину и управление ею, а офицера держать на аппарате в качестве наблюдателя. Когда предлагали это гораздо раньше, великий князь не соглашался и по существу, и по таким основаниям, как неудобство для офицера сидеть рядом с солдатом... О, святая романовская глупость!

Сегодня полковник Скалон сказал Ассановичу, что будет подписывать вместо Пустовойтенко исходящие от его делопроизводства бумаги. Очевидно, накануне операций М. С. хочет разгрузить себя от мелочей, что и правильно, если он вообще может быть полезен в стратегической работе. Вероятно, это сделано по приказу начальника штаба.

Шуваев спрашивал хозяина нашего собрания д-ра Козловского, может ли он иметь во время поста постный стол. Когда оказалось, что это неудобно, доктор стал уговаривать генерала переложить грех на него и пр. Шуваев ответил: "Я, батюшка, стар, чтобы менять привычку всей своей жизни; значит, надо поискать другое место".

[349]

Марсенго прислали помощника - гораздо более солидного, чем он сам, полковника Ромео.

Русин бывает здесь пока мало; Ненюков тут.

В штабах фронтов сократили число офицеров, генеральн. штаба на 4 - их вообще мало в армии сравнительно со штатами.

Так Борисов и не выходит из своей комнаты, так его почти никто и не видит.

Генерал Горбатовский только сегодня опомнился и донес через Куропаткина, что не может идти в наступление, не имея ручных гранат и ножниц для резки проволоки, и добавил, что недоволен предназначенной для его армии второстепенной ролью в предстоящей операции. Начальник штаба через Куропаткина же загнул ему выговор за такое своевременное уведомление, указав, что, конечно, ни о какой первостепенной роли не может быть и речи, когда он не приготовился до сих пор даже и ко второстепенной. Надо добавить, что плохая подготовленность XII армии была известна на фронте давно.

Сегодня поезд, в котором ехал царь по Николаевской дороге, был остановлен на 40-й версте главной линии исполнявшим обязанности путевого сторожа ремонтным рабочим Павлом Орловым, обнаружившим перед самым проходом поезда лопнувший рельс. Орлов не только оградил во всей полноте сигналами остановки место происшествия согласно инструкции, но и предупредил соседнего по пути следования путевого сторожа Царь пожаловал Орлову серебряные часы и сто рублей... Везет-таки им на спасения.

Полковник Черемисинов назначен генерал-квартирмейстером XI армии.

Вчера Филиппеско выехал из Москвы на фронт.

Беляев просил ограничить число лошадей, продаваемых румынским ремонтерам, до 2000, не ожидая высочайшего утверждения постановления об этом Совета министров. Начальник штаба ответил сегодня: "Возражений не имею, только нужно сделать это спокойно и мотивированно".

[350]

Сегодня миленькое сообщение Беляева по сведениям, полученным им от главного артиллерийского управления: свободная наличность ручных гранат Новицкого всего 5000 шт., которые и посланы, по просьбе начальника штаба, в Вязьму на Западный фронт; о высылке ножниц распоряжения сделаны.

Прибегал из дежурства в аппаратную полковник Гаслер, чтобы после нагоняя от имени начальника штаба запросить Северный фронт о "Муромцах"... Это одна из правых рук Кондзеровского.

На путях петроградского железнодорожного узла находятся 22 000 000 японских патронов; между Петроградом и Вологдой идут сейчас 11 800 000; в это общее количество вошли 20 000 000, уступленных нам японским правительством, и 13 800 000, сданных японской фабрикой в счет общего заказа в 84 000 000. Кроме того, англичане уступили нам патроны, которые и идут сейчас из Александровска в Петроград гужем; с 10 февраля по 1 марта, таким образом, перевезено пока 4 300 000 штук. Побираемся с помощью союзников...

Наше управление постепенно усиливает меры своего внутреннего и наружного охранения от посещения шпионов и посторонних. Теперь за ограду уже никого не пускают, кроме чинов управления и вообще штаба, если жандармы знают их в лицо; все остальные, не исключая генералов, идут сначала в комендантское управление, получают там пропуск и затем вручают его полевому жандарму у калитки ограды.

Георгиевский батальон, охраняющий Ставку, развертывается в полк. Кстати, вот состав войск, охраняющих Ставку:

• 1 бат. собств. е. в. Сводного пех. полка,
• 1 сотня собств. е. и. в. конвоя,
• Отдельная батарея,
• 1 батарея 8-й артиллер. бригады,
• 5-й Сибирский стрелк. запасный бат.,
• Автомобильная команда,
• Гвардейский полевой жандармский эскадрон,
• Караульная команда.

[351]

Телеграммы "Нордзюда" из Копенгагена за февраль стоили 173 кроны, информация, как всегда - 3100 крон. Условленно, что с 1 марта Копенгаген будет получать по 5000 руб. ежемесячно.

Ружья Лебеля все еще идут на Кавказ; с начала гужевой доставки и до 1 марта их отправлено туда из Петрограда 4600 шт.

Сегодняшние телеграммы Алексеева:

а) начальнику штаба Северного фронта Сиверсу:

б) начальнику штаба Западного фронта:

Это ответ на сегодняшнюю просьбу Эверта (через Квецинского) послать "Муромцев" в тыл немцам разрушить жел. дорогу около Ново-Вилеек, Ново-Свенцян и в др. местах.

Полковник Муханов рассказывал сегодня о своей недавней поездке с вел. князем Георгием Михайловичем в Японию. С ними ездили свиты генерал-майор Татищев и здешний представитель японской военной миссии. Микадо принимал их дважды (один раз к обеду), и сам был у вел. князя один раз с ответным визитом Население встречало их крайне почтительно, удивляя своем необыкновенной дисциплиной, поддерживаемой не полицией, а им самим. Ни шума, ни толкотни на улицах. Все стояли ровно, никто не вылезал за общую линию, держались согнувшись под прямым углом (вроде нашего Генрихсена), что означает особую честь. Кормили их по-европейски, повара - французы. Очень много терпения надо было иметь на спектакле в театре, где два с половиной часа играла музыка, - японцы совершенно ничего в ней не понимают; это что-то душу раздирающее. Время поездки было все так расписано,

[352]

что визитеры не имели для себя лично буквально ни одного дня. В Сибири заезжали в лагеря военнопленных. В Березове в казармах стрелковой дивизии содержатся 36 000 нижних чинов и 1200 офицеров. Никто ничего не делает, отлично обставлены; офицеры в собрании имеют обед из трех блюд, за который наша казна платит антрепренеру по 23 р. в месяц. Из 36 000 чел. на работу выходят только желающие - 300.

В Хабаровске, после Японии, толпа поразила своей необузданностью. Для смотра войска были построены покоем (буквой П). До приезда великого князя толпа заполнила оба угла; он сказал, что не может делать смотр, пока фронт войск не будет открыт. Тогда полицмейстер всячески уговаривал толпу, а потом стал гнать ее автомобилями, просто давя людей.

Цены в Сибири: пара рябчиков - 50 коп., самое лучшее сливочное масло - 60 коп., сотня мандаринов - 60 коп., фунт нельмы - 15 коп; все это только на 10% дороже того, что было до воины.

А что делается в европейской России! Будущее поколение, когда, надо надеяться, все войдет в норму, не поверит рассказам людей нашего времени - до того все приняло сказочный характер.

Вот несколько петроградских цен, взятых просто случайно:

[353]

Аппетитам торговцев и промышленников нет границ. Происходит взаимный грабеж, совершенно понятный каждому лавочнику, одновременно и страдающему от него как покупатель, и наживающемуся как продавец. "Когда же и поработать, как не теперь" - вот девиз всего этого класса, который он исповедует в откровенной беседе. В стране так много денег, что покупатель платит все что спросят, лишь бы спрашивали энергично и дружно; и негодует, а платит.

И торгово-промышленный класс понял это; без органов и организаций он крепко объединился и разоряет страну, как дикарь. Все это возможно только в такой стране, где нет ни разумной и знающей жизнь власти, ни любви к родине, ни понимания своих элементарных гражданских обязанностей. Россия жнет то, что так систематически и старательно сеялось ее преступным правительством.

Государственная Дума не внесла в это дело корректив: она принципиально высказалась против крутых административных мер по адресу эксплуататоров и не указала ни на какие другие меры. Все стонут от дороговизны, поколения растут на вегетарианском столе, развиваются малокровие и худосочие, а в связи с общей нервностью все это обещает очень плачевные физиологические результаты. Трудовая семья часами выстаивает в верстовых очередях у лавок с сахаром, мясом и мукой. Все это создает небывалые ставки заработной платы, еще поднимает стоимость продуктов и товаров и т. д., как в заколдованном колесе. Россия попала в безвыходное положение,

[354]

в котором теперь уже нет возможности предвидеть конец. Мы летим на всех парах к какому-то страшному краю, к тому ужасному концу, который никому не ясен, но неизбежен. В правительстве нет людей, могущих хотя бы понять этот ужас; а среди общества и народа нет сил, которые могли бы остановить надвигающегося исполина - голод... Ясно, что развязка будет страшна своей стихийностью, бессистемностью, безрезультатностью и еще большим хаосом. Кровь стынет в жилах при мысли о том, до чего довел и еще доведет Россию проклятый род Романовых с присными ему безумцами, палачами и грабителями.

Надо не проглядеть и другой процесс, происходящий параллельно: развитие общей ненависти друг к другу. Она растет ежедневно, люди черствеют в борьбе за существование, радуются всякой неудаче ближнего, ждут его гибели, думая найти в ней утешение и удовлетворение. Когда при наличии всего этого подумаешь о революции - а она вот-вот подходит, - становится страшно; это святое слово мы так опоганим, что Романовы будут торжествовать свою победу и потом долго не выпустят нас из своих цепких рук. О каком свободном народе может быть речь среди дикарей и зуавов, воров и грабителей, шкурников и трусов, буржуазных врагов свободы и политических слепышей, врагов всего, что только хотя бы припахивает социализмом, и отъявленных рабов закрепощающего капитала? Пока все это переработается, пока новый строй перевоспитает всю страну, пока воровство будет общей болезнью, пока разнузданные страсти стяжания будут сегодня диктовать войну, а завтра - хаос преобразования, до тех пор нелегко будет честным сынам горячо любимой родины. Тяжело обо всем этом думать...

Начальник штаба не умеет проявить власть. Иванов просит назначить корпусным командиром генерала Лайминга, известного пьянством и бесталанностью. Он отвечает, что не считал бы это назначение желательным, но если Иванову очень хочется, то делать нечего...

Царь прибыл в 2 ч 45 мин, выехав от нас в 4 часа дня 17 февраля.

[355]

Как только он побыл в штабе минут десять, в аппаратную принесли, без единой поправки, общую директиву всем фронтам и дополнительные для Северного и Западного фронтов, оставленные Алексеевым, заранее зашифрованные и только моментально доложенные им царю, который все и одобрил.

Симптоматический рассказ корнета Андрея Андреевича Чайковского. Он часто бывает в доме княгини Друцкой-Соколинской, сын которой здесь вице-губернатором. Вся семья, особенно вице-губернатор, вполне черносотенная. Разговоры о политике ведутся очень оживленно всеми гостями, в числе которых бывают и наши офицеры. Недавно распалились в споре до того, что вице-губернатор аргументировал уже от принятой ими всеми присяги на верность службе: "Ведь вы же присягали!" "Да, - отвечал ему Чайковский, - но разве это был наш сознательный и свободный акт? Это было сделано нами по неведению; это скорее было вовлечение в невыгодную сделку с совестью. Да и потом мы присягали служить честно и нелицемерно, а существо понимания именно этих понятий изменилось у нас".

Чайковский говорит, что если после войны курс политики изменится, то он и многие его коллеги по министерству внутрен. дел (в земском отделе) окажутся в трагическом положении: их будут рассматривать, как слуг старого режима, и образование в Правоведении, Лицее и Пажеском корпусе поставят в еще больший минус, между тем все они уже прозрели и понесут незаслуженное устранение от службы.

Мой товарищ по корпусу полковник Сводного пех. полка Андреев, состоящий около дворца, радовался, что министром внутренних дел Хвостовым было организовано убийство "Гришки", и печалился, что оно не удалось.

В армии сознают всю громадную важность предстоящего наступления (Ю.-Западный фронт пойдет позже); некоторые приказы командующих армиями заканчиваются словами: "Да благословит Господь наши начинания. Бог да поможет нам". Да, все понимают, что мы вступаем в последнюю и крайне ответственную фазу войны. Если, отдохнув

[356]

почти 8 месяцев и приготовившись, сколько могли, мы не будем иметь успеха, значит, наше дело проиграно окончательно. А надежды что-то мало, уж очень неподготовлены и сами исполнители...

Куропаткин телеграфировал начальнику штаба:

Итак, Северный фронт не имеет ни того, ни другого в достаточном количестве, в чем виноват уже сам Куропаткин. 11 февраля он знал, что скоро будет наступление, и, следовательно, должен был подумать, а его подчиненные - особенно. Отговариваются, что на Северном фронте обычные ручные ножницы не подходят для прикрепления к японской винтовке, но и это не извинение - тем более надо было позаботиться об этом Плеве и Рузскому, как только началось перевооружение.

Вот тут и рви на себе волосы по адресу ножниц, когда гранат нет. Разумеется, солдаты поняли, что лучше идти с гранатой, чем лежать под пулями и шрапнелью и резать проволоку, что так возмущает полковника Ермолаева, который о ножницах, в нашем их употреблении, просто слышать не может.

Кажется, с Румынией что-то разлаживается. Сегодня Беляев снова телеграфировал начальнику штаба:

[357]

А вчера начальник штаба телеграфировал Иванову, что уже купленных лошадей полагал бы пропустить через границу.

Во время декабрьской операции Иванов пугал неустроенностью своего продовольствия, теперь неладно на Западном фронте, о чем и донес Данилов:

Подвоз требует вагонов, а последние, помимо всего прочего, отсутствуют по вине самого военного ведомства С одной стороны, поезда с артиллерийскими парками стоят на фронтах подолгу неразгруженными, а с другой - открытие, сделанное сегодня в управления Сергея Михайловича: в Москве около полугода стоят в тупике 1000 вагонов, нагруженных артиллерийскими фабричными станками и пр., что как раз нужно для промышленности... Полковник из управления великого князя сообщил об этом Паукеру, просил дать для срочных перевозок грузов 200 вагонов и за это обещал освободить 1000. Эта торговля очень характерна. Ронжины, Паукеры, Маукеры, Треповы, Растреповы, Рухловы, Разруховы совершенно уничтожили подвижность паровозов и вагонов, лишили Россию транспорта, а теперь делайте, как хотите.

Начальник штаба телеграфировал главнокомандующим фронтами:

[358]

Главноуполномоченный "Северопомоши" Зубчанинов сообщил сегодня начальнику штаба, что военные власти требуют выселить из Двинска 12 000 чел. Он предполагает направить два поезда в Пензу, три - в Орел, пять - в Донскую область, начав посадку 7 марта.

Начальник штаба телеграфно запросил Куропаткина, не представляется ли возможным уменьшить число выселяемых. В общем на довольствие людей и лошадей тратится в день 4 000 000 рублей. Если сбросить на "честную" кражу 10%, то около солдата и лошади нагревают руки не менее как на 18 000 000 рублей в месяц.

Сегодня к Алексееву заехала какая-то родственница, у которой при въезде в Могилев полиция отобрала паспорт, так как она не имела особого разрешения на въезд. Дама очень просто одета; пока она была у Алексеева, ее поджидал извозчик. Они вышли вместе. Алексеев расцеловался с ней на площади; она потрепала его по плечу и по руке, он покивал ей головой, и она поехала, а он пошел гулять. Если царь смотрел на это из окна, то, вероятно, подумал: "Ну, какой он генерал-адъютант"... Да, Алексееву не дана поза, как не дана она, по общим отзывам, Жоффру и Юденичу. Последний буквально со всеми держится одинаково. Будучи генерал-квартирмейстером и потом начальником штаба Кавказского воен. округа, он одинаково говорил с графом Воронцовым-Дашковым и с подпоручиком своего штаба.

Вчера приехал и вчера же уехал Филипп Петрович Купчинский, корреспондент "Русского чтения" и "Летописи" Дубенского. Будучи призван из ополчения, он состоит офицером для поручений при головном эвакуационном пункте

[359]

№ 101; после японской войны был награжден офицерским боевым отличием с указанием "нашему военному корреспонденту". Куропаткин просил начальника штаба принять его. Алексеев принял и высказал свой взгляд на печать. Тот записал все это; Ассанович через Пустовойтенко представил начальнику штаба, который написал на рукописи "Согласен". Теперь это интервью будет в "Биржевых ведомостях". Какая все шушера попадает к нему из журналистов! А он этого не понимает. Вместе с тем Купчинский написал корреспонденцию о пребывании в Ставке, часть которой Ассанович ему не подписал. Тот отправился к Штакельбергу, сказал, что его прислал Ассанович, и просил разрешить. Штакельберг, однако, пометил на рукописи, что министерство двора не встречает препятствий, если нет таковых со стороны управления генерал-квартирмейстера.

Когда природу гонят в дверь, она влетит в окно. Эту мудрую и старую, как солнце, пословицу никак не могут понять наши отечественные гонители. Распутин защищен особым циркуляром; за право говорить о нем печать заплатила не один десяток тысяч рублей штрафа, а между тем, когда терпение молчания лопается, его нарушают безбоязненно и безнаказанно, и все понимают алгебраический язык, все умеют решать уравнение с этим одним неизвестным.

Все это приходит в голову по поводу только что закончившейся нашумевшей истории, имевшей столько последствий для многих различных лиц. В печати она передана не вполне, нигде не приведена в хронологической стройности и представлена в виде уравнения со многими неизвестными, из которых главное - Распутина - публика, повторяю, нашла без всякого труда. Труднее было найти остальных.

Случайно я имел возможность полно познакомиться с этой историей и считаю интересным занести ее сюда.

Темная личность, каких в Петрограде тысячи, Борис Михайлович Ржевский, еще не так давно (1909-1910 гг.) подвизался в Нижнем Новгороде, где пробавлялся мелким шантажом и репортерством в черносотенной "Нижегородской торгово-промышленной газете", редактировавшейся членом

[360]

Гос Думы Барачем; под псевдонимом он одновременно печатался и в "Русском слове", а всей своей фамилией украшал столбцы "Голоса Москвы", поместив там и свое интервью с сосланным и нашумевшим тогда иеромонахом Илиодором, которое получил, переодевшись странником. Перед своей литературной карьерой Ржевский явился к нижегородскому губернатору А. Н. Хвостову, представил ему рекомендацию от одной знакомой его превосходительства (кажется, той самой, ради которой Хвостов жестоко преследовал нижегородского антрепренера, в чем и был публично уличен покойным А. А. Стаховичем) с просьбой дать ему какие-нибудь занятия. Хвостов направил его к Барачу, а последний поручил гусю лапчатому сбор объявлений... В первый же свой дебют в роли комиссионера Ржевский растратил три рубля. Но нравы мирка, в который он попал, были очень легкие, и воровство не помешало его дальнейшей карьере. Мелкий жулик оказал губернатору немало крупных услуг во время выборной кампании в Госул. Думу. Так именно формулировал его значение сам хозяин губернии. Оперившись, или, как сказали бы футуристы, "обсмокинговшись", Ржевский поехал искать счастья в столице, где надеялся на поддержку его превосходительства и некоторых черносотенных особ. Он не ошибся. Правая печать немного потеснилась и дала ему место среди своих репортеров и интервьюеров. После революции 1905 г., когда печать подняла значение информации, это занятие стало вообще очень прибыльным: часто оно соседствует с гонораром не за писания, как было в старину, а за молчание... Когда в 1914 г. нашему военному гению Сухомлинову понадобилось написать уже приведенную мной знаменитую статью "Россия хочет мира, но готова к войне", он обратился уже прямо к Ржевскому, зная, что не получит отказа от этого бойкого пера. Статья писалась под диктовку министра в присутствии полковника Мясоедова. Правда, лавры Ржевского оспаривает литератор из "Биржевых ведомостей" В. А. Бонди, печатно заявивший, что ему принадлежат заглавие и форма изложения статьи, написанной на основании фактических данных, представленных в редакцию Ржевским с разрешения Сухомлинова. Бонди даже припомнил, что Ржевский хотел поместить

[361]

свою статью в московской прессе ("Русское слово" от нее, однако, отказалось), а к Сухомлинову явился в форме болгарского офицера с каким-то болгарским орденом. Но я категорически утверждаю, что Бонди только отредактировал статью, что не мешало Ржевскому для поднятия гонорара переодеться во что угодно.

Ржевский был уже на большой дороге. С началом войны поступил, конечно, в Красный Крест, которым прикрыл свой болгарский орден и свое русское призывное свидетельство. Когда Маклаков оставил пост "влюбленной пантеры", министром внутренних дел был назначен А. Н. Хвостов. Вскоре после этого благодарный губернатор пригласил Ржевского и назначил ему 3500 р. жалованья, прося Красный Крест прикомандировать к себе чиновника, необходимого в деле борьбы с дороговизной. Своим приближенным министр объявил, что Ржевский нужен ему для своевременного информирования о том, что делается в левой прессе. Для этой цели Ржевскому было оказано содействие по открытию игорного дома "Клуб журналистов", где собиралась вся слякоть петроградской прессы, казавшаяся официантам клуба великими писателями. Предполагалось создать учреждение, где журналисты не только играли бы в карты, но и занимались бы своими профессиональными делами и таким образом можно было бы следить за настроением деятелей печати. Чтобы все это обставать как можно лучше, Ржевский познакомился со специалистом клубного дела гражданским инженером В. В. Гейне, предполагая, вероятно, что его литературная фамилия привлечет в клуб не только таких простаков, каковы коллеги Ксюнина, ищущие в адрес-календаре помещение института условного осуждения, но и более серьезных литераторов. Эта идея, однако, не увенчалась успехом: самой судьбой предопределено, что порядочные писатели, занимающиеся политикой, еще умеют отделяться от Ржевских и их компании, кроме, разве, некоторых, вроде кое-каких беллетристов, относящихся зато к политике с высоким пренебрежением. Клуб стал средоточием всяких подонков игорных и литературных притонов.

[362]

Когда товарищем министра внутрен. дел был назначен Степан Белецкий, Ржевский был направлен к нему как человек специально подготовленный к службе по департаменту полиции, как она понимается в нашем отечестве. Подчиняясь приказанию министра, Белецкий определил Ржевскому жалование в 6000 рублей и, хотя не очень приближал к себе, но, однако, держался так, чтобы через него быть в курсе мыслей и планов министра, свалить которого опытному ищейке и волку казалось не очень-то большим трудом, особенно при благосклонном содействии Распутина, относящегося к "Степану" особенно тепло и сочувственно.

В январе Хвостов узнает, что живущий в Христиании Илиодор (теперь просто уже Труфанов) привез в Норвегию подлинник своих записок и намерен продать их заграничным издателям для широкого всесветного опубликования.

Записки Илиодора, друга Распутина в прошлом, должны так многих скомпрометировать, пролить столько света на наши верхи и представителей династии, а приложенные к ним подлинные письма настолько документально страшны, что в течение нескольких дней министр не интересовался министерством и все думал, как бы сыграть на этом в прочное закрепление за собой высокого поста и получение богатых милостей...

Помните: "Князь, служба моя не нужна ли?" Вместо Шибанова перед галлюцинировавшим Хвостовым предстал Борис Ржевский. Он знает Илиодора, тот вступит с ним в доверчивую беседу и за золото, которого так много именно у тех, кто страшится записок, конечно, отдаст и рукопись, и документы.

Дает 5000 рублей на поездку и обещает при благоприятном исходе вознаградить еще 50 000 рублей.

Мозг Ржевского продолжает работать. Создается еще более грандиозный план: убить Распутина и тем самым, во-первых,

[363]

устранить влияния, которые создают общую непрочность министерского княжения; во-вторых, не только лишить "Степана" сильной поддержки, но просто выдать его с головой как организатора этого преступления.

Все это было одобрено, и Белецкому же в суете преподносят подписать ассигновку для Ржевского "на особые расходы" в сумме 60 000 рублей... Она подписана - Степан в руках министра и его спадасина.

Гейне, бывший в те дни у шантажиста, присутствовал при дикой сцене, разыгравшейся между Ржевским и его женой. Спадасин дошел до того, что, не стесняясь присутствия Гейне, стал бить женщину. Та кричала "Я тебя выдам!", пыталась уйти из квартиры, но Ржевский бросился за ней с револьвером, грозя убить ее, если она "погубит" его.

Тонкое чутье Белецкого вело, однако, усиленную слежку за приближенным министра. Приставленный к Ржевскому агент прежде всего сообщил своему начальству, что он ведет подозрительный образ жизни, у него "жена", два выезда, роскошная квартира, у жены очень дорогие брильянты. Надзор за Ржевским был усилен. Довольно скоро обнаружилось, что, пользуясь положением помощника уполномоченного Красного Креста по Западному фронту, он торговал разрешениями на внеочередные отправки вагонов...

В конце января Ржевский обратился к Белецкому с просьбой выдать ему и жене заграничный паспорт. В этом было отказано, и паспорта пришлось взять в обычном порядке через градоначальство. Отъезд Ржевского был обставлен величайшей тайной и им самим, и министром. Никто в министерстве не должен был даже и догадываться. Никто, но не Белецкий, который хотел знать и знал все: в его распоряжении сотни агентов.

Опытный ищейка и бюрократ, Белецкий понял, что Ржевского надо было уличить официально, чтобы потом иметь заручку в неоспоримом документе. Поэтому на Белоострове было инсценировано недоразумение, приведшее к протоколу.

Еще подъезжая к станции, Ржевский ввязался в вагоне в спор с каким-то жандармским офицером, закончившийся

[364]

столкновением, после которого офицер пригласил жандармские власти Белоострова составить протокол.

На вопрос о звании Ржевский ответил:

- Состою чиновником особых поручений при министре внутренних дел.

Таким образом инкогнито было раскрыто.

Ржевский почему-то особенно интересовался, кому именно будет направлен протокол.

Ему ответили:

- Сенатору Белецкому.

- Кому угодно, только не ему! - горячо запротестовал Ржевский.

Он прибыл в Христианию с паспортом на имя Артемьева, чем и думал замести свой след. Там он без труда вступил в переговоры с Илиодором, не зная, что последний уже продал рукопись со всеми подлинными документами за 40 000 рублей с обязательством со стороны купившего предать все гласности немедленно вслед за прекращением европейской войны. У Илиодора оставалась копия, причем копия документов и фотографии с них были засвидетельствованы нотариусом. Условия Илиодора были очень определенны: 40 000 рублей...

Когда разговор перешел на вторую тему - как развязаться с Распутиным, Илиодор дал согласие вызвать из России преданных ему людей для получения ими от него инструкций, плана и гонорара, который и должен был быть предварительно вручен ему в сумме 60 000 рублей.

Все шло как по маслу.

Между тем в тот же день, 4 февраля, Гейне отправился к темному аферисту Адольфу Симоновичу Симановичу, очень близкому с Распутиным, рассказал все, что знал об опасности, грозившей всесильному хлысту, и просил Симановича принять все возможные меры для своевременного предупреждения не только самого Распутина, но и вообще всех, кого надо. Оба решили поехать к "старцу". Там Гейне повторил свой рассказ. Распутин поручил ему безотлагательно сообщить об всем Симановичу и простился с ними очень встревоженный.

[365]

Вырубова кинулась к Хвостову... Министр побледнел, остолбенел, быстро оправился и посоветовал ей уговорить Распутина оставить на время столицу. Распутин отверг это предложение.

На следующий день, 5 февраля, он вызвал Симановича по телефону. Симанович застал у него Вырубову. Вызвали Гейне. После совещания все разъехались. Через час к Распутину явился постоянно охраняющий его жандармский полковник Комиссаров и заявил, что совершенно неожиданно Хвостовым охрана отменена. Распутин посылает Симановича к Вырубовой с письмом в собственные руки Александры Федоровны.

Торжествовавший и уже предвидевший свое обогащение Ржевский беспокоился, однако, исходом белоостровского столкновения и, возвращаясь через Белоостров, осведомился у полковника Тюфяева, кому послан протокол.

- Товарищу министра Белецкому.

- Ну, мы с вами сосчитаемся! Будете вы меня помнить!!

Приехав в Петроград, Ржевский прямо с вокзала явился к Хвостову, доложил ему обо всем и как только предъявил записку Илиодора с его условиями, тогда же возвращенную ему министром, получил от него талон на 60 000 р. золотом. Вдруг Ржевский узнает, что Белецкий поручил жандармскому полковнику Савицкому произвести формальное расследование его вагонных махинаций. Красному Кресту дано было понять, что надо спешить с отчислением такого господина На 10 февраля было назначено слушание этого дела в особом совещании.

Ржевский - к Белецкому.

- Ваше превосходительство, я получил от министра секретную командировку за границу...

Белецкий схватил Ржевского за руку.

- Как же вы смеете рассказывать мне об этой командировке, даже упоминать о ней, если она была секретная?!

- Позвольте, ваше пр-во, подойти к этому вопросу с другой стороны. На днях я проезжал через Белоостров, по поводу какого-то пустячного столкновения был составлен обо мне протокол и затем направлен на ваше имя.

[366]

- Как же вы назвались тогда?

- Своей настоящей фамилией и прибавил, что состою при министре.

- Можете ли вы после этого служить в департаменте! Вы сами говорите, что командировка была секретная. Как же вы после того, как вас расшифровали в Белоострове, не вернулись в Петроград и не заявили министру: "Посылайте другого, я не могу исполнить возложенного на меня поручения, я расшифрован"? Впрочем, оставим ваши секреты. Вы лучше откройте мне другую тайну: объясните, как, получая 500 руб. в месяц, вы умудряетесь держать два выезда и дарить женщинам брильянты?

- Ваше пр-во, у вас не совсем точные сведения...

- Нет, у меня совершенно точные сведения. Я могу даже поименно перечислить те фирмы, которым вы продавали наряды на вагоны...

Ржевский побледнел.

- Ваше пр-во, я это делал больше с гуманной целью. На Петроград надвигался голод, и я хотел помочь борьбе с продовольственной нуждой.

- Вы человек, обманувший доверие начальства и опустившийся до уголовщины...

Ржевский совершенно растерялся.

- Ваше пр-во! Что ждет меня?

- Сибирь! Я завтра же войду в особое совещание при министре внутренних дел с представлением о высылке вас туда, как порочного человека.

- А что же будет с людьми, которых я нанял?

- Совершенно не интересуюсь этим. Не я поручал вам нанимать их, и не я буду делать вам указания, как поступить с ними.

Произведя соответствующее впечатление, Белецкий потребовал, чтобы Ржевский в его присутствии написал Симановичу признание в поручении министра, моля его предупредить Распутина о грозящей тому смерти. Получив это письмо в свои руки, Белецкий торжествовал. Ржевский бросился к своему покровителю. Министр понял встречную интригу

[367]

своего товарища и счел за лучшее умыть во всем руки и предать своего спадасина...

Еще днем Распутин вызвал Симановича и сказал, что редактор "Колокола" Скворцов уже спрашивал, не убит ли он... Жандармы рекомендовали ему обратиться к военной власти. Симанович был послан с письмом к Вырубовой. Последняя поручила ему поехать на следующий день к князю Туманову и просить его принять меры для защиты "святого".

В ночь на 7 февраля Ржевский был арестован, но так как его предупредили об этом от министра, то успел уничтожить все следы сношений с Илиодором. При обыске были найдены письмо на имя министра - его распечатали и приобщили к делу, - талон на 60 000 р. и пять револьверов.

Утром 7 февраля Белецкий явился к Хвостову, который уже знал об аресте.

Министр встретил его очень сухо.

- При аресте Ржевского было найдено письмо на мое имя. Где оно? - были первые его слова.

- Оно при деле.

- Почему же немедленно не передали его мне?

- Алексей Николаевич, вы - бывший товарищ прокурора и отлично знаете, что в местностях, объявленных на военном положении, чины корпуса жандармов действуют как судебные следователи. По точному смыслу закона, все найденные при выемке документы приобщаются к следственному производству.

- Но ведь я - шеф корпуса жандармов!

- Вы, очевидно, не довольны тем, что офицер, производивший выемку, не подал вам рапорта о нахождении писем на ваше имя. Но, во-первых, теперь еще утро и возможно, что рапорт не успел дойти, во-вторых...

- Ах, оставьте все это... Я вас толком спрашиваю: где письмо?

Сановники расстались. Хвостов поехал в Царское Село, Белецкий - к Распутину.

Вот как представил первый все дело царице. Зная о записках Илиодора, он счел своим долгом оградить ее от их опубликования, для чего послал в Христианию верного человека.

[368]

Давно желая отделаться от Распутина, узнавший об этом Белецкий поручил Ржевскому организовать убийство "святого" и, чтобы отвести от себя страшное преступление, вынудил Ржевского написать Симановичу, но забыл про ассигновку в 60 000 рублей, которую сам же и подписал - в доказательство была предъявлена ассигновка с подписью Белецкого. Чтобы сохранить драгоценную жизнь намеченной им жертвы, необходимо немедленно уволить Белецкого и таким образом порвать нить его преступных сношений.

В тот же день вечером Симанович явился к князю Туманову и рассказал ему все новые обстоятельства дела. Вызванный Гейне сделал то же самое, добавив, что подлинная записка Илиодора к министру сдана Ржевским на хранение в запечатанном конверте артельщику клуба журналистов, а что у него имеется письмо Ржевского Распутину, которое он уполномочен передать по назначению, если Хвостов не освободит арестованного на третий или четвертый день. От Туманова они отправились к Распутину. Гейне передал и прочел письмо к нему Ржевского. Там было полное признание, что по полученному поручению он "согласился организовать покушение на некоторых лиц и в том числе на Распутина. Это покушение уже организовано, о чем он и предупреждает". Далее, ссылаясь на свое зависимое положение, Ржевский, оправдывая себя, просил у Распутина прощения и заступничества. Это письмо со своей препроводительной запиской Распутин переслал через Симановича Вырубовой, а та передала Воейкову для вручения царице.

Участь Белецкого была решена: он получил назначение иркутским генерал-губернатором с окладом в 54 000 р., которым министр думал зажать рот опальному сановнику, не учтя, что при скромном жаловании тот и не такие суммы получал как должное.

"Он меня спустил с рук; ну, теперь я его спущу!" - сказал "Степан" своему другу.

Утром 8 февраля Симанович был доставлен в автомобиле в квартиру Штюрмера, где давал объяснения в присутствии Манусевича-Мануйлова. Затем он поехал с ним к Распутину,

[369]

который подтвердил все слышанное. Тогда же Распутин приказал царице передать все дело Штюрмеру. Это письмо Симанович отвез Вырубовой. В 10 ч вечера Манусевич пригласил Симановича съездить с ним на квартиру своей сожительницы. Там присутствовал также секретарь митрополита Питирима.

9 февраля Манусевич вызвал Симановича к Штюрмеру и получил приказание об обыске в клубе журналистов, куда они и отправились. Записка Илиодора была найдена. Ночью был обыскан и арестован Симанович.

26 февраля Симанович был освобожден, а 1 марта выслан в Тверь.

Хвостов был только членом Гос. Думы... Степан торжествовал - он был отмщен. Из кондитерской Балле бывшему министру был прислан торт, на котором красовалась нравоучительная шоколадная надпись: "Не рой другому яму..." Итак, вот сенсационное дело, которое занимало русское общество в течение целого месяца, просачиваясь понемногу на газетные столбцы.

Теперь усиленно говорят о замене Распутина иеромонахом Мардарием Уссаковичем, но это плод досужей фантазии. Мардарий может быть дополнением, но не заменой "святого".

[370]

Положение последнего слишком прочно, и ни саженный рост, ни красота геркулесовских форм не сравняют его с лохматым нечеловечески страстным гориллой.

Гурко (V армия) донес, что может начать операцию не 5-го, а только 8 марта. Алексеев доложил об этом царю с видимым неудовольствием, отметив, что, очевидно, Гурко не принял вовремя нужных мер... Что-то и эта операция начинается шершаво...

В штаб прибыл еще новый человек, которого скоро, конечно, обрастет целым штатом, - инженерный генерал-майор Петр Петрович Залесский. Он уже говорит о канцелярии в 3-4 комнаты. Характерно, что Залесского не хотят посадить близ дверей в кабинет царя, сказав ему, что слушать доклад никому нельзя, а так как другого места ему у нас нет, то утром он и не будет бывать в штабе.

Телеграмма генерала Маврина генералу Беляеву от 5 марта:

Басни о России, сообщенные недавно в польском краковском "Naprzod" (15 марта) побили рекорд очень многого вздора и заслуживают быть приведенными дословно:

[371]

[372]

Надо ли говорить, что ничего подобного в шведской печати, в частности в "Svenska Dagbladet", не было...

Сегодня Эверт дал телеграмму командующим I, II, III, IV и X армий:

Это ужас: до сих пор эти болваны не могут понять то, что помнит во сне каждый иностранный солдат!

Во II армии, переданной до операции командующему IV армией Рагозе (Смирнов заболел) потери за 5 марта: в группе генерала Сирелиуса - 2 офиц. и 127 нижн. чин., Балуева - 56 офиц. и 4230 нижн. чин., Плешкова - 83 офиц. и 8842 нижн. чина.

Эверт сегодня вечером дал неуместный приказ командующему II армией:

[373]

Все это легко приказывать, сидя в штабе; такая встреча операции расхолаживает начальников; но, правда, на случай неудачи - это готовое оправдание для самого Эверта... Между тем он сам же, получив донесение из II армии о недостатке 6- и 10-дюймовых снарядов, которыми только можно пробивать замерзшую землю, просит Алексеева подать норму вагонов для артиллерийских парков фронта на время операции с 420 до 800 в день, обещая очищать вагоны без задержки.

На просьбу англичан поддержать их под Багдадом приходится ответить призывом к терпению, потому что пути и способы сообщения в том краю крайне неблагоприятны для нашего похода: пока ничего нельзя подвезти.

Завтра Крупин, вернувшийся сегодня из Смоленска, едет на Кавказ для сопровождения английского подполковника Сайка.

Сегодня Максимович довел до сведения Фредерикса телеграммой просьбу Сухомлинова быть уволенным от службы с правом надеть штатское платье. Фредерикс ответил военному министру, что царь написал на телеграмме: "Уволить теперь же и разрешить носить штатское". "Вопрос о награждении мундиром и пенсией на высочайшее благовоззрение не повергался". Конечно, в приказе от 8 марта сказано об увольнении "согласно прошению".

Алексеев получил на днях небольшую простую деревянную икону, на оборотной стороне которой написано чернилами: "Многострадальному и богом указанному помощнику царя рабу божьему Михаилу Васильевичу генералу Алексееву от грешного епископа Варнавы".

Недавно Алексеев получил милое письмо от японского мальчика, восторгающегося русской армией и выпадающей на нее задачей и просящего хоть открытку в ответ. Алексеев черкнул на открытке с нарисованным казаком, что письмо получил и очень благодарен за внимание.

[374]

Великий князь Сергей Михайлович телеграфировал Куропаткину, что им сделано распоряжение послать на Северный фронт из имеющихся 5000 гранат Новицкого 2000, а из поступающих в начале марта 15 000 - еще 7000.

Носков продолжает пристраивать друзей-нововременцев. Вот его телеграмма на Западный фронт подполковнику Лангу и на Юго-Западный - подполковнику Сахарову: "Не откажите ответить, не встречается ли для "Вестника" надобности в опытном журналисте-рисовальщике, много работавшем в "Новом" и "Вечернем времени", каковым является капитан 17-го стрелкового полка Троянский, и нет ли в положительном случае для него штатной должности. Извиняюсь за беспокойство, ответ желателен спешный". Ланг ответил, что нужно, но должность есть только чиновника VII класса, если же Носков "сумеет дело устроить", то будет очень приятно.

Сегодня Алексеев послал Родзянко шифрованную телеграмму, которую просил расшифровать Огенквар и лично вручить адресату. Кажется, там речь идет о том, чтобы по вопросу о евреях в армии Родзянко мог снестись непосредственно с фронтами, если пожелает иметь документы по этому вопросу для Думы. Алексеев говорит, что следует политике министерства внутренних дел и очень хочет избегнуть запроса в Думе, о котором Родзянко его предупреждал.

Уехал (окончательно) Пильц. Алексеев и Пустовойтенко не ездили на вокзал, где были многие горожане и военные, но оба сделали ему прощальный визит на дом в ответ на его визит им.

В 12 часов дня Плешков дал приказ, чтобы все, от генералов до нижних чинов, пришли к сознанию, что, несмотря ни на какие жертвы, задача группы должна быть исполнена до конца.

Телеграмма Эверта командующему II армией:

[375]

Следует вспомнить, что как раз перед отъездом Эверта на совещание 11 февраля Смирнов обращал его внимание, что избранный им для наступления участок совершенно не будет годен в распутицу.

Отправленная давно наша первая отдельная бригада по просьбе французов будет направлена в Салоники к англофранцузским войскам для действия на Балканах. По докладу об этом Сазонова царь выразил свое согласие.

Татаринов телеграфирует Алексееву, что после того как он официально заявил Братиано и Илиеско, что их ремонтерам будет уступлено 6000 артиллерийских лошадей и 2000 верховых, крайне нежелательно уменьшать эти цифры; это "очень неблагоприятно может отразиться на постепенно налаживающихся переговорах". Алексеев сообщил об этом Беляеву, прибавив, что вполне согласен с Татариновым.

Сегодня, чтобы во время доклада Алексеева удобнее было удалить из большой комнаты генерала Залесского, Ассанович просил выйти и меня. Таким образом, я лишаюсь возможности слышать доклад и идиотские реплики Николая... А уж насчет "словесности" куда как плох он. Впрочем, с Сухомлиновым они часами хохотали, увлекая друг друга скабрезными анекдотами и воспоминаниями молодости...

На днях Куропаткин просил дать ему для VI армии генерала Ирманова. Алексеев запросил характеристику этого генерала от Эверта. Тот сообщил, что на роль командующего

[376]

армией не подходит. Тогда царь отверг просьбу Куропаткина. Последний назвал А. Драгомирова, Юрия Данилова и еще кого-то. Алексеев сам отверг остальных, а о Драгомирове доложил царю и затем уведомил Куропаткина шифром, что Николай не согласен на назначение Ирманова вместо Чурина (команд. VI арм.), и прибавил, что царь "высказал как мысль", чтобы Горбатовского перевести на VI армию, хотя бы с его начальником штаба, а XII армию дать Радко Дмитриеву, "хотя галицийскую операцию он провел неискусно". В случае операции немцев против южного побережья Финского залива VI армии придется прибегнуть к содействию XII. Штаб VI армии перевести в Финляндию, чем лучше определится плоскость работы штаба, устранится постоянная там толчея, и вообще все примет более соответствующий характер. Все эти мысли царь не считает обязательными для Куропаткина: они передаются только как мнение. "Абрам Драгомиров понадобится еще на Западном фронте".

Как раз недавно Безобразов хлопотал о передаче А. Драгомирову гвардейского кавалерийского корпуса, который и просил сформировать.

Операция идет неважно, нет уверенности. Только сегодня Алексеев послал Жилинскому краткое ее изложение с самого начала.

В I департамент государственного совета поступило из Верховной следственной комиссии дело Сухомлинова и причастных к нему лиц.

Обстоятельно и исчерпывающе разработана та часть, которая касается обвинения Сухомлинова в бездействии власти. Менее разработан вопрос о виновности его в лихоимстве и корыстных целях. Верховная комиссия признает, что эта часть недостаточно ею обследована, но указывает, что собранный ею материал дает вполне серьезные основания для назначения следствия по обвинению и в лихоимстве и в корысти, что особенно ярко и определенно рисуется в области поставок и подрядов, сдававшихся военным ведомством; условия совершенно непререкаемо устанавливают наличие злоупотреблений, практиковавшихся в самых широких размерах

[377]

при участии двоюродного брата жены Сухомлинова инженера Гошкевича.

Однако весьма обильные и солидные данные удостоверяют, что, помимо корысти, при многих поставках и подрядах играли роль и более серьезные соображения.

Главными действующими лицами всей этой преступной эпопеи являются: австрийские подданные Альтшиллер с женой, Максим Веллер, германская подданная Анна Аурих и др. Все они решали значительную часть дел по подрядам и поставкам. Веллер все время жил на квартире Гошкевича, причем последний спокойно относился к ряду недвусмысленных обстоятельств, всецело поглощенный коммерческими комбинациями. Все это корни связи с г-жой Бутович.

Г-жа Бутович - третья жена Сухомлинова. После смерти своей первой жены он стал ухаживать за женой инженер Корейша (впоследствии директора петроградского института инженеров путей сообщения), развел его и женился на его жене. Впоследствии, уже в бытность Сухомлинова в Киеве командующим войсками, у этой второй жены произошли какие-то крупные недоразумения с находившимися в ее распоряжении денежными суммами киевского отдела Красного Креста. Эта история, сопровождавшаяся ее внезапной смертью, в свое время вызвала много толков и проникла на столбцы столичных газет. (Много шума вызвала тогда статья А. А. Яблоновского "Киевское позорище" в "Сыне отечества").

История третьего брака Сухомлинова и устроенного им развода четы Бутович в свое время также была довольно подробно оглашена в печати и вызвала даже специальную брошюру, выпущенную на правах рукописи митрополитом Владимиром со всеми документами по этому процессу.

Пользуясь своим исключительным положением, Сухомлинов при помощи ряда противозаконных действий всячески старался скомпрометировать В. Н. Бутовича, терроризировать его и заставить дать жене развод. Когда не помогли угрозы, Сухомлинов прибег к способам мирного воздействия. От них он переходил к подлогам и насилиям.

[378]

Для всех этих операции Сухомлинову нужны были исполнители, и поэтому постепенно вокруг тогдашнего командующего войсками, а затем начальника Юго-Западного края, образовалась компания, в которой главную роль играли: тогдашний начальник киевского охранного отделения подполковник Кулябка (приобретший широкую известность после убийства Столыпина), родственницы госпожи Бутович Дараган и Червинская, ее двоюродный брат инженер Гошкевич, австрийский подданный Альтшиллер и др. лица.

Они подыскивали для Сухомлинова свидетелей "неверности" Бутовича; неоднократно являлись к последнему со всякого рода предложениями и способствовали устройству частых и безопасных свиданий Сухомлинова с Бутович.

К числу лиц, способствовавших Сухомлинову в его противозаконных действиях по разводу Бутович, следует добавить еще казненного полковника Мясоедова и убийцу министра Столыпина Дмитрия Богрова.

Мясоедов производил за границей розыски "свидетелей" для Сухомлинова, а Богров, по поручению Кулябка, являлся к В. Н. Бутовичу в Ницце с предложением "мирной" уступки жены.

Участие всей этой компании в бракоразводном деле Бутович связало Сухомлинова по рукам и ногам. Когда он стал военным министром, члены компании продолжали всячески эксплуатировать свою связь со всемогущим сановником.

Так, например, Мясоедов продолжал оказывать услуги его жене, был своим человеком в доме, диктовал от имени министра статьи и заметки для газет. Когда А. И. Гучков публично бросил Мясоедову обвинение в шпионаже, тот заставил Сухомлинова выступить с защитой его "доброго" имени. Несомненно, благодаря Сухомлинову Мясоедов и в нынешней войне занял видное положение в штабе X армии.

Сухомлинов оказывал покровительство и Альтшиллеру, ставшему столь близким человеком, что во время своих заграничных поездок он останавливался на его даче под Веной, где останавливался также и Мясоедов.

[379]

Когда началась война и Альтшиллер, как австрийский подданный, подлежал высылке, Сухомлинов дал за него поручительство, и Альтшиллер был оставлен на свободе.

Вскоре были получены компрометирующие сведения о его деятельности в качестве немецкого агента, но к этому времени Альтшиллер был уже в Вене.

Заняв пост министра, Сухомлинов стал устраивать родственников Бутович. Так, инженер Гошкевич получил назначение чиновником особых поручений при министерстве торговли, но главным образом занимался содействием в получении всяких поставок по военному ведомству. Одновременно Гошкевич числился агентом по получению заказов для киевского южнорусского завода, главным акционером которого состоял Альтшиллер.

Интересно отметить, что уже в разгар нынешней войны (приблизительно в начале 1915 г.) у полковника Мясоедова произошла, по-видимому, размолвка с Сухомлиновым. Он прислал в Киев В. Н. Бутовичу предложение купить у него документы, компрометирующие Сухомлинова. Тот оставил это письмо без ответа. Вскоре получил второе письмо, в котором указывалась и определенная цена за документы - 10 000 р. И на это письмо Бутович не дал ответа и оба письма препроводил в подлинниках полтавскому предводителю дворянства М. И. Герценвицу, у которого хранятся все документы по бракоразводному делу Бутовича.

Итак, суд истории наступает... Правда, пока суд современников и только над Сухомлиновым, но это первая ступень в общий суд истории над всеми его сподвижниками. Сухомлинов не должен стать козлом отпущения; очень близоруко раздувание ненависти только против него, оправдываемое, разве, только чисто цензурными условиями, в которые поставлена современная печать. Сухомлинов - это знамя, это хоругвь плеяды лиц, большой группы предателей родины, государственных маклаков, шарлатанов, людей, не имеющих ничего святого в своей общественной и политической деятельности. Он не хуже и не лучше трех-четырех сотен сановников всякого ранга, он только первым попался на зуб общественной

[380]

справедливости и чести... Хочется верить, что Немезида постигнет всех их, кого при жизни, кого в гробу, но... Но создадим ли мы такой строй, при котором станут немыслимы такие люди как массовое явление? Вот вопрос, неотступно преследующий каждого русского.

Сегодня министр внутренних дел Штюрмер циркулярно шифром телеграфировал губернаторам: "Прошу не пропускать в газетах статей о Хвостове, Белецком, Сухомлинове, Ржевском". Начальник штаба Минского военного округа запросил Алексеева, принять ли это к исполнению. Алексеев запросил Штюрмера, устанавливает ли он новый порядок своих сношений с военной цензурой или будет придерживаться уже установленного, т. е. сообщения всего в Ставку, а отсюда уже дальше? Вследствие письма Председателя Совета министров от 6 марта сделано было исключение из этого порядка только для главн. нач. Петроградского военного округа, которому представлено право принимать необходимые по военной цензуре меры вслед за сношением с министром внутренних дел, не ожидая приказаний по команде.

Доклады царю обставляются все большей тайной: приказано никого не допускать входить в соседнюю комнату, а Ассановичу, Пиковскому, Корсуну и Кудрявцеву - уходить в другое место и дверь из журнальной комнаты запирать на ключ.

Сегодня Эверт прислал запись своего разговора по Юзу с Рагозой. Он очень длинен, как и все аппаратные разговоры, но суть такова: Плешков действует неудачно, идет в атаку без достаточной подготовки артиллерией, зря уничтожает войска, утомляет их постоянными ненужными передвижениями, не пускает в дело массу, хотя и имеет ее; он сам и его помощники делают что могут, но способностей военачальников лишены; Рагоза, как и Эверт, со всем этим согласен. Указано также, что до боев генералов мало знали, менять их теперь - значит окончательно расстроить управление в ответственный момент. Рагоза предлагал приостановить весь маневр группы Плешкова, экстренно сосредоточить к вечеру

[381]

9 марта войска в другом месте и ударить на немцев неожиданно; Эверт отверг это в идее, сказав, что не любит бросать начатое, но что, впрочем, вообще предоставляет Рагозе распорядиться, так как на нем лежит ответственность за операцию, порученную II армии; Рагоза не настаивал; он еще просил Эверта принять меры для более удобной и скорой эвакуации раненых и доставки снарядов, находя, что и та, и другая идут неудовлетворительно.

В общем дело неважно. У 5-го арм. корпуса успех и потому царь приказал благодарить его за мужество, стойкость и геройство. Потери в эти дни большие.

Голомбиевский помнит Алексеева еще подполковником в должности заведующего мобилизационным отделом военно-ученого комитета главного штаба. Дело было серьезное и весьма секретное. У Алексеева, очень не любившего "штатов", был всего один писарь Завьялов, но он сам все делал и писал, а Завьялов мог прирабатывать у нотариуса Андреева, получая от штаба 120 р. в год наградных, и благословлял своего начальника. Алексеев никогда ни с кем особенно не дружил, но со всеми был в добрых отношениях. Каким он был тогда, таков он и теперь - никакой перемены, та же простота. Другое дело Кондзеровский. Тот при производстве в генералы сразу надулся и постепенно надувается все больше. Надулся Мышлаевский, когда получил повышение после должности дежурного генерала главного штаба.

Ассанович телеграфировал Мочульскому для Владиславлева, что расходы "Нордзюда" в Бухаресте на информацию (газет) за январь и февраль не утверждены Пустовойтенко, так как составляют сумму, не соответствующую качеству сведений, хотя по количеству и обильных.

Жилинский сообщил Алексееву, что в союзном военном совете обсуждался отзыв французских и английских войск

[382]

из Салоник; он был против, потому что сейчас их все равно перевозить нельзя, так как суда заняты перевозкой 5 английских дивизий из Египта Вскоре он опять поднимет этот вопрос, чтобы, наоборот, когда начнется наше общее наступление, ударить на немцев на Балканах, - если, конечно, Алексеев не даст никаких других указаний.

Сегодня и в эти дни телеграммы из II и V армий приходят очень часто, иногда по несколько в час.

После жалоб Эверта на состав начальников, Алексеев довольно ядовито советовал ему самому принять более деятельное участие в руководстве ходом операции во II армии.

С 5 по 8 марта включительно группа Плешкова потеряла около 30 000 человек! Безответственные, ненаказуемые преступники!

Расследование по делу лифляндских дворян Брюммера и Вульфа, обратившихся с жалобой к своему компатриоту Фредериксу, царь поручил Кауфману-Туркестанскому.

Во время доклада царю Алексеев послал Эверту телеграмму: "Гос. император предоставляет вам развивать операцию, сообразуясь с вашими предположениями". Таким образом, увертливый Эверт взят в ножницы и как ни старался возложить всю ответственность безумной операции на Рагозу и других, все-таки ему от нее не отвертеться...

А предположения Эверта теперь уже не те, какими были раньше, когда началась война. Он, как и все, был уверен, что она окончится очень скоро. Трехмесячные испытания все еще не спустили его тогда на землю, и 30 октября 1914 г. Эверт выпустил следующий приказ:

[383]

И знаменательнее всего, что Эверт верил в близость окончательного поражения... Точь-в-точь как полковник Самойло, который во время формирования штаба Верховного главнокомандующего из состава управления генерального штаба говорил отправляемым писарям: "Не сметь брать новые пишущие машины, только зря трепать; на 4-5 месяцев хватит еще и старых"...

И в каждую войну мы вступали, как в непродолжительную военную прогулку, деля эту уверенность с нашими "военными авторитетами". Это, несомненно, результат нашей системы замалчивания перед страной всего, что касается наших вооруженных сил, армии и флота, нашего неглубокого понимания собственной неустроенности, полной неподготовленности и военной неспособности.

На последний от нас запрос Северный фронт сообщил, что в данное время у него 5 "Муромцев"; с 17 сентября по 22 ноября 1915 г. 6 кораблей совершили 25 разведок с бомбометанием; каждая разведка в среднем продолжалась 2 - 5 часов; разведки были хорошие, а метание бомб отличное, что удостоверялось фотографиями. С 23 ноября по 20 января 1916 г. не было ни одной разведки из-за плохой погоды (!) и дефектов материальной части, а также и потому, что лучший корабль был отправлен на Юго-Западный фронт. Несколько кораблей было выведено из строя поврежденными.

[384]

20 января прибыли новые корабли в разобранном виде. Из-за негодности котлов и других частей сборка их могла быть закончена только к 13 февраля, и то лишь четырех, но из-за непогоды они еще не разведывали.

Куропаткин просит отчислить в резерв чинов Северного фронта начальника 108-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта Ласского, находя, что на его месте (побережье у Пернова) должен быть более подвижный и молодой начальник, и предлагает взять начальника штаба гренадерского корпуса генерал-майора Хростицкого или Мадритова.

Операция во II армии идет плохо. Все нервничают - Эверт, Рагоза и Плешков, нервят и Балуева Рагоза на 20-м месяце войны читает Плешкову (командующему 1-м сибирским корпусом) по телеграфу лекции по атаке укрепленных позиций, забывая или, вернее, не понимая, что или надо гнать вон, или эти лекции должны быть ему давно известны. Это вообще черта нашего управления: с самого начала войны до сих пор в приказах теоретические вопросы обучения и воспитания войск освещаются от а до я, точно боятся, что эту теорию все еще не знают. Эверт телеграфирует Рагозе: "если Бог благословит успехом группу генерала Плешкова", необходимо занять линию Мользевичи - Ольса - Дуки, а дальше опять лекция. Это обоснование богом вместо стратегии также очень характерно для всех моментов неудач в нашей армии.

Неудача операции на Западном фронте сознается здесь всеми. И как спокойно относятся они к этому. Они не понимают, что это 1001-й приговор всей военно-административной системе, всему нашему военному обучению.

По сообщениям штаба для печати, все обстоит более чем благополучно; так ведь было и в декабрьскую операцию на Юго-Западном фронте.

Доклад царю сегодня шел больше двух часов. Выходя из подъезда, Николай громко смеялся чему-то, слушая Воейкова... Время для смеха и для него особенно... Негодяи!

Сюда собирается Штюрмер.

Морской штаб Верховного главнокомандующего разделен на два отделения: Черноморского флота - под начальством

[385]

Бубнова, и Балтийского - под начальством Альтфатера. Там идет сугубое пьянство. Русин имеет свой доклад у царя, не подчинен больше Алексееву и пользуется самостоятельным положением. При его докладах Алексеев только присутствует, не лишенный права высказывать свое мнение.

С 9 ноября по 8 марта с Юго-Западного фронта выселено немцев-колонистов в восточные губернии 40 833 человек и еще подлежит отправке туда же 1300; галичан выселено в Астраханскую губернию 1903 и еще подлежат высылке - 2200 человек. Из Ровно после еврейской пасхи будет выселено в Курскую губернию 2000 евреев. "Движение собственно беженцев к востоку на Юго-Западный фронт прекратилось".

Сейчас на Западном, Северном и Юго-Западном фронтах работают 90 санитарных поездов, но этого мало...

Алексеев, а за ним и Эверт, высказал мнение, не надо ли уничтожить разделение II армии на группы, образованные перед операцией, если состав начальников не оправдывает такую организацию. Рагоза ответил, что никоим образом не может этого исполнить. "Нас учили, что мастера военного дела не могут управлять больше как пятью боевыми единицами, а я, простой смертный, ведаю тринадцатью". Отменить групповое деление - значит сознательно идти на катастрофу. Сейчас при групповом делении в армию идет 3000 телеграмм в сутки; если Рагозе читать только одну треть, то на каждую из 1000 придется, при 17 рабочих часах, всего одна минута, а что же будет тогда? И кто ручается, что, приняв на себя руководство группой Плешкова, ему не придется потом бросить ее и принять, в случае заминки, группу Балуева, но кто же тогда будет управлять армией и где и как? Все это до известной степени справедливо. Эверт согласился с его доводами. Балуев жалуется на корпусного командира Короткевича и на начальника дивизии Решикова; Эверт пишет Рагозе, что они не должны быть терпимы за свою инертность и нераспорядительность.

У Плешкова уже четверо суток молчат все 42-линейные орудия - нет снарядов; вообще запас снарядов мал.

[386]

Куропаткин просит о скорейшем назначении Радко-Дмитриева командующим VI армией, а Гулевича - командиром 42-го корпуса.

Филиппеско должен был поехать на Юго-Западный фронт без своего секретаря, которого, по указанию Алексеева, оставил в Киеве.

Телеграмма Сазонова князю Кудашеву для Алексеева:

[387]

Наконец сюда пришел напечатанный генеральным штабом доклад М. Н. Ермолаева. Издан отлично, масса иллюстраций. Когда Ермолаев спросил там себе один экземпляр, ему отказали, мотивировав его же надписью "секретно"... Да и здесь не лучше: я прошу Ассановича послать автору 10 экземпляров (из 1500), а он говорит: "Один дать могу, а если надо больше, пусть особо просит Пустовойтенко".

Ермолаев был прав: нам ходить в наступление нельзя, выйдет еле то, что выходит и теперь на Западном фронте. Это поймут через месяц. Вот Верден - он славно держится второй месяц!...

Сегодня англичане демонстрировали свою кинематографическую ленту; присутствовали царь, Сергей и Георгий Михайловичи. Очень интересно. Наши военные зрители не могли не сознать благоустройство союзников.

И сегодняшнее сообщение так же врет по существу, как прежние; судя по этой носковщине (она же у него и в "Вечернем времени"), можно думать, что у нас все идет хорошо. Этому поверила и пресса...

У царя есть одна манера, делаемая им совершенно по-солдатски, - это разглаживание усов большим и средним пальцами. Она очень неизящна и употребляется тогда, когда

[388]

он или растерян или задумчив. Для психолога указание интересное.

Полки бригад, посылаемых во Францию, сформированы полностью из наших солдат (из запасных батальонов) и офицеров; французские офицеры будут только при штабе, в роли начальников команды разведчиков и т. п. Нижние чины едут только одетые и обутые, все остальное им и полкам дает Франция: оружие, обоз, снаряжение и пр.

Сегодня Алексеев послал Жилинскому вторую телеграмму об операции за 9-11 числа. Он закончил ее так:

Ясно, что союзникам втираются очки.

Когда сдался город Ковно, решено было вовремя спасать Брест, и очистка его - заслуга Шуберского, организовавшего ее на двух параллельных колеях поездами, отходившими через каждые 10 минут.

Сегодня Белецкий просил Штюрмера об увольнении в отставку... Ему предстоит неприятность особого рода: среди сенаторов обсуждался вопрос, как они должны реагировать на его действия в виде письма в газетах о своем бывшем начальнике. Группа сенаторов пришла к выводу о необходимости просить министра юстиции А. А. Хвостова как генерал-прокурора обратить серьезное внимание на имевший место случай и, если он найдет возможным, возбудить ходатайство о лишении "Степана" сенаторского звания.

Вчера Государственной Думой окончательно принят законопроект о военной цензуре, долженствующий заменить закон от 20 июля 1914 года. Надо ли говорить, что он значительно отступил от этого акта, выработанного в тиши военно-канцелярской бюрократии. Хотя следует указать также и на то, что ни в редакционной комиссии, ни среди членов Государственной Думы вообще не нашлось лица, вполне овладевшего предметом и которое могло бы ознакомить законодательное

[389]

учреждение с самой сутью дела и достаточно оттенить его. Фактов всплыло много, но нить их, их подоплека были прослежены гораздо слабее, чем это должно было быть сделано. Разумеется, в государственном совете проект Думы будет исковеркан, суть дела будет понята там совершенно своеобразно.

Иванов получает другое назначение - какое, никто, кроме Алексеева и Пустовойтенко, не знает. На его запрос, когда его может принять царь, Фредерикс ответил, что Николай рад его видеть после выяснения его преемника. Утром Иванов благодарил Алексеева за приятное ему назначение.

Гофмаршал князь Долгоруков, флигель-адъютант граф Шереметев и Воейков спрашивали сегодня за завтраком Муханова, куда назначается Иванов. Я думаю, что все они знают, что хотят попробовать, насколько штабные умеют держать язык за зубами. Впрочем, возможно, что им тоже неизвестно. Существуют две версии: или помощником Верховного главнокомандующего, или главным начальником двух соединенных военных округов - Киевского и Одесского. Если первое, то это шлепок Алексееву, который будет отодвинут посредником от Верховного главнокомандующего. Посмотрим...

Австрийские пленные офицеры из сербов назначены в сербский отряд, формируемый Лонткиевичем в Одессе; по сношению военного министра с министром иностранных дел установлено особое жалование, что царем и одобрено.

Сегодня Пустовойтенко просил генерал-квартирмейстера Юго-Западного фронта приказать принять меры, чтобы не повторялись случаи, бывшие в октябре, ноябре и декабре 1915 г.: стреляя по аэропланам, летавшим над нашей территорией, мы попадали бомбами и ружейными пулями на румынскую территорию.

Сегодня Алексеев отправил две телеграммы, доложенные царю уже в виде, совершенно начисто им самим написанном.

1. Куропаткину и Эверту:

[390]

2. Куропаткину:

[391]

Сегодня вечером, в 10 ч 30 мин, с батареи, охраняющей Ставку, заметили цеппелин с фонарями... Подняли тревогу; Алексеев и Пустовойтенко пошли с биноклем на нашу пулеметную вышку. Огня не стали открывать, не желая себя обнаружить при совершавшейся, разумеется, разведке. Все огни около штаба были потушены. В Лиде немцы сделали цеппелины на 130 верст ходу в час при запасе бензина на 12 часов. Этот и был из числа тех.

Шуваев ежедневно обедает и завтракает у царя, где получает приготовленный для него постный стол.

Телеграмма, посланная Николаем общеземскому съезду:

Николай Николаевич телеграфировал с Кавказа:

Общегородскому съезду были посланы также две телеграммы:

Сколько фальши и трусости в депешах царя! Он ни в грош не ставит всю эту работу.

- Ваше величество, не прикажите ли своевременно приветствовать оба съезда? - спросил Алексеев на докладе.

- Стоит ли? - ответил Николай. - Вся эта работа - систематический подкоп под меня и под все мое управление. Я очень хорошо понимаю их штуки... Арестовать бы их всех вместо благодарности.

- Но, ваше величество...

- Ну, хорошо, хорошо, пошлите им. Придет время, тогда с ними сочтемся...

Сейчас получено следующее известие:

[393]

Не без большой горечи царь согласился на такой шаг. Он так доверял Сухомлинову, последний так умел пользоваться его расположением...

Вся деятельность Кузьмина-Караваева прошла исключительно в гвардейской артиллерии: он занимал должность адъютанта генерал-фельдцейхмейстера, командира 1-й батареи, затем 2-го конно-артиллерийского дивизиона После этого он командовал 2-м дивизионом гвардейской конно-артиллерийской бригады и гвардейской конно-артиллерийской бригадой.

Кузьмин-Караваев был назначен начальником артиллерии Войска Донского, а в 1905 году призван на пост товарища генерал-фельдцейхмейстера. В 1909 г. он занял место начальника главного артиллерийского управления.

Уход Кузьмина-Караваева явился следствием тех обвинений, которые посыпались на артиллерийское ведомство, оставившее армию без снарядов в самый нужный момент. Виновниками этого печального явления, которое в свое время глубоко волновало всю Россию, и считались Сухомлинов и Кузьмин-Караваев.

Сегодня был здесь генерал-лейтенант Маниковский - начальник главного артиллерийского управления. Сидя утром за кофе в собрании, он довольно громко говорил с артиллеристами о рабочих казенных артиллерийских заводов и высказывал, что с ними нужна твердая власть и вникание в их материальные условия. Такой политики он и держится. Днем Маниковский доложил царю о своих деловых принципиальных расхождениях с Поливановым, особенно в области рабочего вопроса. Уехав отсюда, он стал еще тверже на своем посту. Любопытно, что когда речь зашла о назначении на его место из-за недоразумений с Поливановым генерала Похвиснева, то оба его помощника и 4 начальника отделений подали рапорты об увольнении из управления. Этот генерал - совершенный антипод Маниковскому: все для себя и ничего для дела; большой политикан и интриган. Маниковского все

[394]

очень ценят как простого, дельного, умного, лишенного генеральствования начальника.

Шуваев давал на Кавказ пространную телеграмму, в которой просил поддержать наш европейский фронт доставкой того, что у них имеется в изобилии, помня, что теперь уже нельзя жить правилом Янушкевича, установившего, как принцип, что каждый фронт питается тем, что есть на его территории, и не дает ничего другим, исходя из девиза: "Что мое - мое, и что не мое - тоже мое".

Был следователь Орлов; он писал сегодня докладную записку от имени генерал-квартирмейстера о том, что вместо "переводчика" он должен называться "судебным следователем по особо важным делам", так как только это соответствует его деятельности и поставит его следственный материал в настоящее положение для судов; теперь бывают случаи, что суды отрицают за его следствием официальное значение. Он отчислен от Западного фронта как переводчик ввиду сокращения их числа, и теперь остался за штатом. Наш генерал-квартирмейстер обошел его всеми очередными денежными наградами, не сочувствуя, как я знаю, теперь его деятельности. Орлов приехал с Юго-Западного фронта, где обнаружил 47 государственных изменников среди монахов Галиции и офицеров, причем один из них с золотым оружием. Дел о воровстве и пр. он вовсе не ведет, а ведает только государственной изменой и шпионажем, которыми занимался до войны в Варшавском военном округе одиннадцать лет. Мясоедовская шашка попала к нему после повешения, как бы на счастье... Он ее и носит. Сухомлинов уже говорил в комиссии, что если считать его виновным в непринятии мер для обороны государства, то он, в свою очередь, должен указать на своих помощников по генеральному штабу - Жилинского, Ю. Данилова, Беляева и других. Правильно.

Сиверс просил исполнить просьбу VI армии о заминировании Перновского залива по линии Лиу - Такерорт.

Сегодня за завтраком царь огорошил Шуваева словами: "Сегодня я вижу вас у себя уже как военного министра"... Все стали передавать это друг другу, и скоро все протягивали

[395]

Шуваеву свои стопки, желая ему здоровья... Никто не ожидал ничего подобного. Шуваев практически умен; ум его простой, но здоровый; он умеет смотреть в корень реальных вещей; скоро определяет людей; честность его безукоризненна. При том положении, которое теперь отведено военной обстановкой военному министру, он справится со своей задачей. Я думаю, что, зная его хорошие отношения с Алексеевым, царь даже сказал ему, что рассчитывает на то, что Шуваев будет советоваться с Алексеевым по всем сложным делам. Разумеется, Шуваев не довел бы до того, до чего Поливанов довел Путиловский завод - две недели идет забастовка. Простой человек, мужичок, он пошел бы к рабочим, поговорил бы с ними и вполне все уладил бы. Барин-теоретик Поливанов, конечно, ничего этого делать не умеет. После завтрака Шуваев так же вышел в нахлобученной на уши папахе, руки в карманы, животом вперед - и пошел себе домой, как ходил всегда. Сразу видно, что и дальше этот человек не переменится и не напустит на себя министерскую внешность надутого олимпийства. Причина ухода Поливанова родилась в день назначения его на должность военного министра - царь не мог спокойно принять этого своего шага, сделанного как уступка Государственной Думе по политическим соображениями. Такие министры у нас не терпятся долго. Главные же поводы ухода Поливанова выясняются так: во-первых, он заявил в закрытом думском заседании о Путиловском заводе, что принять целесообразные и действительные меры для ликвидации осложнений с рабочими он лишен был возможности по своему бессилию в вопросах, соприкасающихся с общей политикой; и, во-вторых, Штюрмер указал царю, что Поливанов представил материалы по этому вопросу членам оппозиции в Думе, и потому им удалось сделать свои возражения содержательными и обоснованными.

Д. С. Шуваев родился в 1854 г. и по окончании оренбургской военной гимназии в 1870 г. поступил юнкером в 3-е военное Александровское училище. Прослужив около трех лет офицером в строю, Д. С. поступил в Николаевскую академию генерального штаба, которую окончил по 2-му разряду, и посвятил

[396]

себя военно-педагогической деятельности. В течение 5 лет он состоял штатным преподавателем Новочеркасского казачьего юнкерского училища, а потом 14 лет занимал должность начальника этого училища. С 1899 г. Д. С. - начальник Киевского военного училища с производством в генерал-майоры. В течение шести лет Д. С. оставался на этой должности и зарекомендовал себя прекрасным администратором и безупречно честным человеком В 1905 г. Шуваев получает в командование 5-ю пехотную дивизию, расположенную в пределах Киевского военного округа, а в 1908 г. назначается командиром 2-го кавказского армейского корпуса.

В августе 1909 г., в разгар ревизии сенатора Гарина, когда решено было поставить во главе интендантского ведомства человека, чуждого "интендантским обычаям и нравам", притом честного, Николаю указали на Д. С., как вполне удовлетворяющего этим требованиям. 8 августа состоялось это назначение.

Шуваев задумал ряд коренных реформ. В первую очередь он наметил реорганизацию приемки. Взяточничество, царившее в приемочных комиссиях интендантства, ставило в тяжелые условия поставщиков. Шуваев учредил при приемочных комиссиях особые арбитражные комиссии в составе представителей интендантского ведомства, войсковых частей и промышленности. Сюда подавались жалобы на действия приемочных комиссий и таким образом впервые был установлен контроль над деятельностью интендантских приемщиков. Но так как корень зла был не только в злоупотреблениях интендантов, но и в устарелости правил приемки, изданных в 60-х годах, Шуваев решил подвергнуть пересмотру и эти правила.

Он учредил в Москве вневедомственную комиссию для переработки описаний условий приема и всех кондиций поставки тканей на армию. В нее вошли представители армии, технических и научных сил, промышленности, профессор Московского университета и Технического училища, и т. д. Представителей же интендантского ведомства было всего четверо.

[397]

Полтора года работала эта комиссия. На ее заседания часто приезжал главный интендант. Сюда вызывались профессора для докладов и экспертиз из Петрограда, Киева, Харькова и т. д. При комиссии были организованы особые подотделы для каждой из отраслей текстильной промышленности - хлопчатобумажной, шерстяной и льняной. Здесь при участии всех элементов, связанных с делом снабжения армии, была совершена огромная, сложная работа, следами которой остаются огромные тома трудов этой комиссии.

Основной особенностью всей деятельности Шуваева явилось его неизменное стремление работать совместно с общественными силами. Шуваев считает необходимым по всем вопросам советоваться с представителями промышленности, с людьми опыта и науки, не предпринимая ничего без серьезных и авторитетных указаний. Он вступает в близкие отношения с различными общественными учреждениями. Главный интендант - неизменный посетитель различных общественных съездов. И на последнем военно-промышленном съезде в первом ряду находился Шуваев при полном отсутствии представителей других ведомств.

В личной жизни и в личном обращении он очень прост. Но когда нужно, он проявляет непоколебимую строгость. Много в свое время говорили о приеме, который Шуваев оказал видным московским миллионерам-фабрикантам. Принимая их, он горячо стал говорить, что позорно не только брать взятки, но и давать их, и тут же перечислил каждому купцу, сколько в виде взяток роздано интендантским чинам. Фабриканты выбежали из кабинета главного интенданта, точно из бани.

Для суконной промышленности лозунг "мобилизация промышленности" был дан Шуваевым, который в своей речи, произнесенной в августе 1914 года на московской бирже, обратился к фабрикантам с призывом принять заботы об исполнении заказов на сукно, потребное для военного ведомства. После этого все суконные фабрики оставили частные заказы и перешли исключительно на работу для армии. Если армия одета, то честь и хвала за это Шуваеву. Он поставил

[398]

все на настоящую почву. Вся работа руководимого им ведомства делалась открыто, не келейно; открыто вырабатывались цены, принимались во внимание расчеты всех фабрик. Он застал интендантское ведомство в состоянии тяжелой разрухи. Всем известно, какой ужасной репутацией оно пользовалось. Раньше никто из промышленников не решался отправляться туда, не запасшись туго набитым бумажником. При Шуваеве взятка стала исчезать.

К чести Шуваева надо указать еще на одну мелочь. В своем разговоре с представителями печати он подчеркнул, что его предшественник оставил ему хорошее наследие... Это было благородно и по существу, потому что Поливанов работал как мог и умел, и по форме - это было рискованно для человека, ищущего одобрения свыше, где не одобряли деятельности Поливанова.

С Ивановым все выяснилось документально: Алексеев просил начальника главного штаба заготовить указы о назначении его членом государственного совета и состоять при особе его величества, определив его содержание, и о назначении Брусилова главнокомандующим Юго-Западного фронта Рескрипт Иванову будет составлен у нас в штабе. До этого Брусилову было сообщено о назначении, и он был запрошен, кем думает заменить себя и кого взять в начальники штаба фронта Он ответил, что VIII армию считает в данное время наилучшим передать Клембовскому, а начальником штаба просит назначить своего начальника штаба Сухомлина. Только в конце своей телеграммы к Алексееву Брусилов прибавил: "Постараюсь оправдать доверие государя". Очень просто и без лакейского лексикона.

По окончании Пажеского корпуса (род. в 1853 г.) службу свою Брусилов начал на Кавказе в 43-м, ныне 15-м драгунском Тверском полку, где зарекомендовал себя прекрасным кавалеристом. В чине ротмистра он по окончании офицерской кавалерийской школы был назначен на должность помощника начальника отдела верховой езды в этой же школе. Последовательно проходя должности командира эскадрона, сотни и начальника драгунского отделения школы,

[399]

Брусилов стал известен не только в России, но и за границей, как выдающийся знаток кавалерийской езды и спорта. Бывший тогда начальником кавалерийской школы Сухомлинов указывает на него, как на единственного достойного своего заместителя. В 1902 г. состоялось назначение Брусилова начальником школы. В 1906 г. он был назначен начальником 2-й кавалерийской дивизии, а через три года - командиром 14-го армейского корпуса. В 1912-1913 гг. он был помощником командующего войсками Варшавского военного округа (генерала Скалона) и затем получил 12-й корпус. Участвовал в турецкой кампании 1877-1878 гг.

Брусилов стал популярен с самого начала войны. Теперь его знает буквально каждый русский, но отношение к нему весьма различное. Генеральный штаб его почти не выносит, как не выносит он сам это архаическое учреждение, - уж очень он не похож на кабинетного червя, автора мертвецки скучных диспозиций и канцеляриста. "Берейтор" - презрительно называют его "моменты". Войска любят своего генерала, потому что видят в нем живую душу и способного вождя, если и лишенного заметного стратегического таланта, то зато отлично ориентирующегося в обстановке и умеющего ставить войскам исполнимые ими задачи. Бывало у него трудненько, но войска всегда видели, что, отмахав в ночь полный переход, они действительно шли недаром, их не нагонял казак с приказанием вернуться...

Брусилов как воспитатель своих войск ясен в нескольких приказах по армии. Приведу их.

[400]

[401]

[402]

[403]

[404]

[405]

Брусилова считают мастером солдатской беседы; он-де умеет подогреть людей своим даже написанным словом. Вот несколько его приказов:

[406]

Брусилов - первый командующий армией, вступивший в соглашение с общественными организациями, давший им возможность послужить родине, как только стало ясно, что все казенное или безнадежно, или крайне мизерно по сравнению с реальной нуждой. Это лучшее доказательство тому, насколько "берейтер" был выше остальных своих коллег и

[407]

насколько мало он дорожил служебной карьерой, зная, что сочувствие общественным организациям даже если не составляло проступка, то во всяком случае набрасывало некоторую, вполне определенную тень.

Маниковский оставался у царя после всех и затем уехал.

Сегодня Фредерикс запрашивал мнение начальника главного штаба о пенсии и мундире Сухомлинову.

Куропаткин известил, что получил 47 000 ручных ножниц, и просит поспешить с высылкой ручных гранат Новицкого, в которых ощущается большая нужда.

Операция на Западном фронте должна считаться совершенно неудавшейся. Теперь двигаться дальше нельзя: все растаяло, люди идут и стоят в воде по колено и выше, укрыться негде, не в чем, немецкая артиллерия обстреливает их, как баранов. Горячую пищу не подвозят. Наша артиллерия, особенно тяжелая, может оказаться в руках неприятеля; легкая при выстреле осаживает по ступицу колес; скорость движения 1 верста в час. Кавалерия совершенно не может быть пущена в дело - все болота растаяли. Словом, случилось то, что все, начиная от Алексеева, и должны были предвидеть, открывая операцию так поздно в болотистом и озерном районе II армии, как 5 марта II армия потеряла уже около 50 000 нижних чинов. К этому добавьте все то, что является нашей специальностью: видя, что соседи гибнут, командиры полков не подают помощи, сами далеко от частей. Батальон 301-го полка, например, повернул назад, фронт атаки был прорван, и мы во многих местах пробились назад "в исходное положение" опять со страшными потерями - например, 16-я дивизия. Плешков Рагозе, Рагоза Эверту все время телеграфируют, что ничего из всей затеи не выйдет. Эверт не знает, что сделать, а сделать должен он - операция отдана в его распоряжение.

Да, теперь я ясно вижу, что война нами проиграна - это уже бесповоротно... Разруха у немцев, успехи на фронтах союзников, природные богатства России - все это; может быть, приведет к победе, но это не будет победой со стороны армии... Больно, до судорог сердца больно сознавать это, но это

[408]

ясно, это можно ощупать - до того все отчетливо. Начальство не видит этого, оно решается губить людей и до чего доиграется?... Страшно становится.

Ряд мерзостей. Начальник штаба Киевского военного округа генерал Ходорович, желая отделаться от мужа своей дамы сердца, выслал его; это довольно известный там адвокат. Дело дошло до Алексеева. Запрос. Вернули мужа. А главный начальник Киевского военного округа генерал Троцкий ничего не понимает и во всем доверяется Ходоровичу.

Принц Ольденбургский должен был изготовить в своем ведомстве к 1 марта 6 000 000 противогазовых масок, а сделано всего 35 000... Теперь помимо Ольденбургского образован особый комитет, который и приступил к экстренной заготовке.

На фронте уличен в государственной измене целый ряд лиц, в том числе какой-то генерал или полковник Иванов. Приезжал кто-то сюда просить за них во дворец и кончилось тем, что высшим наказанием назначено заключение в тюрьме на два года без лишения прав.

Вел. князь Сергей Михайлович недавно отчитывал Кондзеровского после завтрака за его положение о льготах для старших офицеров в батареях, составленное нелепо и даже не показанное предварительно артиллеристам. Кондзеровский краснел, сопел и чувствовал себя плохо.

Кудрявцев возмущался при офицерах генерального штаба той схоластикой, которую преподают в академии под видом военной истории и искусства военного дела. Оказывается, что ни один профессор никогда даже не назвал 32 томов, лично написанных Наполеоном I; никто их не изучает, никто не знает, и никто не знает даже о том, что два тома уже изданы на русском языке в переводе самого Кудрявцева. Между тем именно изучение Наполеона в его собственном изложении и критике, как величайшего и последнего знаменитого полководца, казалось бы, должно было быть одним из главных предметов. Его методы войны и боя сейчас не только не забыты, но реставрированы французами: штурмовые колонны, артиллерийские резервы и т. п. А наши профессора еще накануне войны кричали, что то и другое -

[409]

нелепость, всячески изощряя свое плотское остроумие на "развенчание" Наполеона. Последний вообще в среде немецких и русских военных ученых не считается за полководца. Да, это и есть все то, что видишь и слышишь... Во всем ужас. Все академические профессора - какое-то немощное зубрение, представление "содранных" с иностранцев, больше немцев, диссертаций, защищаемых в какой-то консисторски замкнутой атмосфере.

Генерал Борисов - поклонник Наполеона и его стратегию считает живой до сих пор. Это предмет частых его споров с Пустовойтенко.

Каким-то роком Академия генерального штаба вечно была под гипнозом всего немецкого, как и наша Академия наук. Обе они до сих пор не могут занять своего надлежащего места. Первая изучает чуть ли не по буквам Блюхеров, а вторая, следуя старой традиции, считает за настоящую и единственной присущую науку - семнадцатую пуговицу сто сорок девятого кафтана Ивана Калиты. И эти блюхеровцы и эти кафтанщики издавна и преемственно заполнили оба учреждения, куда свежим силам почти нет ни прохода, ни проезда. Разве революция смоет всю эту немецкую почву и заставит взяться за науку на пользу сегодняшнего дня страны?

Академию наук пробовали перелицевать - Шахматов, Лаппо-Данилевский, Котляревский тому доказательство, - но не хватило ни сил, ни выдержки; немецкие гири так и тянут в схоластический вздор, считая живую жизнь России не делом науки. Наука - это что-то мертвое, холодное, бесстрастное, далекое, что-то уже нечеловеческое, что-то лишеное любви к человеку, что-то за пределами его горячечных исканий, что-то недоступно важное... А кое-кого из академиков надо помелом, а значительную часть других посадить за живую научную работу, подсыпав им перцу и жизни. Романовы сознательно сторонятся науки, боясь ее разрушающего начала, а народ ведь потребует ее на свой суд и скажет: "Кто дал вам право заниматься пуговицами, когда вся страна не имеет ни одного здорового учебника по любому предмету, когда университеты, следуя вашему примеру, ушли в

[410]

какую-то мурью, когда популяризаторы вроде пресловутого Рубакина заполонили своим вздором книжный рынок?! Потрудитесь-ка нарушить свой жреческий покой и взяться за дело. Не о пуговицах следует думать, когда погибаем в невежестве".

Справка о работе нашей телеграфной аппаратной:

Австро-венгерская армия для общества - какой-то вопрос; о ней говорят или больше или меньше, чем она заслуживает. Приведу поэтому статью "Morning Post" от 17 марта.

[411]

[412]

[413]

Когда Голомбиевский прибыл сюда и явился к Пустовойтенко, тот просил его даже не показывать ему бумаг, которые будут предназначены для прочтения начальником штаба; а на днях спрашивал его, не появились ли около него "любители почитать", намекая на то, что могли оказаться люди, которые стали бы ходить в его комнату для прочтения лежащего на столе.

Говорят о назначении Кондзеровского начальником главного штаба. Он коренной там человек, и его влияние как дежурного генерала главного штаба чувствовалось всегда очень ясно. Когда подчиненные только слышали, что говорящий с ними называл имя Кондзеровского, их охватывал трепет. Когда им говорили, что это дело надо доложить именно Кондзеровскому, они делали вид, что говорящий не отдал себе отчета в произнесенных страшных словах, и, подходя к кабинету помощника Кондзеровского полковника Архангельского, долго не решались войти, одергивались, поправлялись, как молодой ефрейтор, назначенный ординарцем к командиру полка.

Чтобы подчеркнуть, насколько неожиданны сейчас назначения вообще, какой-то остряк пустил слух, что Борисов будет полевым интендантом...

Пильц "получает" иркутское генерал-губернаторство, освободившееся от не принявшего еще его Белецкого...

"Иркутский генерал-губернатор, сенатор, тайный советник Белецкий уволен, согласно прошению, от должности иркутского генерал-губернатора, с оставлением сенатором". "Товарищу министра внутренних дел, действительному тайному советнику Пильцу всемилостивейше повелено быть иркутским генерал-губернатором"... Вот как окончилось сенсационное дело...

Сегодня вчерашним числом подписан указ об увольнении Поливанова и назначении Шуваева. Итак, министерская чехарда происходит и в военном ведомстве... Мне кажется, что это постоянное гастролирование министров есть результат

[414]

сложного нервного состояния царя. Даже он не может не понимать, что такое прыганье совершенно расстраивает весь механизм управления страной в столь трудное время. Камер-лакея своего он держит годами, понимая, как трудно новому человеку привыкнуть к массе своих мелочных обязанностей. Следовательно, здесь источник не в области понимания, а в области чувствования. Царь видит, что все расшатано, еще больше расшатывается; хватается за людей, снова видит, что в короткий срок они не оправдывают его надежд, берет других и т. д. Разумеется, все это в значительной степени объясняется и сторонними влияниями, но в корне - его чувствованием, что корабль трещит по всем швам, и понятным желанием спастись самому и по возможности спасти команду... Ни в одной стране никогда не было ничего подобного; он это знает, но силой понимания ему не побороть чувства тревоги.

Сейчас имел два разговора, полных большого интереса.

Зашел в комнату Пустовойтенко, по его приглашению, просто поболтать. По-видимому, он соскучился и хотел немного отвлечься от ежедневной расписанной жизни.

Мы вспомнили Варшаву, нашу поездку в его тамошнее имение, революционные настроения 1905 года... В это время вошел Алексеев и, поздоровавшись со мной, сел, прося продолжать нашу беседу, и прибавил, что пришел потому, что печь надымила в его кабинете.

- О чем же у вас речь?

- Просто вспоминали старое, когда встречались друг с другом совершенно в другой обстановке.

- Дань прошлому за счет тяжелого настоящего?

- Не то что дань, - ответил Пустовойтенко, - а просто некоторое отвлечение.

- Да, настоящее не весело...

- Лучше ли будущее, ваше высокопревосходительство? - спросил я без особенного, впрочем, ударения на свою мысль.

- Ну, это как знать... О, если бы мы могли его предугадывать без серьезных ошибок! Это было бы величайшим счастьем

[415]

для человека дела и величайшим несчастьем для человека чувства...

- Верующие люди не должны смущаться таким заглядыванием, потому что всегда будут верить в исправление всего высшей волей, - вставил Пустовойтенко.

- Это совершенно верно, - ответил Алексеев. - И вы знаете, только ведь и живешь мыслью об этой высшей воле, как вы сказали. А вы, вероятно, не из очень-то верующих? - спросил он меня.

- Просто атеист, - посмеялся Пустовойтенко и отвел от меня ответ, который мог бы завести нас в сторону наименее для меня интересную.

- Нет, а я вот счастлив, что верю, и глубоко верю в Бога, и именно в Бога, а не в какую-то слепую безличную судьбу. Вот вижу, знаю, что война кончится нашим поражением, что мы не можем кончить ее чем-нибудь другим, но, вы думаете, меня это охлаждает хоть на минуту в исполнении своего долга? Нисколько, потому что страна должна испытать всю горечь своего падения и подняться из него рукой Божьей помощи, чтобы потом встать во всем блеске своего богатейшего народного нутра...

- Вы верите также и в это богатейшее нутро? - спросил я Алексеева.

- Я не мог бы жить ни одной минуты без такой веры. Только она и поддерживает меня в моей роли и моем положении... Я человек простой, знаю жизнь низов гораздо больше, чем генеральских верхов, к которым меня причисляют по положению. Я знаю, что низы ропщут, но знаю и то, что они так испакощены, так развращены, так обезумлены всем нашим прошлым, что я им такой же враг, как Михаил Саввич, как вы, как мы все...

- А вы не допускаете мысли о более благополучном выходе России из войны, особенно с помощью союзников, которым надо нас спасти для собственной пользы?

- Нет, союзникам вовсе не надо нас спасать, им надо только спасать себя и разрушить Германию. Вы думаете, я им верю хоть на грош? Кому можно верить? Италии, Франции, Англии?... Скорее Америке, которой до нас нет никакого

[416]

дела... Нет, батюшка, вытерпеть все до конца - вот наше предназначение, вот что нам предопределено, если человек вообще может говорить об этом...

Мы с Пустовойтенко молчали.

- Армия наша - наша фотография. Да это так и должно быть. С такой армией, в ее целом, можно только погибать. И вся задача командования - свести эту гибель возможно к меньшему позору. Россия кончит прахом, оглянется, встанет на все свои четыре медвежьи лапы и пойдет ломить... Вот тогда, тогда мы узнаем ее, поймем, какого зверя держали в клетке. Все полетит, все будет разрушено, все самое дорогое и ценное признается вздором и тряпками.

- Если этот процесс неотвратим, то не лучше ли теперь же принять меры к спасению самого дорогого, к меньшему краху хоть нашей наносной культуры? - спросил я.

- Мы бессильны спасти будущее, никакими мерами этого нам не достигнуть. Будущее страшно, а мы должны сидеть сложа руки и только ждать, когда же все начнет валиться. А валиться будет бурно, стихийно. Вы думаете, я не сижу ночами и не думаю хотя бы о моменте демобилизации армии?... Ведь это же будет такой поток дикой отваги разнуздавшегося солдата, которого никто не остановит. Я докладывал об этом несколько раз в общих выражениях; мне говорят, что будет время все сообразить и что ничего страшного не произойдет: все так-де будут рады вернуться домой, что ни о каких эксцессах никому и в голову не придет... А между тем к окончанию войны у нас не будет ни железных дорог, ни пароходов, ничего - все износили и изгадили своими собственными руками.

Кто-то постучал.

- Войдите, - ответил Алексеев.

- Ваше высокопревосходительство, кабинет готов, просвежился, - доложил полевой жандарм.

- Ну, заболтался я с вами, надо работать, - сказал Алексеев и пошел к себе.

Я вспомнил всех чертей по адресу не вовремя явившегося жандарма: мне так хотелось довести разговор до более реального конца.

[417]

- Вы думаете, - спросил меня Пустовойтенко, - что начальник штаба будет сейчас работать? Нет, после таких бесед у него всегда только одно желание: помолиться.

- А ваше мнение, Михаил Саввич, тоже такое же?

- Я по складу своего мышления мало гадаю о будущем, а пристально всматриваюсь в настоящее.

- И каким же находите его в пределах нашего прерванного разговора?

- Откровенно говоря, самым безотрадным.

- Ну, а Верховный?

- Он видит со слов своих приближенных, которым, конечно, не пристало рисовать ему какую-нибудь мрачность. Она невыгодна для них. Каждый, особенно нацелившийся на какое-нибудь жизненное благо, старается уверить его, что все идет хорошо и вполне благополучно под его высокой рукой. Разве он понимает что-нибудь из происходящего в стране?! Разве он верит хоть одному мрачному слову Михаила Васильевича? Разве он не боится поэтому его ежедневных докладов, как урод боится зеркала?... Мы указываем ему на полный развал армии и страны в тылу ежедневными фактами, не делая особых подчеркиваний, доказываем правоту своей позиции, а он в это время думает о том, что слышал за пять минут во дворце, и, вероятно, посылает нас ко всем чертям. Как может он что-нибудь видеть и знать в такой обстановке? Ведь при выборе любого человека на любое ответственное место видно, до какой степени он не понимает ничего происходящего в России.

- Да, тяжело в такой обстановке. Не завидую вам.

- Зато я завидую вам. Какое счастье знать, что ни за что не ответствуешь в настоящее время. Знаете ли вы, что приходится испытывать ежедневно?... Ведь ни один шельма министр не дает теперь окончательного мнения ни по одном вопросу, не сославшись на Алексеева - как он-де полагает. Все умывают руки, но делают это незаметно, тонко. Один Штюрмер чего стоит! Ведь набитый болван, но болван со злой волей, со злыми намерениями. Вы посмотрите на армию. За парадами да объездами ее отсюда не видят, а в ней сапога

[418]

целого нет, окопа порядочного нет, все опустилось, изгадилось. Да и в тылу не лучше. Там такой хаос, такой кавардак, что сил человеческих нет, чтобы привести в порядок.

- А государь заговаривает когда-нибудь на общие темы?

- Никогда. В этом особенность его беседы с начальником штаба и со мной - только очередные дела.

- Какой же выход, Михаил Саввич?

- Выход? По-моему, куропаткинское терпение...

На этом наш разговор закончился: меня позвали к телефону.

Сегодня был здесь благочестиво улыбающийся генерал Артамонов. Напялил все ордена, обвесился медалями, как министерский курьер, во всю грудь - вид довольно глупый. Приехал "наниматься". Эта фигура стоит отметки. Командуя корпусом в мирное время, он обращал особенное внимание на знание каждым солдатом дня своих именин, престольного праздника их деревенского храма и жития святых, изображения которых висели в казарме и на кроватях. Приезжая в часть, он прежде всего шел в церковь, молился там на полу, в поклонах, потом шел на опрос указанных сведений, а о военном деле иногда не было и полуслова. Так его и прозвали "фарисеем" и, конечно, при его приезде убирали все образа с кроватей и назубривали со священником всю духовную "словесность"... Его 1-й корпус входил в армию Самсонова. Артамонов был жалок не менее командира 13-го корпуса Клюева, до того он был не на своем месте. Корпус спасся совершенно случайно. Впрочем, надо отдать справедливость: он не лишен личной храбрости. Вот рассказ офицера лейб-гвардии Литовского полка, лично командовавшего ротой, прикрывавшей последний мост под Сольдау. Артамонов перешел мост и остался с ротой, сидя на валу ее окопа, поливаемого артиллерией. Уже выбыла треть роты, а он сидел спокойно; потом посмотрел на часы, сказал, что время. Мост взорвали и рота стала отходить. Может быть, этим он думал загладить неудачу своего корпуса, сознавая, что его карьера окончена. Впоследствии он был реабилитирован. Николай Николаевич поцеловал его, сказав: "Очень рад, что

[419]

ты оправдался". Немного спустя он втерся в XI армию Селиванова, осаждавшую Перемышль. Как только крепость была занята нами, Селиванов подал рапорт о возвращении своем в государственный совет по усталости и болезненному состоянию, Иванов же назначил комендантом Перемышля Артамонова. Первое, что он сделал, - попросил американского корреспондента Вашбурна снять его в такой позе: в комнате висит большой, в рост, портрет Франца-Иосифа; впереди него и немного в стороне стоит Артамонов, положив руку на спинку стула... Понимайте, дескать, о русском герое-генерале, который попирает монархию австрийского императора... Полагаю, что все это свидетельствует о большом уме генерала...

Первый же его приказ по крепости очень возмутил гарнизон: там очень много воздавалось австрийцам, сохранялось оружие их офицерам, признавалось, что к ним нужна особая любезность и пр. Приказ был на двух языках: на русском и немецком. Хотя Артамонов не подписал немецкого, дав это сделать своему начальнику штаба, но он его просмотрел и одобрил. Николай Николаевич был очень возмущен этим и хотел немедленно удалить Артамонова, но за него вступился Иванов, и вел. князь уступил. Этот приказ подшит в особое дело, находящееся у нас в дежурстве. Немного времени спустя, он упустил 20 000 пленных, которых вдруг не стало к поверочному со стороны штаба фронта подсчету. За это он главным образом и был отставлен.

Вчера в Париже в министерстве иностранных дел происходило первое заседание военного совета представителей всех союзных держав.

Англию представляют премьер Асквит, Эдуард Грей, лорд Китченер, Ллойд Джордж и главнокомандующий английской армией на западном фронте Дуглас Хег. Россию - наш посол в Париже А. П. Извольский и генерал Жилинский. Представители Италии - премьер Саландра, министр иностранных дел Соннино, главнокомандующий итальянской армией генерал Кадорна и товарищ военного министра, заведующий делом снабжения армии генерал Дальолио. Бельгия

[420]

представлена премьером, занимающим и пост военного министра, бароном де Броквилем и министром иностранных дел бароном Бейенсом. Сербия - Николой Пашичем и Иованом Иовановичем, бывшим посланником в Вене. Япония - послом в Париже Матсуи. Францию представляет премьер Бриан, военный министр генерал Рок и главнокомандующий Жоффр.

Конференция выработала меры к увеличению общих ресурсов союзников - как экономических и финансовых, так (и особенно) военных.

Этому большому военному совету предшествовал целый ряд предварительных совещаний, на которых совершена была подготовительная работа, и теперь союзникам придется только торжественно подтвердить уже состоявшиеся частичные соглашения, подтверждающие полную их солидарность как в войне, так и при будущем мире. Как жаль, что от нас там Жилинский...

Сегодня военный министр, дождавшись опубликования указа о своем назначении, выехал отсюда в Петербург. Алексеев, Пустовойтенко и другие провожали его, как покидающего здешнюю свою жизнь. На поздравление Тихобразова по случаю назначения Шуваев ответил ему, как хорошо знакомому товарищу сына: "Что теперь поздравлять! Вы вот поздравьте-ка через год!..."

Клембовский просил Брусилова не назначать его командующим VIII армией, ссылаясь на то, что он лишен боевого счастья, как его аттестовал командующий IV армией Рагоза. Брусилов сообщил об этом Алексееву и добавил, что такого несчастливца он не хотел бы иметь начальником штаба. Алексеев написал Брусилову, что все знают, что Клембовский этого места не добивался, что и в штаб фронта попал помимо своего желания, но стоит выдвижения; а насчет счастья фарисействовать не надо. Брусилов ответил, что царь повелел Клембовскому остаться в штабе до ознакомления Брусилова с фронтом.

[421]

Командующим VIII армией назначен Каледин. Воин хороший, но, как и все они, лишенный всякого понятия о России, ее страданиях, чаяниях, настроениях и нуждах. А ведь у армии своя территория, свое население.

15 марта в петербургских кругах уже знали о назначении Шуваева.

Оказывается Жоффр относится очень сдержанно к нашей помощи Франции особыми войсками. Это затея его политических врагов Галлиени и Думмера. И он, конечно, прав; не придается значения этой помощи и здесь; просьба Думмера, по заключению По, произвела в Ставке неприятное впечатление, о чем По было сказано, а им сообщено тотчас же своему правительству.

Сегодня Алексеев отправил Жилинскому сообщение о ходе операции за 12-15 марта Вот его заключение: "Наступающая весна, разлив рек, болот, заболоченность почвы вынуждают на время задержать дальнейшее развитие операции; подвоз стал труден до крайности". Да, все это следовало предвидеть; все это ясно было с самого начала разговоров об операции.

Итак, это была вторая операция при Алексееве и она тоже не удалась.

Третьего дня вернулся адмирал Филлимор. Он ездил в Александровск (севернее Колы) на Кольском полуострове. Война продвинула вопрос о скорейшем проведении дороги в незамерзающий порт в Екатерининском заливе на Мурманском берегу. Надо связать станцию Званку Северной железной дороги с Петрозаводском, последний - с Кандалакшей и Александровском и таким образом получить зимний путь в Белое море. Дорога, связывающая Александровск с Кандалакшей, длиной 300 верст; половину от Александровска должны были построить англичане, половину от Кандалакши - мы. Мы свое сделали, а они построили всего 15 верст. По мнению англичан, мы не выполнили всех обязательств в смысле довольствия их рабочих и пр. Разобраться в этом конфликте и наметить способы для скорейшей смычки пути и было задачей, порученной английским правительством

[422]

своему адмиралу. Филлимор признал, что англичане прислали очень плохих инженеров, рабочие канадцы оказались вообще малопригодными. Мы бесчеловечны к пленным славянам: там на работах в болотах и тайге их тысячи, 85% болеют цингой, а немцев и венгров нет - их и не смеют туда послать. Эти же сдавшиеся нам из принципа люди гибнут. Александровск охраняется английским броненосцем и несколькими мелкими судами. Адъютант Филлимора простудился в дороге и остался выздоравливать на броненосце.

Сообщение наше с Жилинским и вообще с Францией идет так: отсюда в Александровск, оттуда передают по океанскому кабелю в Англию, дальше на берег Франции по другому кабелю, потом в Париж.

Немцы истратили под Верденом 5 000 000 снарядов, то есть столько же, сколько французы за время Шампанской операции.

Горбатовский назначен командующим VI, а Радко Дмитриев - XII армией. Куропаткин назначил их сначала наоборот, но Алексеев и царь нашли неудобным, чтобы болгарин защищал столицу и вел операции в Финляндии.

Радко Дмитриев любим подчиненными и войсками за свою мягкость и беззаветную личную храбрость. Однако, этих качеств у нас мало: в нашей армии нужна твердая власть и неудержимая энергия в смысле очистки авгиевых конюшен. За все время командования III армией (с 5 сентября 1914 по 7 мая 1915 г.) Радко Дмитриев не прогнал ни одного начальника, не сместил даже с должности... Эта мягкость у нас не должна оцениваться положительно. Образцом его неумения говорить с войсками приведу приказ от 23 сентября 1914 г.:

[423]

Юго-Западный фронт отправил на Северный фронт 9 обозных транспортов, а на Западный - 4, и стонет. Сегодня Иванов давал об этом пространную телеграмму.

5-й армейский корпус (Балуева) собрал за эту операцию 12 192 винтовки; в других частях II армии собрано меньше, но все же дело сбора оружия налажено.

Николай уехал в Царское Село. Указом от вчерашнего числа Иванову повелено быть членом госуд. совета и состоять при особе царя.

Артамонов еще здесь; был на завтраке у царя, сегодня обедал у нас. Держится, как лакей, знающий, что еще немного поклонов - и он опять будет барином. Его просил к себе на фронт Иванов. Теперь Алексеев воспользовался переменой и, сказав, что, может быть, Брусилову он будет неугоден, послал бумагу о зачислении Артамонова в резерв чинов Северного фронта.

Сегодня принц Ольденбургский подробно телеграфировал царю о гибели госпитального судна "Португалия". Царь ответил телеграммой: "Глубоко возмущен. Непременно обнародовать повсюду".

К Иванову для переговоров ездил генерал-адъютант Трепов, пробывший там от поезда до поезда. Он начал с вопроса, не хотел ли бы генерал немного отдохнуть. Тот понял его буквально и ответил, что сейчас, когда на его фронте нет ничего важного, он ничего не имел бы против небольшой передышки, но что вообще с удовольствием оставался бы на своем месте. Вот почему, когда Иванов узнал, как толкуется его ответ, он и дал вчера телеграмму Алексееву и Фредериксу, как главнокомандующему главной квартирой: "В опровержение неправильного толкования моих слов считаю нужным подтвердить, как и говорил Трепову, что с удовольствием бы остался на фронте"... Что это значит?

[424]

Когда Иванов прочел письмо царя, привезенное Треповым, то заплакал как ребенок. В письме было указание на болезнь старика и его просьбы об отдыхе в виде дважды заявленной царю усталости - раз при Николае Николаевиче, когда царь ответил, что рассчитывает все-таки на его силы, вторично при Алексееве, когда Николай промолчал.

Сегодня царь подписал вчерашним числом рескрипт на имя Иванова, составленный Алексеевым, написав на нем сверху. "Хорошо".

[425]

Приехал сюда хлопотать о получении конного корпуса временно им командующий генерал-лейтенант Казнаков.

Во время своей северной поездки Филлимор говорил поручику Зуеву, что англичане очень недовольны своими дипломатами и, наоборот, считают, что лучшие дипломаты - русские... Они очень недовольны и своим генеральным штабом. По этому поводу в Галлиполи англичанами был даже сочинен анекдот. Пойманный турок, хороший стрелок, на допросе у англичан: "Сколько ты получаешь награды, если убьешь из ружья нашего рядового? - Один пиастр. - А за нашего офицера? - 5 пиастров. - А за нашего генерала? - 10 пиастров. - А за нашего офицера генерального штаба? - Вешают. - Почему? - Потому что уничтожение офицера вашего генерального штаба улучшает ваше положение"...

Положительно эту истории надо сделать девизом на зданиях, изданиях и на фуражках всех созданий академии нашего генерального штаба.

[426]

С Юго-Западного фронта получены точные сведения, что там все, начиная с самого Иванова, были поражены сообщением, привезенным ему Треповым.

Алексеев отправил Жилинскому телеграмму о наших особых бригадах: "Вопрос - совершенно второстепенный, которому вмешательство дипломатов придало неподобающее значение. Ни о каком неприятном впечатлении вследствие того или иного решения на государя, тем более на Ставку, не может быть и речи. Его величество, представляя две бригады Франции, считает, что высшее военное французское командование должно решить, как использовать их: во Франции или в Салониках, и притом обе вместе или головную в одном, вторую в другом месте. Нужно только твердое окончательное решение".

Командующий I армией приказал командирам корпусов "исследовать обстановку минувшего наступления, выяснить причины наших неудач и скорее сообщить о них ему, чтобы своевременно ознакомить войска с прошлым опытом, дабы самим не повторить чужих ошибок. Что-то совсем не по-русски.

Аверьянов сообщил начальнику штаба Западного фронта, что посылаются 12 600 лошадей ввиду экстренной в них надобности.

"Весеннее половодье все более стесняет район операций войск обеих сторон. Противник в своем сообщении признает, что в предшествовавший период наших подготовительных действий, наша артиллерия вела огонь при расходе снарядов в размерах еще невиданных на Восточном фронте"; "молодой состав наших полков горячо рвется в бой несмотря на невероятные трудности, вызываемые местностью, превращающейся в болото". Вот все, что наконец сегодня появилось в сообщении штаба о неудавшейся операции II и V армий.

Прибыл новый военный представитель Японии. При приветствии меня, по представлении полковником Базаровым, он учтиво раскланялся и сказал: "Очень рад вам представиться". Очевидно, заученная фраза. Кондзеровский сказал ему, что с ним хочет повидаться вел. князь Георгий Михайлович до своего отъезда на фронт.

[427]

Сегодня Иванов послал Родзянко следующую телеграмму:

[428]

Георгий Михайлович едет на Западный фронт благодарить некоторые войска за недавние их усилия; он заедет в 40-ю дивизию, 40-й и 14-й Сибирские и 1-й армейский корпуса, 76-ю дивизию, 5-й армейский и 3-й Сибирский корпуса и 25-ю и 55-ю дивизии.

Распоряжениями Куропаткина при дворе уже недовольны.

[429]

Вчера Беляев просил Алексеева высказаться по вопросу, не надо ли сейчас же дать Хороссанскому отряду на Кавказе новое назначение ввиду возможных осложнений в Афганистане. Сегодня Алексеев ответил начальнику генерального штаба так, что тот должен был понять всю неуместность своего вопроса без каких бы то ни было данных для решения его со стороны начальника штаба Верховного главнокомандующего: "Вопрос этот требует разработки. Я не могу взять его на себя, ибо не имею никаких данных для решения, какие силы может выставить возможный противник, что мы имеем ныне в Туркестане, какие наименьшие силы нужно иметь теперь как гарантию для обеспечения сосредоточения, сколько нужно подать и план действий хотя бы в скромном виде. Разработку надо поручить местному начальству. В случае разрыва с Афганистаном нужно образовать отдельную армию, какого бы она ни была состава. Нужно теперь же подготовить формирование этого штаба и назначить надлежащего и знающего начальника штаба армии. Передачу Хороссанского отряда нужно, конечно, отложить, ибо Хороссан будет представлять часть туркестанского театра военных действий".

Сейчас начальником штаба туркестанского военного округа состоит генерал Воронец, который, конечно, и не "надлежащий", и не "знающий". Он ездит чуть не ежедневно к пленным, делает им всякие любезности и вообще ведет себя там так, что его давно надо гнать вон.

Формирование в Одессе сербского отряда идет неладно. Туда направляют пленных хорватов, словенцев и сербов; они не знают, зачем приезжают; узнав, в чем дело, иногда отказываются и их опять надо направлять в Воронеж к воинскому начальнику. Недавно так попал туда австрийский полковник Коссенович. "Ввиду выяснившегося крайне вредного направления его и еще семи офицеров" 5 марта они были направлены в Воронеж под усиленным конвоем и теперь их направляют в один из отдаленных военных округов.

Куропаткин запрошен, желает ли он иметь в резерве чинов фронта Артамонова.

[430]

Сегодня Иванову послан рескрипт с фельдъегерем.

Уезжая отсюда, Шуваев сказал на вокзале Алексееву и Кондзеровскому, что, в согласии с мнением первого, ни один полковник генерального штаба не будет произведен в генералы, не прокомандовав год полком. На это он испросит высочайшее повеление.

Чтобы судить, насколько силен хаос в организации нашего командования, приведу пример 29-го армейского корпуса: с сентября 1914 г. по июль 1916-го через него прошло 19 разных дивизий...

Дитерихс донес, что 18 марта в Киеве задержана телеграмма за № 2682 из Астрахани в Киев, Владимирская, 16, "Обществу Двуглавый Орел" следующего содержания:

Только сегодня Пустовойтенко запросил Леонтьева о том, как генеральный штаб думает использовать опыт войны и дать армии дополнения и изменения существующих уставов, и просил сообщить, сделает ли это генеральный штаб или лучше поручить Ставке. Просто потрясающе!

Приказание начальника штаба Верховного главнокомандующего:

[431]

Борьба с болтливостью ведется с самого первого дня войны, но для ее успешности нужны такие меры, которые вообще не в духе немецкой власти, вот почему до настоящего времени все меры "не дали решительных результатов". Как пример укажу на полковника Черепанова. Он писал очень много лишнего своей жене и сыну и часто помещал такие сведения о расположении войск и пр., что просто непонятно, как он был смел. Все это было замечено, приказано расследовать и если не обнаружится злой умысел (дело доходило до условных депеш), то взыскать дисциплинарно с указанием в приказе. Эверт ему и сделал анонимный выговор в приказе от 31 января 1915 г.:

[432]

24 ноября 1914 г. главнокомандующий Юго-Западным фронтом пробовал взять мягкостью...

Приказ небывалый, потому что совершенно лишен достодолжного генеральского конца: "Виновные и т. д..." Были

[433]

приказы и грозные, но, повторяю, болтливость нисколько не устранена. Сплетня лежит в природе русского человека, и притом в двух видах: так сказать, фотографическая и гиперболическая. Первая, исходя от человека, самолично видевшего или слышавшего какой-либо факт, или от лица, пришедшего к известному заключению от данного факта, начинает нарастать, как только делается достоянием вторых лиц... Дальше она переходит в гиперболическую и на шестом-десятом "очевидце" принимает иногда самые нелепые формы. Каждый ведь вспомнит, что он когда-нибудь слышал от третьих лиц о том, что сам хорошо знал совершенно в другом виде. Мы до такой степени привыкли к тому, что в нашей уродливой жизни все возможно, до такой степени не верим ничему, исходящему от официальных источников, до такой степени прониклись уверенностью в их систематической, глубокой лживости, так упорно всегда и во всем ищем худшее, так мало любим свою страну и еще меньше имеем инстанций для апеллирования к правде, что органически не можем наложить на себя узды молчания, боясь, что она затянет нас до полного порабощения своего духа. Благо родины, а во время войны - еще и армии, не рисуется нам так ясно, как европейским народам; мы не в силах отказать себе в удовольствии поделиться чем-нибудь, особенно отрицательным, не стесняясь присутствием постороннего лица. С другой стороны, как не поделиться кое-чем с родными, близкими - ведь им все так интересно и все так мало известно... Ведь если не от нас самих, то больше не от кого им узнать правду - она крепко замкнута на прочный русский замок, который сковал публичное и печатное слово...

Сегодня Смирнов вступил в командование своей армией, Рагоза вернулся в IV.

Вернувшийся от Плешкова наш подполковник Михалькович, командированный временно, по его просьбе, в его штаб, говорит, что нет одной причины, вызвавшей неудачу

[434]

операции; их много: молодость частей, их неопытность, погода, время года, отсутствие подвоза, рознь среди начальников, отсутствие инициативы, суета, созданная Рагозой и Эвертом, и т. д. На отчете Михальковича о том, что разделение II армии на группы было одной из причин неудач, Алексеев написал: "Это хороший ответ на лепет Рагозы".

Сергей и Георгий Михайловичи столуются теперь в собрании. Второй еще больше учтив с Алексеевым, приходит раньше его и т. д.

[435]

Нового японского военного агента зовут Зензиро Исизака.

Иванов не хочет сдавать фронт раньше 1 апреля - дня, когда назначено новое совещание главнокомандующих фронтами. Брусилов этим очень недоволен.

Сегодня впервые приехал и завтракал с нами егермейстер граф Владислав Иосифович Велепольский. Алексеев его не знал в лицо, ему указали на него, и он, войдя в столовую, шел к нему, но вместо того поздоровался с каким-то штатским, который вошел с графом, а потом уже с Велепольским. У последнего нелепая форма - общегенеральская, но погон егермейстерский. После завтрака Велепольский отправился к Алексееву с визитом. В Барановичах у Николая Николаевича он бывал не один раз.

Начальник штаба Петроградского военного округа сообщил центральному военно-промышленному комитету, что он "признал необходимым все издания центрального военно-промышленного комитета подвергать на будущее время военной цензуре" ввиду несоблюдения комитетом указаний председателя Главной военно-цензурной комиссии печатать отчеты военно-промышленных комитетов на правах рукописей, в ограниченном количестве и выдавать пронумерованные экземпляры под расписку определенных лиц". Надо ли говорить, что здесь и повод к распоряжению и само распоряжение совершенно незаконны.

Вот разница в нашей и немецкой артиллерийской подготовке атаки. Щербачев считал достаточным при нашем декабрьском наступлении один тяжелый снаряд на 3 погонных сажени немецкой позиции, потом прибавил и давал 1 снаряд на 1 сажень, а немцы тратили на 1 сажень 43 снаряда. Почти так было и в мартовскую операцию. Кстати, она хорошо иллюстрирована в статье Кочанова в "Русских ведомостях" от 20 марта. Там сказано много горькой правды. Автор - вдумчивый офицер, всегда обнаруживающей умение просто понять сущность момента, - ну, значит, не генерального штаба.

[436]

Князь Кудашев просил вчера Носкова, нельзя ли "как-нибудь" предписать военной цензуре оградить от нападок министерство иностранных дел, изобличаемое "Вечерним временем" в явном предпочтении немцев, оказываемом при приеме на службу дипломатов... Хорош князь, да хорош был и Носков: выслушивая жалобу на свою же газету, он и виду не подал, что сотрудничает там.

Наши орудия дошли до того, что батарейная пристрелка стала невозможной - орудия износились и каждое надо пристреливать особо.

Георгий Михайлович держится ближе к Алексееву, чем Сергей Михайлович.

Как-то Кондзеровский опоздал на полчаса или на час на сеанс военного кинематографа и, конечно, без него не начинали. Пустовойтенко сказал сегодня, что это неприлично.

Я заметил, что Кондзеровский мнит себя кинематографическим богом. "Он не бог, а просто д...", - ответил Пустовойтенко.

А Васька слушает и ест... Министерством торговли и промышленности внесен на утверждение устав акционерного общества "Кувака". Учредителем является генерал В. Н. Воейков; общество учреждается для эксплуатации минеральной воды "Кувака" и для устройства и развития курорта в имении "Воейково" Пензенской губ. с проведением туда ширококолейной железной дороги от 762-й версты Сызрано-Вяземской жел. дор. Основной капитал общества определен в 5 500 000 рублей с разделением на 110 000 акций. Директора правления общества в большинстве и один из двух кандидатов к ним должны быть лицами не иудейского исповедания...

Сегодня были здесь член Государственной Думы А. И. Коновалов, как товарищ председателя центрального военно-промышленного комитета, и инженер Износков. Оба одеты в форму защитного цвета, при орденах Владимира, с погонами чиновников. Коновалов бритый, похож на актера; держит себя надуто, никого, кроме самых старших, не замечает.

[437]

До завтрака они были у Алексеева. Сергей Михайлович сказал с Коноваловым несколько слов, вообще же с ними беседовали мало. Тихменев усадил их за генеральский стол, был с ними любезнее, чем другие.

Алексеев посоветовал Брусилову вызвать к себе в Ровно генерал-квартирмейстера Юго-Западного фронта, чтобы хоть что-нибудь узнать о фронте...

Сегодня в штаб Западного фронта выезжают Сергей Михайлович, несколько артиллеристов и Кудрявцев для совещания там по поводу последней операции в смысле действий артиллерии, которые были слабы и непланомерны.

Безобразов написал, что хочет назначить полковника Апухтина начальником штаба дивизии в своем отряде. Этот полковник получил полк, не принимал его 8 месяцев и теперь идет на новое место. Кондзеровский представил доклад, в котором указал на незаконность желания Безобразова. Алексеев написал "согласен", но прибавил, что эта его резолюция имеет только бумажное значение, так как у Безобразова много ходов, чтобы не считаться ни с каким законом и исполнить каждое свое подобное желание. И вообще этот генерал безобразник. Когда Татищев был послан по высочайшему повелению в Осовец, Безобразов хотел ехать туда с ним, так как крепость состояла тогда в его районе. Он заявил об этом командующему армией. Тот отказал, находя, что несколькодневное отсутствие командира гвардейского корпуса будет вредно для шедших тогда боев. Безобразов разобиделся и пожаловался на это главнокомандующему Северо-Западным фронтом Алексееву. Тот вполне согласился с мнением командующего армией, а Безобразов взял да и уехал на 10 дней в Киев на отдых... Штат своего отряда он раздувает ужасно; об этом уже и Алексеев писал: "Пора прекратить раздувание".

Брусилов сообщил корреспонденту "Русского слова" о своем назначении, что оно и напечатало в номере от 21 марта Сразу видно, что это сделано в штабе VIII армии и написано Лембичем Говорят, что Штюрмер может сломать себе шею на Игнатьеве, которого ему очень хочется спустить из министерства народного просвещения.

[438]

Вернулся Крупин. Он рассказывал, что и полковник Сайкс тоже, подобно Филлимору, очень резко отзывается о своем генеральном штабе, который тоже обособился в касту, тоже совершенно не приготовлен к своему делу, тоже надут, надменен... Разница с нашим положением в этом вопросе только в том, что англичане ждут конца войны, чтобы через парламент разделаться со всеми этими господами и обновить саму атмосферу... Сайкс ездил на Кавказ не с дипломатической целью, но все-таки имел разговор с Янушкевичем как помощником наместника по военной части, ведающим сейчас дипломатией; во время разговора присутствовал и Крупин. Янушкевич произвел на него впечатление умного, но вовсе не военного человека. Николай Николаевич принял Сайкса, потом тот у него завтракал и обедал; завтракал и Крупин. За столом присутствовали: жена Николая Николаевича, дочь и сын Петра Николаевича и какой-то Романовский. Все очень пышно, как издавна заведено на Кавказе прежними наместниками для большего импонирования в глазах местного населения. Сам дворец такой, что обязывает к пышности; при нем ботанический сад с пальмами и пр. Симпатичное распоряжение Николая Николаевича вывешено в управлении коменданта гор. Тифлиса: все строевые, начиная от командиров рот, сотен и эскадронов, а раненые все без исключения, имеют являться лично к наместнику к 12 часам дня; он беседует с ними и потом некоторых приглашает к столу.

Отношение кавказских войск к чинам генерального штаба совершенно другое, чем повсюду; там подобраны все люди дела - другим не прижиться. Поэтому они слились с войсками, которые, в свою очередь, не знают различия в роде оружия, живут одной семьей, очень сплочены, успешно борются в дружной массе с нелепыми иногда начальниками и не дают никому наступать себе на ногу.

Полковник Сайкс был очень удивлен, что в России знают Шекспира, - англичане о нас все еще не имеют понятия. Он отметил, что вполне сочувствует нашей близости на Кавказе с туземцами, многие из которых служат у нас в армии офицерами, принимаются военными в своих домах и проч.

[439]

Все это совершенно невозможно для англичан: они считают себя господствующей, высшей расой и поэтому никогда не поддерживают никаких отношений с туземцами своих колоний. Нарушить эту ужасную традицию - значит подвергнуться полному остракизму со стороны своих. Английского солдата нельзя заставить отдать честь офицеру колониальных войск - это считается оскорблением.

Говоря о нашей Государственной Думе, Сайкс, сам член оппозиции, заметил, что поражается теоретичности наших оппозиционеров, а бранных слов в Думе просто не может понять. Сайкс, как и Филлимор, считает Сазонова лучшим дипломатом в Европе. Он лестно отзывался о полковнике Корсуне, как специалисте по Кавказу. Кстати, случай не характерный ни для нас, ни для них. Несколько лет тому назад Сайкс написал на английском языке ученую статью о курдах. Теперь, с началом операций англичан в Малой Азии, он добивался, чтобы английское военное министерство издало ее для армии, и наконец недавно добился. Приезжает в Тифлис и узнает, что это статья уже три года назад переведена на русский язык и издана штабом Кавказского округа. Теперь он везет этот экземпляр, как укор своему военному министерству.

Англичане и сами хорошо понимают, что наше соединение с ними у Багдада не даст им ничего серьезного; они пополняют свою армию и на это и рассчитывают, возлагая, однако, главные надежды на дипломатические меры, благодаря которым надеются вывести Турцию из коалиции.

На вопрос Крупина, как все это время операции чувствовал себя Алексеев, генерал ответил: "Среди всего того, что здесь творится, некогда думать о самочувствии".

Вчера приехал сюда, уже не первый раз, свиты его величества контр-адмирал Веселкин. Это большой, грузный человек, гурман, забулдыга, рассказчик похабщины, очень любимой Николаем. Ему ничего не стоит, глядя на своего собеседника, сказать ему, прищурив правый глаз: "И все вы... врете, совсем вы не то... думаете, финтите и ломаетесь..." Все, изображенное точками, заменяется им бранью самого русского происхождения. В этом отношении на него похож

[440]

князь Орлов, усланный Воейковым на Кавказ. Тот прямо сказал царю, что не хочет быть около него, когда его окружает такая сволочь, как Распутин и прочие. А они были на "ты" и близкие друзья... Веселкин приезжал сюда, чтобы реабилитировать себя в истории, вышедшей с ним в феврале.

В немецкой книге П. Рорбаха "Россия и мы" указано, что в приказе по 113-му пехотному полку за № 363 от 10 декабря 1914 года было предписано зверское обращение с местными жителями. Чрезвычайная комиссия Кривцова запросила нас, правда ли это и не требуется ли опровержение. Оказалось, что, действительно, в делах 20-го корпуса отыскалась такая телеграмма начальника штаба Северо-Западного фронта генерала Орановского командующему X армией генералу Сиверсу, действовавшему в Восточной Пруссии:

Пришлось ответить Кривцову, что такой факт мог иметь место, и мы "вынуждены" были к нему изуверством и вероломством местных жителей.

Вчера я получил приказание Ассановича написать заключение по вопросу о подготовке в Финляндии запасов продовольствия на случай прихода германской или шведской армии. Для этого надо было перечитать копии документов, бывших в распоряжении штаба Северного фронта и послуживших как материал для бумаги Плеве от 4 февраля, о которой я уж сообщал. Эти копии присланы к нам 29 февраля без нашего запроса, по приказанию Куропаткина, когда, переговорив здесь с Алексеевым, он понял, что бумаге Плеве, зная ее настоящего автора - Бонч-Бруевича, не придано полного доверия. Бонч-Бруевич-то и прислал это сюда в последний день своего начальствования штабом Северного фронта.

[441]

Материал громадный. Любопытно, что хронологически первой бумагой в этом вопросе является письмо начальника штаба Северо-Западного фронта генерала Гулевича к Янушкевичу от 23 февраля 1915 г.: "В № 1020 "Вечернего времени" от 5 февраля, в статье "Неужели не все ясно?" напечатано относительно широкого сбыта хлеба и вообще предметов первой необходимости из России в Швецию, откуда, по всем данным, эти товары проникают в Германию. Главнокомандующий приказал довести это до вашего сведения, ибо нельзя позволять из-за личных выгод некоторых спекулянтов, лишенных патриотизма, усиливать нашего врага и наносить вред своему государству"... Конец особенно хорош, как детский лепет заученной присяги, в которой сказался весь Гулевич: мягкий, недоуменный, азбучно-элементарный...

Вот мое заключение вкратце. Копии освещают два вопроса: о запасах и о сбыте продовольственных и кормовых средств за границу. В обоих вопросах мнения властей противоположны. Местная администрация в лице финляндского генерал-губернатора, финляндского таможенного управления и т. д. утверждает, что ни запасов, ни незаконной продажи товаров за границу нет. Жандармские власти и органы контрразведки VI армии утверждают противное, отрицая всякую статистику и давая свою, совершенно неубедительную по незначительности сравниваемых периодов 1914-го и 1915 года - ноябрь и декабрь. Все донесения полковника Тюфяева, генерала Фрейберга и др. базируются на выражениях: "по моему глубокому убеждению", "надо думать", "возможно предположить", "нельзя не предполагать" и т. д, а это основания совершенно субъективные. К этому примкнул и начальник штаба VI армии генерал-майор Сивере; генерал-квартирмейстер Баженов занял среднее положение, высказав, что если в некоторых местах продуктов меньше против прошлого года, то зато в других возможен запас для спекуляции или для измены. Кстати, эта бумага составлена уже знакомым мне жандармским подполковником Федоровым. (Баженов присылал его ко мне в Тапс для удостоверения, возможно ли предположить, что местные

[442]

бароны поддерживали связь с немецкой авиацией. Он исполнил свою миссию так, что я уже тогда понял, сколь безнадежно поставлена у нас настоящая военная контрразведка).

Бонч-Бруевич был очень обрадован, когда Сиверс сообщил, что наконец все выяснено: петроградская фирма "Беренд и Блюмберг" уличена в сношениях по продаже громадного количества жмыхов в Германию через Швецию и Данию, за что и передана прокурору петроградской судебной палаты. Тут есть только одно но, и очень существенное, а именно: палата еще не судила фирму и поэтому нельзя выяснить, не шла ли продажа в Швецию с разрешений министра финансов или финляндского сената, которые выдавались до 2 октября 1915 г., когда Совет министров приостановил продажу жмыхов в Швецию и поэтому в Кеми и Торнео остались громадные их запасы, которые никто из наших властей не решился, однако, вернуть внутрь России. Если продажа шла с разрешения, то здесь Финляндия ни при чем, потому что фирма немецкая и налицо ее измена, а не Финляндии. Сам Плеве был очень осторожен в своей бумаге от 4 февраля и, указав на "упорные агентурные сведения о якобы злонамеренных запасах", счел нужным запросить подлежащее ведомство о статистических данных, могущих уяснить, насколько запасы в Финляндии превышают свою обычную норму. О вывозе же он не сказал ничего.

Следует обождать этой статистики и процесса в судебной палате и получить с Северного фронта новые данные о продаже помимо разрешений. По всей вероятности, данные об обучении финнов в особых германских военных школах такого же "достоверного" характера...

Позже мне удалось узнать из совершенно авторитетного источника, что действительно было несколько сот молодых финнов, принадлежавших к активистской партии и отправившихся в Германию обучаться военному делу. Их там приняли, обучили и... послали в немецкие войска. Молодые люди были огорошены этой проделкой, всячески протестовали и, разумеется, на этом военно-учебная эмиграция сама собой прекратилась.

[443]

Разумеется, в своем заключении я не преминул сослаться на авторитет министра статс-секретаря Финляндии генерал-лейтенанта В. А. Маркова, еще недавно осветившего ряд затронутых мной вопросов. Приведу наиболее интересное из его беседы с журналистами.

"Прежде всего о появившихся в печати сообщениях о будто бы наблюдаемом массовом переходе финнами границы с целью пробраться в Германию. "Сведения эти, - заявил министр, - совершенно не соответствуют действительности. С начала войны в Финляндии был введен ряд ограничительных правил для перехода границы. Естественно, что массовый переход нескольких тысяч финнов через границу не мог остаться незамеченным и, конечно, не был бы допущен. Больше того, за все время войны у официальных властей ни разу не возникало вопроса о злостном переходе границы финнами. Финляндия вполне лояльна по отношению к России и слишком равнодушна к судьбе Германии".

Член чрезвычайной комиссии Кривцова профессор Лозаннского университета Рейс - немецкий шпион, - таковы данные дела.

Сейчас был у нас на обеде священник 7-го Финляндского стрелкового полка, награжденный офицерским Георгием, как окончивший духовную академию. Молодец малый, статный, подтянутый кожаным ремнем, выправка солдатская, говорит с генералами держа руки по швам. Шавельский представил его Алексееву, Пустовойтенко и Кондзеровскому.

Сегодня совсем уехал князь Кудашев. Его провожали Алексеев, Пустовойтенко, Кондзеровский и другие.

Крупин назначен состоять в распоряжении полковника Базарова при иностранных военных миссиях. На его обязанности, между прочим, надзирать за их размещением и пр. Кондзеровский призвал его к себе и, сказав, что, хотя он состоит в ведении Пустовойтенко, но и он, Кондзеровский, имеет право дать ему указания, как лицо, ведающее внешней стороной жизни военных агентов. Все указания были очень серьезны: не допускать в гостиницу публичных женщин; смотреть за дисциплиной полевых жандармов, приставленных

[444]

к агентам; за тем, чтобы внешне этаж гостиницы содержался чисто и опрятно...

Сегодня был парад Сводного гвардейского полка, которым командует мой товарищ - полковник Андреев. Разумеется, Кондзеровский тоже прилез, здоровался с нами и шел сзади Алексеева, принимавшего парад. Алексеев перед солдатами держится большим молодцом, грудь вперед, говорит бодро и громко.

Глядя с нами в окно на парад Сводного полка, солдаты которого почти все украшены медалями на Станиславской ленте "За усердие", Пустовойтенко сказал: "Да, вот кажется, что это пустяки, а дай любому левому члену Думы Станислава 3-й степени или пригласи его к высочайшему столу - и они уже неузнаваемы". Носков, конечно, поддакнул и подхихикнул.

Помощник главного интенданта военного министерства генерал-лейт. Богатко назначен главным интендантом военного министерства. Это дельный человек, только не из мудреных, но честный и разумный.

Недавно начальник штаба Черноморского флота капитан Каталинский сообщил через морской штаб свои советы о возможных и желательных общих операциях. Это курьезно слышать от человека, совершенно не умеющего направить частичные операции Черноморского флота. Алексеев написал: "Эти стратегические вензеля капитана Каталинского никому не нужны".

Здешние моряки продолжают обставлять свое управление, истратив уже немало. На последнем докладе дежурного генерала, что надо будет платить за прокат еще новой мебели по 60 рублей в месяц, Алексеев написал: "Да когда же кончится эта обстановка?", а утверждая счета на 150 рублей, заметил там счет на 32 р. за волосяную подушку и написал на нем: "А кому понадобилась волосяная подушечка?".

Артамонов опять приехал.

Недавно Кондзеровский представил доклад о том, что ходатайство Эверта о производстве врача штаба фронта в действительные

[445]

статские советники не подлежит удовлетворению, так как занимаемая этих врачом должность в мирное время не допускает на ней такого чина. Доклад вполне в духе тупого "дежурства". Алексеев написал: "Война дело живое; человек работает, почему его и не поощрить. Надо быть подальше от норм мертвой мирной буквы".

Кудрявцев и вся комиссия вернулись из Минска Они занимались два дня; была масса генералов, но не было людей дела, почти не было батарейных командиров. Кудрявцев прав, говоря, что болезнь последних лет - стремление выработать в младших начальниках собственную инициативу - кончилась параличом старших начальников, которые ради этого вовсе отказались от управления войсками. А младшие, как неответственные, переобремененные сознанием своей моральной ответственности, идут очертя голову. Это проходит красной нитью всю войну. Каждый сваливает ведение боя на младшего, а сам в стороне.

При призыве офицеров из запаса и при отставке совершенно никто не входил, да и не имел права входить, в рассмотрение их прошлого. Поэтому все те, кто был выгнан с военной службы за воровство, шулерство, лихоимство и пр., - все вошли в армию, как будто в военное время воинская честь менее ценится и является излишней.

Сегодня написал заключение по сношению Иванова от 11 марта. Из него видно, как наши военные мало знают и плохо умеют читать и понимать законы. Просто не верится такой путанице понятий, а это факт.

16 августа 1915 г. военный министр генерал Поливанов уведомил начальника штаба Верховною главнокомандующего, что Совет министров признал новое включение территорий в район театра военных действий совершенно нежелательным и нецелесообразным с точки зрения интересов государственного управления; но в то же время не усматривает препятствий к тому, чтобы войсковые учреждения располагались, в случае надобности, также в тыловом районе за чертой театра войны.

Уже в этой телеграмме допущена крупная ошибка, а именно: тыловой район поставлен как бы за пределами театра

[446]

военных действии, что противоречит не только принятой в армии терминологии, но и классификации этих понятии, установленной ст. 13 Положения о полевом управлении войск; последняя терминирует ясно: "театр военных действий" сам по себе состоит из двух районов - из переднего, называемого "войсковым", и заднего, называемого "тыловым".

20 августа 1915 г. генерал Иванов ходатайствовал о включении Курской и Харьковской губерний по-прежнему в состав Киевского военного округа, хотя бы без объявления их на военном положении, для размещения в них тыловых учреждений армий фронта; он повторил эту просьбу 28 августа.

Здесь также смешение понятий. Так как генерал Иванов просил о включении двух названных губерний в тыловой район своего фронта, то согласно ст. 13 "Положения", объявление их на военном положении (каковое обязательно для войскового района) всецело зависело от него самого, если бы губернии были включены в просимый район. 29 августа 1915 г. военный министр ответил генералу Иванову, сообразно приведенным суждениям Совета министров.

1 сентября 1915 г. генерал Иванов вновь ходатайствовал о присоединении к Киевскому округу Курской и Харьковской губерний (но уже без расширения территории театра военных действий), которыми он хотел, однако, воспользоваться для размещения.

Это еще раз показывает, как сбивчивы понятия о подразделении территорий, занятых какими-либо войсковыми частями или учреждениями действующей армии.

Нач. штаба Юго-Западного фронта генерал Саввич телеграфировал генералу Пустовойтенко 3 сентября 1915 г.:

[447]

10 сентября 1915 г. Поливанов телеграфировал Алексееву:

Во время переписки по этому вопросу выяснилось, что во всех фронтах надо присоединить кое-какие уезды к театру военных действий и одновременно изменить систему управления тылом, против чего возражали лица, которым предстояло

[448]

потерять широту своей власти; и прежде всего - военный министр. Началась переписка, показавшая, что генералов надо мирить и успокаивать. Поэтому 11 сентября 1915 г. Алексеев телеграфировал Поливанову:

Это все было ответом и на желание военного министерства сохранить власть начальников воен. округов, тогда подчиненных в тылу ему; оно не хотело отказаться от власти над тем, что законно должно было перейти в театр воен. действий.

17 сентября 1915 г. помощник воен. министра генерал Беляев уведомил нач. штаба Верх., что 14 сентября последовало высочайшее соизволение на присоединение к Киевскому округу Курской и Харьковской губерний, но без предоставления главнокомандующему армиями фронта права объявлять эти губернии на военном положении. В случае же необходимости такового объявления, главнокомандующему надлежит войти с представлением в штаб Верховного для соответствующего сношения с военным министром и испрошения высочайшего повеления. Там же указано, что Киевский округ подчиняется главнокомандующему армиями Юго-Западного фронта, т. е. что он, как это и есть доныне, включен в тыловой район предоставленного его ведению театра военных действий.

Такое высоч. повеление не согласуется с точным смыслом ст. 6 и 13 Положения о полевом управлении войск и является умалением прав главнокомандующего фронтом, который объявляет военное положение в тыловом районе по своему желанию, не испрашивая на это особого разрешения.

Если же считать, что высоч. повеление от 14 сентября было, в сущности, плохо кодифицированной отменой этого права и, таким образом, изменило часть указанных статей Положения и на все будущее время, то все-таки факт принадлежности тылового района без объявления в нем необязательного для него военного положения к театру военных действий остается в полной силе.

Поэтому, когда главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта обращается 11 марта к начальнику штаба Верховного с указанием, что Курская и Харьковская губернии составляют тыловой район вверенного ему фронта, целиком состоящий в театре военных действий; когда он сообщает ему, что в этих губерниях до сих пор введена лишь частичная военная цензура, и когда просит ныне распоряжений о ведении цензуры в полном объеме, то этим он еще раз обнаруживает

[450]

незнание Положения о полевом управлении и Положения о военной цензуре, которое устанавливает как обязательную норму, чтобы на театре военных действий применялась цензура в полном объеме, что самому главнокомандующему и следовало сделать еще в сентябре 1915 года...

Генерал-майор Егорьев назначен исп. должность главного полевого интенданта. Значение его при Шуваеве будет ничтожно, да и хорошо - заурядный деятель.

Временно вместо Кудрявцева, которому поручено написать сводку критических отзывов о последних операциях, Северным фронтом у нас будет ведать Носков. Это ему не очень нравится.

На Юго-Западном фронте у нас целая бельгийская бронеавтомобильная рота со всем бельгийским личным составом. Начальник ее переменился, и теперь сюда приехал новый, который на днях и отбывает на фронт.

Нет-нет да и попадется указание на "растлевающее" направление "Киевской мысли", очень распространенной в районе Юго-Западного фронта. Чувствую, что закроют ее.

Татаринов донес, что недавно Румыния дала Германии вывезти 1 000 000 тонн маиса для скота. Немцы насмешливо пишут, что это "самая большая победа союзников за март 1916 г.".

Министр земледелия Наумов телеграфировал Алексееву:

[451]

Мое заключение по запросу Иванова не удовлетворило Ассановича: "Как можно писать, что все не знают закона? Ведь думали же все о чем-нибудь?!"... И потому он пошел еще дальше: смешал военное положение с полным объемом цензуры и предложил просить высочайшего соизволения на введение последней... Пустовойтенко согласился с его заключением, не узнав, правда, о моем, вовсе не доложенном ему. Канцеляристы! Как рабски настроена у них вся психика.

Шуваев на днях телеграфировал Алексееву, что хотел бы испросить высоч. повеление на предоставление военному министру права производить инспектирование всех частей и учреждений армии в отношении снабжения всеми видами и предметами. Конечно, Алексеев написал на телеграмме: "Согласен". Любитель ширм и закрытых дверей, Кондзеровский пометил после этого на телеграмме красным карандашом: "Ого!" В этой пометке вся боязнь канцелярской души. Кстати, вообще резолюции Кондзеровского (на бумагах, не идущих к начальнику штаба) таковы, что совершенно вопреки закону (положению о письмоводстве) подчиненные никогда не знают по ним, какое сделать исполнение. Он предоставляет им это после доклада и тогда резолюцию свою не меняет: на случай чего, скажет, что доверил этот вопрос такому-то, а тот не сумел...

Сегодня граф Замойский привез слухи, что Фредерикс, Воейков и Распутин устраняются... Все отказываются верить, а я, после прочтения передовой статьи генерала Дубенского в "Русском чтении" от 23 марта, думаю, что это возможно, иначе этот императорский лакей не посмел бы говорить так дерзко о "русских немцах", о "баронском крае, где враги России просто открытые", о том, что "должно раз и навсегда изгнать тевтонов из русской земли". Генерал дошел даже до такой храбрости: "Если многие внутренние немцы явно не предатели,

[452]

не изменники, то в огромном большинстве все-таки им чужда, враждебна русская жизнь и наша православная вера"... Стонет русская земля от этих друзей Вильгельма, от этой шайки внутренних наших врагов, изменников и предателей".

Куропаткин сейчас в Выборге на осмотре крепости.

В Ризе перевезены сегодня обе пластунские бригады, посланные отсюда с фронта. Юденич сам был там во время их высадки и остался доволен. Воспламеняющийся Николай Николаевич по этому поводу уже в восторге от услуг Черноморского флота и т. д. Конечно, ничего особенного.

Оказывается, за неделю до 5 марта Рагоза приехал в штаб Плешкова, чтобы познакомиться с ним, пообедал, в общем пробыл не более часа - и все. Больше он не был, а войск и района II армии так и не видел. Эверт, конечно, тоже... Вот это наше высшее командование! В начале операции Рагоза считал безусловно необходимым артиллерийскую подготовку измерять днями, а в конце настаивал на часах.

Артамонов поехал сегодня в Бердичев к своему покровителю Иванову.

Лечицкий заболел крупозным воспалением легких. Не знают, кому временно дать его армию - нет генералов...

Царь выезжает сегодня из Царского Села и в 8 часов вечера 27-го прибывает на Юго-Западный фронт производить смотры.

При Ставке вот уже несколько месяцев организовано свое контрразведочное отделение; начальник его - подполковник Озеровский, тоже жандарм, переодетый в штабную форму. На организацию отпущено было 3000 рублей.

Ввиду слухов, что Николай Николаевич ездил недавно в Царское Село для совещания о перемене членов правительства, запишу, что до вчерашнего дня он еще не трогался с места, вероятно не тронется и дальше.

Наши офицеры генерального штаба взволнованы слухом, что пособия на Пасху отменены. Неподвижный полковник Балашов, никогда не бывавший у нас в аппаратной, признал

[453]

этот вопрос таким важным и срочным, что вчера сам явился в аппаратную, отправил в главный штаб запрос, выдают ли там и кому, и разговаривал по аппарату с офицером дежурства Юго-Западного фронта - до него дошли слухи, что там уже роздано, и очень много: дежурный генерал фронта получил-де 18 000 рублей. Ответили, что еще нет, но будут награждаться... Вот это, конечно, дело стоящее того, чтобы похлопотать и побеспокоиться!...

Смерть М. М. Ковалевского прошла здесь совершенно незамеченной - этот человек им не знаком ни по литературе, ни даже по газетам.

Приехали на совещание по вопросу о пополнении армии лошадьми бывший министр внутренних дел князь Щербатов и управляющий государственным коннозаводством генерал-лейтенант Павел Александрович Стахович. Внешне Щербатов производит очень симпатичное впечатление. Совещание происходило после обеда в зале "Бристоля", под председательством Алексеева.

Сегодня же прибыл новый директор дипломатической канцелярии камергер Базили. Что-то очень придворно вылощенное и дипломатически прилизанное.

Беляев и Лукомский, оба помощника военного министра, уходят. Это хорошее начало Шуваева. Пора оздоровить мертвую канцелярскую атмосферу петроградских мирных конюшен. Лукомский женат на дочери Сухомлинова, известен тем, что сочинил для себя особый орден - Владимир на георгиевской ленте - за удачное проведение мобилизации, которой он заведовал в управлении генерального штаба Это мне напоминает, как один поп в Новгородской губ. показывал мужикам и бабам палец святых Бориса и Глеба, и народ валил к частице братских мощей с подводами хлеба, яиц, полотенец, холстов и пр.

Сегодня был здесь генерал-майор Вышинский, бывший командир гренадерского Эриванского полка, форму которого любит царь; он назначен помощником генерал-квартирмейстера Кавказской армии. Офицеры полка провожали его очень тепло, что и проявилось в их телеграмме на имя царя.

[454]

По общим отзывам, это хороший человек и отличный военный. Недавно начальник гренадерской дивизии, в которую входит Эриванский полк, осматривал полковые окопы. Его сопровождал Вышинский.

- Какие у вас плохие окопы.

- Ваше-ство, мы рады и им, никогда лучших не имели.

- Здорово, молодец!

- Здравия желаем, ваше высок-ство.

- Здорово, молодец! (второму).

- Здравия желаем...

- Здорово, молодец! (третьему).

- Здравия...

- Как это они у вас не знают, как надо отвечать генералу?

- Ваше-ство, у нас никогда ни один генерал еще здесь не был.

Сегодня вернулся из своей поездки во Францию подполковник Андерс. Он пробыл на французских позициях 10 дней, был в Вердене и утверждает, что французы его отстоят.

Алексеев теперь целыми днями пишет что-то к совещанию 1 апреля.

Временно VI армией командует Гулевич, состоявший в распоряжении главнокомандующего Северным фронтом. Горбатовский армию еще не принял, сдавая свою Радко-Дмитриеву.

Главноуполномоченным всероссийского земского союза, князем Г. Е. Львовым была послана следующая телеграмма Брусилову: "Главный комитет всероссийского земского союза приветствует вас, глубокоуважаемый Алексей Алексеевич, выдержавшего самые тяжелые испытания великой войны, закаленного в самых тяжелых боях, стойкого духом, славного полководца, - как давно желанного высокого руководителя армиями Юго-Западного фронта. Сливаясь все теснее и теснее в полуторагодовой работе на защиту родины с нашей дорогой армией, мы, земские люди, всегда с благодарностью вспоминаем ваше имя. Вы первый открыли общественным силам доступ к армии, призвав на помощь VIII армии отряд всероссийского земского союза. Благодаря

[455]

вам, мы работаем на фронте. Ваш острый дальновидный взгляд провидел в свое время дальние горизонты. Да поможет вам Бог в вашей новой предстоящей работе на пользу родине на новом высоком посту". Брусилов ответил; "Глубоко тронут и бесконечно признателен за дорогое внимание и пожелание. Да поможет Господь нам всем, русским людям, соединившимся в общем усилии, побороть врага во славу и счастье государя и России". Многим не особенно-то по носу такое приветствие.

Андерс рассказывает многое, уже известное мне от Ермолаева. Поразительны порядок в тылу французов, снабжение, довольствие; все это бросается в глаза своей деловой организованностью. Штабы расположены очень близко к линии окопов, штаб Жоффра всего в 25 верстах; снарядов не считают. В Париже цены на продукты поднялись всего на 20 - 25%; никаких острых вопросов рынок не знает. Жоффр очень суровый на вид и не менее резкий и решительный в деле. Его очень боятся. Когда Председателем Совета министров был его враг Галиени, Жоффру было особенно трудно поддерживать свой авторитет; вмешательство Галиени и Совета министров в военное дело происходило иногда очень в неприятной для него форме. С Брианом, его единомышленником, дело идет иначе. Однако все-таки Совет министров все время обнаруживает тенденцию вмешательства. Это создает совершенно особые условия командования. Каждый депутат парламента имеет право объезда и проверок фронта в смысле довольствия и пр. Жоффр ни одного из них не принимает, чем многие недовольны, но все понимают, что только при этом условии никто не может обвинить его в сочувствии кому-либо.

Наш Жилинский держит себя там очень важно.

Во Франции до 400 наших пленных, бежавших от немцев. Чтобы не возить их в Россию, их устроили рабочими на заводы, что не обошлось, однако, без неудовольствий и иногда прямого протеста. Везти их сюда надо через Швецию, что может

[456]

осложнить вопрос по ее нейтралитету, да и провоз каждого обошелся бы в 400-500 руб. Курьезное заявление сделал один из пленных Жилинскому, который хотел их всех осмотреть. Он пожаловался на пищу. Жилинский был очень удивлен. "Да что же ваше в-ство? Вот и вчера дали сырую говядину и коровий кал!" Оказывается, дали бифштекс со шпинатом.

Недавно двое прибежали из Бельгии, где немцы заставили их рыть окопы. Одного из них по темноте бельгийцы даже подстрелили. Когда все это выяснилось, его свезли в лазарет, там за ним ходила королева, его засыпали подарками и окружили всяким вниманием.

Оригинально был принят Андерс бельгийским королем. Ему было назначено явиться к 9 ч 30 м утра Небольшой домик; в передней комнате сидел какой-то майор. Андерс явился. "Да, да", - и сказал тот и постучал в дверь. Оттуда: "Entrez" - и Андерса ввели в кабинет короля. Последний встретил его стоя; на груди Георгий, который он надел для приема русского офицера.

Под Верденом французы потеряли в первый месяц 150 000 чел., из них около 20 000 из цветных войск попали в плен. Эти чернокожие не умеют сидеть в обороне и очень отчаянны при движении в атаку. Когда они доходят до нелриятеля, бросают ружье, которому перестают доверять, просто двумя руками душат немцев - это их всегдашний прием расправы. Вскоре цветные войска были убраны во вторую линию и пленение прекратилось. Немцы потеряли за первый месяц 250 000 человек.

Китченер поражает своей фигурой - худой, прямой, стройный, с прекрасными пушистыми усами. Он произвел на Андерса особенно сильное впечатление. Просил его передать Алексееву, что так как Англия должна была создать свою 4-миллионную армию почти из ничего, то ее заводы и фабрики обременены заказами на себя, и потому просил нас направлять заказы к ним в последнюю очередь, когда уже все другие способы исполнения окажутся невозможными. "Мы охотно исполняем все ваши заказы, смотрим на них, как на свои, - сейчас нет дела нашего и не нашего; но все-таки

[457]

нам естественно в первую очередь думать об английской армии".

Французы произносят фамилии своих соотечественников немецкого происхождения так: Herr - Эр, Oberhauser - Оберозе. При таком произношении никто и не догадывается об истинной транскрипции. Anders - Ander, так его все и называли. Приемная нашего военного агента во Франции графа Игнатьева полна всякого рода коммерсантами, исполняющими наши военные заказы, и представителями наших ведомств; это муравейник.

1 апреля прежде всего будут обсуждаться причины неуспеха мартовской операции. Алексеев сам написал три страницы, затем идут замечания вел. князя Сергея Михайловича, Михальковича, еще другие и собственные Кудрявцева. Последний возмущен страшно. Оказывается, у Плешкова артиллерия была поставлена так, что стрелять могли только 20% батарей, остальные ничего не видели. Но все-таки и они стреляли.

- Да как же вы стреляли?

- А так, просто соблюдая направление...

Сергей Михайлович был также возмущен, что и высказал на минском совещании. Плешков, подобно Рагозе, тоже не объехал войска, не осмотрел позиции. Штаб его был очень мал, люди сбились с ног... Никакого общего руководства, составленного сообразно опыту войны, нет и у наших артиллеристов. Словом, все в развале. Только теперь Кудрявцев понял, почему Ермолаев возмущался самим словом "ножницы"; только теперь ему стало ясно, что эти резатели - ответчики за отсутствие артиллерийской подготовки, что это люди, преступно обреченные на верную смерть. Теперь ему ясно, что ни о каком наступлении нам думать нельзя, а надо скорее и глубже зарыться в землю и бетон и, хоть сидя там, начать изучение тех указаний, без которых нельзя начинать наступление по одному роду оружия. А между тем в массе войсковых частей посланные им еще в январе "Общие указания" до сих пор не получены, валяясь, как я и предвидел, в штабах... Итак, валяется в углах все, что печатается

[458]

и посылается отсюда. Все начальники знают обычную цену всяким печатным "наставлениям", "инструкциям" и т. д. - они сами прибегают к этому средству, когда нужна типографская отписка... С другой стороны, за массой ежедневных дел не всегда есть время начинать изучение. Создается заколдованное кольцо...

В 6 час. вечера 24 марта прибыл в Бердичев Брусилов и 25-го начал принимать фронт. Обед штабных 24-го, когда Иванов сидел с Брусиловым рядом, прошел в каком-то молчании; упорно молчал сам Иванов.

Совещание по конскому вопросу закончилось и сегодня все разъехались. Щербатов и Стахович настроены довольно пессимистически, и, по их мнению, вопрос о пополнении лошадей стоит вовсе не благополучно. Другие члены с этим не согласны, находя, что при общей численности лошадей в России к объявлению войны в 30 000 000 можно было дать армии к началу войны 800 000-1 000 000 и затем пополнят ежегодную убыль в 60%, то есть за два года войны дать еще дважды по 600 000, а всего менее 2 500 000; нетрудно-де дать еще и на третий год и истратить всего 3 миллиона лошадей. Таковы данные кабинетной статистики генерального штаба. Благодаря злоупотреблениям, в отделениях ремонта, например, на Юго-Западном фронте состоит негодных 60% лошадей.

Первая аудиенция Беляева у Шуваева продолжалась всего... четыре минуты. Он уходит. С Лукомским было иначе. Тот спросил, считает ли Шуваев, что он ему нужен. Шуваев ответил, что ничего против него не имеет, но что если сам Лукомский хочет переменить свою службу, то готов ему помочь. Лукомский решил уйти. Говорят, что помощником военного министра будет рыжий Данилов; на должность начальника генерального штаба называют Гулевича.

Оказывается, с гибелью "Португалии" не совсем так, как печатается у нас. Во-первых, недавно французы также атаковали австрийское госпитальное судно, но вовремя скрылись; во-вторых, немецкая подводная лодка видела наш миноносец, который решил прикрыться "Португалией" и потом скрылся; в-третьих, сообщив туркам о том, что будет

[459]

идти госпитальное судно, мы не сообщили об этом германцам, что должны были сделать.

14 марта генерал-квартирмейстер Западного фронта прислал Пустовойтенко донесение начальника штаба 24-го армейского корпуса генерал-майора Вейля, от 26 февраля, о том, что во врачебных и питательных организациях, расположенных в районе корпуса, "устроилось немало евреев", которые оказывают особое внимание своим, чем возмущают христиан. В доказательство приведено несколько фактов. 19 марта Алексеев наложил резолюцию: "Пора прекратить на пагубу дела и интересов России земскому и городскому союзам давать места в своих организациях евреям, ибо дело окончится тем, что придется властно выслать их всех из пределов театра войны". Об этом сегодня написано князю Г. Е. Львову, но в более мягком тоне.

М. С. Попов говорит, что из всех офицеров, служащих в главном управлении военных сообщений, на своем месте только Тихменов и начальники почтово-телеграфной и этапно-транспортной части управления полковники Загю и Бармин; все остальные - самые серые, посредственные, не имеющее никакого понятия о своем деле; разумеется, это не относится к самым младшим. Теперь Попов часто дает свои заключения и вообще по гражданским делам Ставки, подчеркивая этим то, чего генеральный штаб не сознает и доселе: что ни одна большая территориальная военная командная единица не может жить без специального юрисконсульта по массе вопросов гражданского управления. Генеральному штабу это неясно; они учили законоведение, статистику, историю - значит, знают все, что надо и можно знать для гражданского управления занятой территории...

Скринников и Созонов - наши военные юридические полковники поражают своей юридической безграмотностью, Попов просто не верит, что они могут носить знак юридической академии. На степень подготовленности А. А. Лодыженского к управлению гражданской канцелярией указывает

[460]

необходимость со стороны Попова разъяснять ему, например, азбуку управления губернией, что оно ведется не из канцелярии губернатора, а из губернского правления. Вопросы Лодыженского бывают до того смешны, что просто надо поражаться, как мало знает гражданскую жизнь сам Алексеев, если мог утвердить его в должности.

Кудрявцев составил очень резкую записку о последней операции и наговорил таких вещей по адресу артиллеристов, что ждет бури со стороны вел. князя Сергея Михайловича.

Когда в Минске на совещании выяснилась неприглядная картина всей операции, наивный Эверт, обращаясь к присутствующим, спросил их: "Господа, неужели нас ничему не научили 20 месяцев войны?".

Гулевич получил 42-й корпус.

Который раз приезжает генерал-лейтенант Воронин. Вот пластырь, который не отстанет от Ставки, пока его не приклеят куда-нибудь; он командовал 22-й дивизией, потом корпусом, но смещен. Начальником штаба дивизии у него перед объявлением войны был полковник Базаров.

Только немногие вдумывающиеся люди понимают, что война нами выиграна не будет. Может быть, помогут выиграть ее для Согласия союзники, но не мы и не для нас. Наше дело кончено и ясно: мы ничему не научились и потому отстали от противника, учившегося и учащегося каждый день.

Разведывательная работа штабов фронтов и генерального штаба свелась к столь любимым повсюду "сводкам". "Сводка" - это спасательный круг, который надевает на себя начальство разведки, когда наступает момент представления отчета о деятельности за неделю или за месяц. На две трети они составляются по... иностранным газетам. Да другого и не может быть: кто же у нас имел понятие о разведке в мирное время? Кем и где она велась?

На вопрос Попова к офицерам и чиновникам, работающим в этапно-транспортном отделе главного управления военных сообщений, нет ли каких-нибудь руководств, инструкций, указаний и т. д. по этому сложному и очень важном делу,

[461]

они отвечали, что ничего, кроме Положения о полевом управлении, не знают... Начальником этапно-транспортного отделения является статский советник Сергей Алексеевич Строганов, отличающийся грубостью, неотесанностью и департаментской важностью.

Шуваев телеграфировал Алексееву:

Во время японской войны у нас был шпион из старших служащих завода Круппа, сообщавший нашему военному агенту в Берлине о дне и часе каждой отправки орудий японцам, месте погрузки и перегрузки, сроков прохода портов и прочее. За это он получал по 1000 рублей в месяц. Эти сведения наш военный агент своевременно сообщал генеральному штабу - и хоть бы один транспорт был уничтожен! Вот какая была и есть у вас разведка.

На заседании в Париже соединенного военного совета Жилинский вдруг брякнул, что посланные нам итальянцами ружья Гра никуда не годятся и потому они даны молодым солдатам для строевых занятий... Итальянцы возмутились, потребовали не заносить пока этого в протокол, спрашивали, зачем же тогда Россия все время заказывает патроны, и запросили Сазонова Тот сообщил об этом Алексееву. Последний написал на телеграмме министра иностранных дел: "Я ему такого поручения не давал" и послал к Сергею Михайловичу. Тот прибавил: "А я тем паче". Пришлось извиняться за этого услужливого... медведя. Теперь итальянцы просят не

[462]

посылать к ним для ознакомления на фронт Жилинского, если думали это сделать, а прислать другое лицо.

Генерал-адъютант Трепов был командирован царем в Финляндию, а изучив вопрос, пришел совершенно к тем же выводам, что и я: все это раздуто жандармами и Бонч-Бруевичем. Какое трогательное единогласие...

Недавно немцами с цеппелинов сброшена к нам прокламация, повторяющая с маленькой вариацией карикатуру о царе, Вильгельме и Распутине из "Fliegende Blatter", о которой я же писал.

Германия дает Турции 100 000 пленных мусульман, взятых ею на русском и французском фронтах; Турция уже отпустила кредиты на содержание 40 000; первая партия в 400 русских и 5000 марокканцев уже прибыла в Константинополь. Вся турецкая армия сейчас состоит из 54 дивизий, из них 10 по 12 батальонов и 44 по 9 бат. От Германии Турция получила 120 000 русских ружей.

Стали разгружать в Белом море привезенные в январе винтовки: Лебеля - 30 688 штук, Гра - 73 777 и 25 000 осветительных гранат.

Приехал "Илья Муромец" Шидловский.

С образованием морского штаба Верховного главнокомандующего Балтийский флот обособился от VI армии. Результаты налицо: сегодняшние телеграммы Сиверса Алексееву.

[463]

Николай Николаевич просит Алексеева ходатайствовать о производстве в генерал-лейтенанты Болховитинова, оказавшего немалые заслуги по выработке Эрзерумской и предыдущей операций. Это действительно порядочный начальник штаба.

Слухи об уходе Фредерикса и Воейкова крепнут. Называют уже и заместителей: для первого - князя Кочубея, главноуправляющего ведомством уделов; для второго - Княжевича, теперь губернатора, раньше командира Крымского полка.

Читаю сейчас кое-какие основные сочинения по японской кампании; оказывается, они не известны многим нашим офицерам генерального штаба...

Пустовойтенко сообщил Лебедеву, что Алексеев согласен, чтобы 3-батальонные полки не развертывались в 4-батальонные, но просит принять все меры, чтобы дивизии на Западном фронте были доведены до штата.

Пустовойтенко написал генерал-квартирмейстеру генерального штаба, что впредь о каждом иностранном корреспонденте, просящемся на фронт, желательно иметь следующие сведения: 1) подданство, 2) от каких редакций представил письменное удостоверение о своей профессии, 3) кто письменно рекомендует, 4) давно ли находится в России, 5) какими языками владеет, 6) "не проходит ли по контрразведке", 7) мнение министра иностранных дел, что из себя представляет, насколько расположен к державам Согласия, и в частности к России, и насколько желательно допущение в армию, притом в какой степени: возможно шире или на известных условиях, 8) мнение главн. упр. генеральн. штаба о личности и о возможности допущения в действующую армию.

Сегодня утром приехали главнокомандующие фронтами; Брусилов будет вечером. Эверт и Куропаткин пришли в собрание завтракать, с ними Квецинский и Сиверс, а Иванов остался у себя в вагоне, отдав, однако, утром "визит" Алексееву. Это демонстрация. Эверт вошел в зал вместе с Сергеем Михайловичем, у которого был до того. Со мной за столом

[464]

завтракал, адъютант Эверта капитан Некрасов - недалекий человек, можно было бы взять что-нибудь получше; говорит, что расшифровка почерка генерала отнимает у адъютантов много времени. Эверт прост, спокоен, несуетлив, но в нем все-таки так и бьет "я - главнокомандующий". У Куропаткина ясно другое: "терпение, доверие, и я покажу, что заслуживаю вашего внимания". Сиверс - здоровый малый, с рыжими усами, не раз бывавшими в стакане зелена вина. За столом сидели: слева от Алексеева - Куропаткин, справа - Сергей Михайлович, за ним Эверт.

Потери в мартовскую операцию на Западном фронте (II армия) до 90 000 человек! Из них 65 000 раненых; 5000 солдат и 77 офицеров пленных, 5000 убитых не подобраны; остальные убитые. Масса людей с отмороженными ногами (после воды днем люди с мокрым ногами стояли на ночном морозе): на Западном фронте - 112 000 чел., на Северном - 9000. Ужас! На Северном фронте армия - 38 000. С 8 до 14 марта V армия захватила у противника всего 40 квадратных верст.

28 марта в Москве умер генерал от кавалерии Плеве. Накануне он пожелал присоединиться к православию, что совершил священник Богословский. Плеве находился в университетской клинике нервных болезней; он приехал в Москву сразу после увольнения, жил на квартире при штабе Московского военного округа и сразу стал лечить нервы, расшатанные переутомлением. Умер от кровоизлияния в мозг.

Адъютант Квецинского прапорщик Н. А. Масловский говорил, что суета с приказаниями и директивами во время операции шла ужасная; половина отменялась, в другие вводились дополнения и т. д. На фронте винят Плешкова и Сирелиуса. Последний был уже четыре раза устраняем, но какая-то бабушка ему очень ворожит. Он совсем плохо распорядился артиллерией. На фронте вся операция считается кошмарно неудачной. Квецинского хвалят за его искренность, прямоту, порядочность и говорят, что он работает хорошо и очень много: почти всегда до четырех часов ночи, а иногда и позже, как, например, 30 марта - до 8 ч утра без отдыха. Ему некогда читать газеты, поэтому во время ужина

[465]

адъютант читает ему самое интересное. Он не ложится спать раньше 6 часов ночи, часто в 6-6 1/2 - и в половине десятого уже на ногах; днем спит полтора часа Немало времени он тратит на беседу с докладчиками и приезжающими. Гулевич все кончал к 1 1/2 ночи, а этот никак не может. Эверт спит довольно: с 1 1/2-2 часов ночи и еще днем часа три. Он тоже много работает, во все вникает и серьезно относится.

За обедом Иванов тоже не был. К присутствовавшим за завтраком прибавился Шуваев, приехавший в экстренном поезде: вагон-микст и его великолепный, просто редкостный по роскоши вагон, сделанный еще, конечно, для Сухомлинова. Шуваева мы все ждали. Кондзеровский принимал горячее участие в видимой организации этого ожидания. Шуваев вбежал, почти как юноша, и был очень подвижен. Он не изменился, так же любезен и прост со всеми.

Сегодня и вчера Алексеев никого не принимает с текущими делами, готовясь к совещанию.

Все высшие чины встречают сегодня царя в 9 ч 30 мин вечера. Академик князь Б. Б. Голицын с Шидловским на "ты"... Куропаткин и за обедом и после обеда так же чинно и истово принимает наши поклоны, как и утром.

Сегодня высшим чинам роздана секретная Записка по поводу выполнения операции на Юго-Западном фронте в декабре 1915 г. и Северном и Западном в марте 1916 г. Она написана частью Кудрявцевым, частью Борисовым, частью же самим Алексеевым, но и часть Кудрявцева последним сильно выправлена. Борисов выбрал все, что касается VII армии Щербачева в Буковине и IX армии Лечицкого на Стрыпе. Не делая никакой ошибки, Записку должно считать выражением мнений и взглядов Алексеева, и от этого она приобретает особенный интерес и знания. Это первый опыт разбора операций со стороны верховного командования. Не очень-то он приятен Иванову и Курапаткину, но главное - Эверту, Щербачеву, Рагозе и Гурко. Завтра Записка посылается во фронты для раздачи всем начальникам дивизий и командирам корпусов. А какое заблуждение в армии, а отсюда и в печати! Там некоторые считают, что декабрьская и

[466]

особенно мартовская операции дали положительные результаты. В этом сходятся "Речь", "Русское слово", "Новое время" и даже "Русские ведомости".

Привожу наиболее интересные извлечения из Записки.

[467]

(Указав условия выбора такого участка, как-то: удобства наблюдения за падением снарядов, сведения об укреплениях противника, выпуклость в нашу сторону полосы противника, удобства подвоза и удобства маневрирования, Записка продолжает):

[468]

[469]

[470]

[471]

[472]

[473]

[474]

[475]

(Указав на теоретическую сторону этого дела, опять-таки сообразно с опытом французов и с теми указаниями, которые уже неоднократно делались в армии и раньше, Записка продолжает):

[476]

(Сначала идут опять-таки теоретические указания, как и раньше частью заимствованные из брошюры Кудрявцева)

[478]

(Опять теоретические указания)

[480]

В конце второго года войны все это должно быть признано только как смертный приговор всей нашей армии. Иначе понять его нельзя.

[481]