[362]

Завтра царь едет на фронт и 6 декабря свои именины проведет со "своей" гвардией.

П. Думмер уехал в день своего приезда. Ожидаем генерала По.

Нач. штаба Западного фронта генерал М. Ф. Квецинский сообщил Пустовойтенко, что из Лондона прибыла в Варшаву делегация "Дар Англии Польше" во главе с артисткой Л. Б. Яворской, состоящая большей частью из евреев. Делегация имеет негласной целью выяснение "насилий" (кавычки Квецинского, конечно) и "несправедливостей", чинимых русской армией, администрацией и польским обществом над еврейским населением края. Нач. штаба написал на бумаге: "По-моему, такому человеку не следовало бы быть в районе армии, а если и допустить, то под строгим надзором. Деятельность Яворской была вполне враждебной России и армии. Люди, при ней бывшие, могли работать с нею только при единомыслии. Тенденция, пропитавшая насквозь всю деятельность Яворской, рисует вред ее пребывания в районе действий". Благодаря этой резолюции делегация не была допущена в польские районы, еще находящиеся у нас.

Что-то я начинаю сомневаться в уме Алексеева.

Кстати, в июле 1915 г. министр внутр. дел князь Щербатов сообщил, что корреспондент "Нью-Йоркского Времени" адвокат из Чикаго Пиотровский, уроженец Соед. Штатов, польского происхождения, приехал из Америки и просит разрешения отправиться в Варшаву, чтобы ознакомиться на

[363]

Завтра ровно месяц, как уехали наши корреспонденты, и Бюро фактически не существует. Носков ждет рождественского "пособия" (800 р.), после чего хочет уехать в полк, который все еще выбирает. Если Вандам не приедет, значит, я по-прежнему буду без дела, но с необходимостью торчать здесь.

Вот уже два месяца, как по всему нашему фронту замечают, что 30% немецких снарядов не рвутся.

Вчера у Алексеева долго сидел вел. кн. Георгий Михайлович, получавший указания относительно своей миссии в Японию. Он едет не только для поздравления японского микадо, но и для выяснения некоторых вопросов по заключенным нами договорам относительно заготовки японцами разного рода вещей и боевого снаряжения.

Сегодня приехал главный нач. Двинского военного округа генерал Дмитрий Петрович Зуев. У него в округе Виленская, Витебская и часть Псковской губ. Приехал хлопотать об избавлении его от засилья "рыжего" Данилова, который при разделении снабжения Северо-Западного фронта забрал все лучшее для Западного фронта, а Фролову для Северного оставил так мало, что фронта не снабдишь. Теория простая - рви, что можешь, а то и своя часть будет голодать. Законники же Зуевы все ждут, что им поможет какая-то общая власть и чье-то общее руководство... Все, все было забыто в мирное время, ни о чем предатели не подумали - до того ли было с таким правителем в Царском Селе... А если и подумали, то вроде того, как сообразили штаты штабов или способы связи в частях армии и штабах, когда, например, на штаб фронта считали достаточным двух аппаратов Морзе, а на деле пришлось поставить по 10-12 Юза.

[364]

Вчера у нас в собрании обедал граф Татищев - командир корпуса жандармов. Томный взгляд, барская повадка и личная "порядочность" (последнее - по определению Пустовойтенко). Думают, что он скоро сменит министра внутр. дел Хвостова.

На днях - и уже окончательно - уйдет Рузский по фактической болезни. Преемник ему еще не найден - нелегко отыскать при безлюдье да при желании Алексеева, чтобы был человек, а не придворная кукла.

Сегодня на вокзале, когда уезжал царь с наследником, Фредерикс сказал Алексееву: "Государь еще юн, он не понимает, что мальчика не надо брать с собой всегда. Молодость..."

На Балканах сейчас 250 000 сербов и 120 000 союзников. Ю.-Зап. фронт отправил в Сербию 54 000 австрийских винтовок.

М. Д. Бонч-Бруевича из штаба Северного фронта уберут.

Здесь живет со своим управлением попечитель Виленского учебного округа Николай Дмитриевич Чечулин и ежедневно шатается в оперетку или фарс. Видно, дела государственные оставляют времени довольно.

Вдруг совершенно неожиданно вернулся царь: наследник заболел, простуженный на богослужениях и парадах 26 ноября. Пробыв на могилевском вокзале около трех часов, царь не выходил из вагона; Алексеев ездил туда дважды, первый раз с Пустовоитенко; они там и завтракали. Царь отправился в Петроград. А Фредерикс-то, пожалуй, был прав...

На фронте, где жизнь потеряла свою обстановочную сторону, где неумолимому режиссеру повседневной жизни - страсти - нет места, где зато кричит одна страсть - желание жить, хотя бы без руки, хотя бы с ампутированными по колена ногами, - суетное в тыловой жизни свелось к такой примитивности, что самому иногда приходится смеяться незатейливости своих потребностей. Все отлетело, все оставлено

[365]

сзади, все как-то чуждо, непонятно. Припоминаю рассказ об одной молодой, только что приехавшей сестре милосердия. Как ей, бедной, было неловко с тремя кольцами на руке, которые она никак не могла снять из-за временного отека. И надо же было этому отеку совпасть именно с временем приезда ее на работу. Она так конфузилась своих колец, так прятала их под передник и в полотенце, так краснела, если замечала, что в работе забыла о руке, на которую смотрит больной... "Да разве здесь кольцам место! Разве это не ужасно?!" - повторяла она доктору, знавшему причину ее страданий, и, наконец, не выдержала, отправилась в ближайшее местечко, нашла какого-то "ювелира" и велела распилить свои украшения...

В тылу, где жизнь культивирует свою обстановочную сторону, где страсть ведет людей на страшнейшие преступления перед родиной, где кричит не страсть жизни как таковой, а жизни разгульной, жизни упоения неожиданно доставшимся достатком, - там не знают высоких цен, которые не были бы готовы платить за бриллианты, женские туалеты и художественные ненужности будуара и гостиной...

Какой ужас совершается в районе мирной полосы России - ужас ограбления родины, ужас захвата всего, что плохо лежит, ужас спекуляции на нуждах родины, ужас набивания кармана перераспределенным богатством...

Конечно, и до войны каждый знал, что в моменты такого потрясения, как и вообще в моменты серьезных общественных осложнений, всегда находились тысячи людей, делавших себе материальную карьеру на эксплуатировании общей растерянности, нервного подъема и идейного стремления ко благу родины... Все это известно.

Жили ли вы в Петрограде и проходили, например, по 11-й линии Васильевского острова, в Москве ли - и проходили по Мясницкой, в Екатеринославле ли - и проходили по проспекту, в Орле ли - и проходили по Болховской, - вы всегда, подходя, проходя и минуя дом, занимаемый N., вспоминали с гадливым чувством: "Здесь живет негодяй, составивший себе состояние во время японской войны..." И если вы проходили со своими детьми в возрасте, когда они понимают отвлеченный

[366]

интерес родины, вы говорили и им об этом негодяе, как бы пользуясь случаем реализовать свои предыдущие беседы на тему о любви к родине...

А проходя мимо этих домов теперь, вам иногда представляется, что именно сейчас дети этого негодяя, прочитав рассказ о бедствиях японской войны, бегут к отцу, бросаются к нему с приветом и, немного выждав, спрашивают:

- Папа, а что ты делал во время войны?

- Некогда мне, деточки, ступайте, я занят...

Это не тот ответ, который дают английские отцы, нарисованные на плакатах, призывающих в ряды армии:

"Я был в это время в родных рядах и сражался под знаменами Англии..."

Это не тот ответ, который дадут с гордостью исполненного долга тысячи русских отцов, дедов и братьев:

"Мы были в рядах армии и делали, что могли..."

Это не тот ответ, который дадут тысячи русских достойных женщин:

"Мы были сестрами милосердия..."

Минины есть и сейчас, и их много; имена их знают, если не во всей России, то в своих кружках; они не попадут в историю, но они-то именно и создадут безымянную историю святого общественного порыва на помощь родине... Если бы этих Мининых не было, жизнь потеряла бы всякую цену, потому что человек потерял бы всякую веру в самого себя.

Только при наличии Мининых и возможны подделывающиеся под них негодяи, которым еще не придумано нарицательное имя, - его даст история, его узнают наши дети.

И тихим ползком за этими гримирующимися Миниными идет, как саранча, туча людей, которым и грим не нужен. Вчера они были никому не известны, а завтра станут известны своим богатством, которое всегда так располагает к снисходительной оценке его обладателей...

Разнузданность Митек Рубинштейнов и их наглость не знают границ. Им не надо прятаться, они ничего не боятся, потому что ничем не рискуют: вчера они были ничто, сегодня - уже сила.

[367]

Вот сценка с натуры.

В кабинет одного из истинных Мининых - фабриканта, честно предоставившего свой завод на нужды родины и так организовавшего дело, что контроль каждого зарабатываемого им рубля производится без всяких затруднений избранной комиссией, - является господин Б.

- Что вам угодно?

- Инженер Б.

- Пожалуйста, садитесь. Чем могу служить?

- Служить буду я: в этом мой долг. А вам предстоит лишь получить барыши.

- Не совсем вас понимаю...

- Изволите знать К., комиссионера по поставке литья?

- Встречался с ним как-то в конторе у М.

- Он предлагает вам принять заказ на партию литья в 1 500 000 пудов.

- На какой срок и каковы технические условия?

- Это не имеет значения. То и другое по вашему предложению будет принято без возражений.

- Цена?

- Не ниже удвоенной цены вашего соседа.

- Почему удвоенной? Его заработок мне известен, и я мог бы сбросить с него около 20%.

- В этом нет никакой надобности. Гарантия заказа полная, и экономия не представляется желательной... Угодно ли вам принять заказ?

- Нет, на таких условиях не могу, это что-то, близко граничащее...

- Как вам будет угодно. Считаю лишь долгом заявить от имени г-на А., что в течение 1916 года вам не будет сдан ни один заказ.

- Но я их уже имею.

- Они будут оплачены неустойкой и взяты назад. Имею честь кланяться...

Комиссионер вышел и послал с человеком свою карточку, на которой были означены его номер в гостинице и час отъезда из города Возмущенно бросил ее директор в корзину, стукнул кулаком по столу, сказал "Мерзавцы!..." и в раздумье

[368]

зашагал по кабинету. Через две недели он убедился, что комиссионер не прибавил ни одного слова, не оправданного последующими событиями: завод потерял все заказы, получил незначительную неустойку и теперь ищет работу...

Мало того, сосед получил его заказы, переписал все условия на удвоенную цену, отблагодарил Б. 75 000 рублями и преуспевает...

Понятно, почему сказочные обороты делают ювелиры, меховщики, дамские портные - словом, все, кто может внешне облагородить негодяев, достойных виселицы.

По мнению генерала Борисова (кстати, он вовсе не выходит из своей комнаты), теперь каждый день приближает гибель Германии, усиление армии которой сравнительно с нашей выражается-де отношением 1:3. "Сумлеваюсь, штоб"...

Уполномоченные по делам о беженцах получают и тратят бесконтрольно громадные суммы, очень часто сотни тысяч, а то и миллионы. Что там творится, трудно себе представить, особенно в "Северопомощи" слепого Зубчанинова, прозванной "Северонемощь" или "Себепомощь".

Приехал генерал для поручений при штабе Север. фронта Батюшин и пугливо узнавал, что будет со всеми большими чинами штаба, не разгонят ли их.

Сегодня нач. штаба получил от царя телеграмму:

Это на смену Рузскому. Никого другого не нашли. Плеве считается лучшим из командующих армиями. Брусилов пьет, Горбатовский и Леш требуют большого руководительства, остальные, говорят, и совсем не подходят.

Из 1-го и 2-го гвардейских корпусов образован гвардейский отряд и дан-таки... Безобразову. Сейчас идет формирование штабов и пр.

Сегодня нач. штаба Северного фронта генерал Бонч-Бруевич телеграфировал Алексееву:

[369]

Резолюция Алексеева: "Пропустить можно. Опрос учинить можно, а досмотр только при сомнениях. Нет надобности наносить лишнее унижение, если в этом не будет надобности". Зная язык Алексеева и его манеру писать резолюции, можно утверждать, что повторения и неладности этой резолюции свидетельствуют о волнении, в котором он был в то время.

11 ноября за управляющего министерством внутр. дел С. Белецкий написал нач. штаба, что на основании п. 17 ст. 19 правил о военном положении военной власти представлено право высылать отдельных лиц во внутренние губернии под надзор полиции. Министерство внутр. дел назначило для них сначала Томскую, затем Енисейскую и, наконец, Иркутскую губернии. Там скопилось свыше 4000 поднадзорных.

Поэтому Белецкий просил, не признает ли начальник штаба Верховного возможным впредь установить такой порядок: передавать всех высылаемых военной властью гражданской власти с зачислением их за министром

[370]

внутр. дел и сообщать департаменту полиции все сведения, вызвавшие такую меру. Сведения эти будут рассматриваться в спешном порядке особым совещанием, образованным, согласно ст. 34 положения о государственной охране, причем заподозренные в шпионаже и вообще в проступках более серьезного характера будут высылаться совещанием в сибирские губернии на срок до 5 лет, а остальные - на неопределенный срок в избранные ими места жительства, но вне театра военных действий и военного положения. Этот порядок предпочтительнее еще и тем, что первая категория будет сослана на значительный срок, тогда как сейчас при высылке в порядке п. 17 ст. 19 она может возвратиться, как только будет прекращено действие военного положения там, откуда они высланы".

1 декабря Алексеев сообщил главнокомандующим фронтами копию этой бумаги, прибавив, что "вполне разделяет соображения, изложенные сенатором Белецким"...

Письмо Белецкого по ошибке попало в дежурство, а там - к военно-судебным чинам, и они доложили его нач. штаба, помимо генерал-квартирмейстера, не поняв, что предложение "Степана" есть ловкое занесение руки на контрразведку, довольно круто расправляющуюся с массой шпионов департамента полиции и личными агентами охраны Белецкого и К°. Не разобрал этого при докладе и Алексеев. Узнав о деле из телеграммы его на фронты, я настроил полковника Ассановича объяснить им суть дела; он беседовал с фронтами по прямому проводу и просил в их ответах одернуть "Степана". Рузский же еще до этого разговора ответил нач. штаба:

[371]

По-видимому, эта бумага составлена генералом Бонч-Бруевичем.

Таким образом, попытка Белецкого, конечно, не будет иметь успеха, и "Степан" провалится.

Я понял, наконец, что Пустовойтенко не задумывается над участью Бюро печати, Алексееву оно почти совершенно неизвестно, а Носков рад, что может ровно ничего не делать, т. е. пребывать в состоянии, которое он считает единственно естественным и желательным для каждого человека. Сидеть без дела и без твердой надежды на него в ближайшем же будущем я больше не в состоянии и поэтому просил Пустовойтенко дать мне какое-нибудь занятие или откомандировать в полк. Он приказал, чтобы я продолжал непосредственное заведование Бюро, в надежде, что скоро оно так или иначе возродится, а так как этого дела мне мало (его вовсе нет, по-моему), то и включить меня в число офицеров, специально состоящих у нас для дежурства по секретной телеграфной аппаратной, находящейся в нашем же управлении. Им троим действительно очень трудно, а дело очень интересное: оно ставит в курс всего проходящего по телеграфу и дает ценный материал для историка и автора

[372]

дневника... Сегодня я вступил в первое свое суточное дежурство, являясь помощником дежурного по управлению штаб-офицера генерального штаба.

Надежда Алексеева на то, что Иванов сумеет ликвидировать свои неладные отношения к генералу Сергею Сергеевичу Саввичу, не осуществилась, и тот должен уходить как раз накануне операции. Алексеев послал Саввичу дружескую телеграмму, предлагая или Киев, или, если не хочет, один из корпусов, и обещал испросить согласие царя на сохранение за ним всего теперешнего содержания. Саввич ответил сердечной благодарностью и сообщил, что едет в Ставку для личных переговоров, не находя удобным даже шифрованную телеграфную переписку (телеграмму Алексеева я сам шифровал). Нач. штаба рекомендует Иванову генерала Владислава Наполеоновича Клембовского, умного и опытного по нынешней войне, обладающего одним недостатком - "наклонностью к упорному, усидчивому труду", и не советует брать Парского, как человека, не могущего по здоровью выдержать штабной работы.

Указ и рескрипт Рузскому подписаны 6 декабря и посланы ему 7-го с фельдъегерем. Плеве едет в Псков, сдав 7-го армию временно Лисовскому, и ночью будет там.

Рузский предлагал Гулевичу 42-й корпус, но тот отказался, так как корпус в Финляндии и не активен.

Алексеев был очень нервно настроен вчера и сегодня, ожидая традиционного высочайшего приказа, но не для себя, а для Борисова Он представил его в генерал-лейтенанты (считая с отставкой, 18 лет генерал-майор), а производство не прошло. Видя в этом невнимание к своему представлению и, конечно, толкуя его серьезнее, чем может показаться поначалу, Алексеев запросил через Кондзеровского главный штаб, кем и на каком основании его представление не уважено. Разумеется, при такой постановке вопроса сегодня же царю был оттуда представлен дополнительный приказ, и Борисов произведен. Кондзеровскому очень не хотелось этого.

Эмиль Смош - помощник главного австрийского шпиона Вольнера. Елена Стамати и мать ее Евгения Морари -

[373]

австрийские шпионы; их приказано выследить около Румынии и арестовать. Таковы сведения нашего военного агента в Румынии Семенова.

Рузский сегодня подтвердил свой приказ о том, чтобы без его приказания отнюдь не поднимали с мест население, т.е. не создавали беженства.

Сегодня Носков давал мне советы, как разговаривать с С. М. Крупиным, чтобы выставить его в лучшем свете перед Алексеевым. Вспоминаю, как на второй или третий день моего пребывания в Могилеве он советовал мне быть повнимательнее в отношении Шавельского, не гнушаться побывать иногда в церкви, поцеловать ему руку и побеседовать с ним на текущие темы, конечно, не обнаруживая своих политических верований и симпатий.

Сдал в Царское Село следующую телеграмму сербского верховного главнокомандующего наследника-королевича Александра из Скутари от 7 декабря ст. ст.:

[374]

Передавая телеграмму царю на фронт, Алексеев не высказал своего мнения - оно бесполезно: помощь невозможна, и сербы уже погибли... На днях он указал на это совершенно ясно.

Наше наступление на Юго-Западного фронте что-то не предвещает ничего хорошего: у Иванова нет веры в него, что он всячески подчеркивает, ссылаясь на целый ряд неустройств и даже на недостаточную обдуманность этого шага со стороны Алексеева. Очень осложнено довольствие фронта, переданное министерству земледелия и в смысле заготовок почти изъятое из рук интендантства. Закон 7 ноября о том, чтобы не запрещать вывоз продуктов из прилегающих губерний, лишил Иванова и местных уполномоченных министерства земледелия надежды на пополнение запасов фронта. Бестолковщина на железных дорогах, так блестяще руководимых Рожниным и Треповым, еще усиливает отрицательную роль этого закона. Все это Иванов изложил вчера в громадной телеграмме на имя министра земледелия. "Установленные мной нормы запасов иссякли, магазины почти пусты, и судьба армий фронта зависит только от правильности ежедневного подвоза суточного довольствия"... Он просит принять безотлагательно меры к пополнению на 1 января 1916 г. базисных магазинов фронта до нормы 30-дневного запаса, а мяса - на 2 месяца. Чтобы судить, что за цифры нужны ему на эти сроки, приведу их: муки 75 000 пуд., крупы 150 000 пуд., рису 38 000 пуд., томата 23 000 пуд., сухарей 300 000 пуд., овощных консервов 45 000 пуд., сала 200 000 пуд., мясных консервов 12 000 000, порций табаку 31 000 пуд., зернового фуража 6 300 000 пуд., сена 2 100 000 пуд. и соломы 2 100 000 пудов.

Телеграмма Пустовойтенко ген.-квартирмейстеру Зап. фронта Лебедеву:

[375]

Сегодня тихо заснул навеки в полном сознании генерал от артиллерии Павел Алексеевич Салтанов. Человек, имя которого было мало известно широкой публике, хорошо - многим, наглядно - всем военным: оно мелькало в числе членов военного совета, скрепляющего уставы, положения и разнообразные акты военного законодательства.

Родился Салтанов в 1839 году, первоначальное образование получил в 1-м Московском кадетском корпусе, в 1857 г. вышел прапорщиком в лейб-гвардии Финляндский полк, вскоре поступил в Михайловскую артиллерийскую академию, окончил ее блестяще и был оставлен при ней для усовершенствования в химии (1859 г.). В 1860 г. был переведен в гвардейскую артиллерию, в 1861 г. прикомандирован к главному артиллерийскому управлению, а в 1864 г. переведен в канцелярию военного министерства, где и служил до 1899 г., быстро продвигаясь благодаря своим выдающимся умственным способностям и редкой компетентности в каждом поручавшемся ему вопросе. В 1881 г. он был произведен в генерал-майоры, а в 1904 г. - в полные генералы, числясь все время в артиллерии.

Из всего сделанного им надо особенно отметить заведование эмеритальной кассой военного ведомства, которая реформирована

[376]

и приведена в современное положение исключительно его заботами и кропотливым трудом в течение 1899 - 1904 гг. Салтанов был назначен заведовать благотворительным капиталом покойного баронета Виллье, которым и управлял безвозмездно более двадцати пяти лет, всегда сердечно относясь к вдовам и дочерям медицинского персонала, из его рук получавшим пособия. После того он был назначен членом военного совета, где явился одним из деятельных работников.

Военная служба не погасила в нем интереса к науке, особенно к истории, статистике и географии; он был очень давним и преданным членом географического общества, много читал, прекрасно владея иностранными языками, и еще больше беседовал с людьми самых разнообразных профессий и интересов. Таким образом, он всегда, до самого конца своей жизни, был в курсе научной работы привлекавших его областей человеческого знания. Салтанов был гражданин, дорожил своим общественным миросозерцанием и не каменел в принятых раз убеждениях, если жизнь заставляла его сознаваться в их ошибочности. Он говорил об этом просто, как человек научного склада. Его работа в военном совете никогда не афишировалась. Наоборот, не было человека, который бы так мало о ней говорил, часто, впрочем, и по сознанию долга перед службой, имевшей в его лице пример скромности и сдержанности.

Он был воплощением долга перед родиной, которую он любил больше всего на свете, воплощением идеальной, кристальной честности; он был укоризной нескромности при мало-мальски большом уме и выдающемся служебном положении. Он был так же велик духовно, как грандиозен физически. Помню, когда я был маленьким кадетиком и генерал приезжал иногда к нам в корпус к своему сыну, мы все выскакивали смотреть на него откуда-нибудь из-за угла. Громадного роста, очень плотный, могуче сложенный, без неприятной полноты, румяный, русый, с блестящими добрыми глазами и очень приветливой русской улыбкой, этот, тогда еще молодой генерал, был нашим идеалом.

Этот человек умел делать добро! Он искренно старался скрыть свое в нем участие и иногда был очень недоволен, если

[377]

оно обнаруживалось и сопровождалось благодарностью. Вот почему, по отзыву одного его долголетнего сослуживца, многие и до сих пор не знают, что тем или другим в своей жизни обязаны именно Павлу Алексеевичу.

Недурненький штрих из жизни Ставки. Дешифрирование получаемых нами телеграмм - одна из важных обязанностей дежурного офицера Сегодня утром, часов в 8 (а смена бывает в 9) дежурный писарь подает Лескову принесенные из полевой телеграфной конторы шифрованные телеграммы и говорит: "Ваше высокоблагородие, можно отправить назад, сказать, чтобы принесли после 9, - так всегда делают". Вот отношение русского генерального штаба к существу дела Тут все налицо.

На отчаянную телеграмму сербского королевича царь ответил телеграммой, в которой очень много комплиментов Сербии и ее армии, указание на то, что, по его повелению, Сазонов не раз делал и сейчас сделает еще представления союзникам о помощи Сербии, и уверение, что по окончании войны он примет меры к возрождению несчастной страны... То-то легко стало несчастным...

Болезнь наследника скрывали и еще скрывают, хотя он уже здоров. В официальных телеграммах сообщалось, что 6 декабря на богослужении в Царскосельском соборе были царь и царица "с детьми", которые умышленно, против обыкновения, не поименованы. Да и здесь говорили о болезни не всем и не громко.

Приехал генерал Саввич. Наружность человека, все время думающего сделать ее более приятной. Будучи весьма "деятельным" в должности нач. штаба корпуса жандармов, он, конечно, не может заслуживать симпатии.

Алексеев собирается на днях в Бердичев (место расположения штаба Ю.-З. фронта), чтобы самому направить Иванова в развитии и исполнении наступательной операции; видно, что Иванов не сумеет повести дело, между тем Саввича

[378]

уже оттер, а - надо отдать ему справедливость - дело свое он знает.

Царь хочет ехать в гвардейский отряд. Алексеев сообщил, что это вряд ли уже возможно: он двинулся. Какое решение последовало, неизвестно.

Вот телеграмма, которую я шифровал и правил: "Бердичев. Ген-ад. Иванову. Государь император в 9 часов утра 15 декабря прибудет в Волочиск для осмотра гвардейского отряда В этот день нужно подготовить две дивизии, остальные части - на следующий день, если боевая обстановка позволит, что должно быть доложено его величеству на месте. Прошу сообщить,

[379]

можно ли подтянуть последние дивизии тоже к Волочиску или поезду лучше проследовать дальше. Алексеев". Через час мы имели ответ Иванова: "Лучше в один день - часть в Подволочиске, часть в Волочиске; поезду ехать нельзя".

Позднейшая телеграмма нач. штаба Иванову тоже зашифрована мной: "Государь император желает произвести смотр всем дивизиям 15 декабря. Если обстановка потребует отмены, это можно сделать до вечера 13 числа. Кирасирской дивизии отправлены 5-й и 6-й эскадроны; было бы желательно придержать дивизию и дать время сплотить сырой материал".

Царь приедет сюда в 12 ч дня 13-го, а вечером едет на Ю.-З. фронт.

Алексеев советует Янушкевичу заместить какой-то пост на Кавказе генералом Вогаком или Д. П. Зуевым, говоря, что там нужен человек смелый, хитрый, ловкий, которого азиаты не провели бы.

Генерал Щербачев начал операцию и сразу недоволен нерешительностью и сбивчивостью приказаний, передаваемых генерал-квартирмейстером Юго-Западного фронта Дитерихсом.

На Северном фронте и сейчас главным считается, конечно, Риго-Двинский район. Для усиления его артиллерии послано кое-что новое и приказано взять все, что можно, из фронтового тыла, куда в случае надобности можно будет увезти потом с передовых позиций; заказаны в России чугунные бомбы к крепостным пушкам 1877 года, и все будет доставлено на Северный фронт.

Шуваев будет скоро назначен полевым интендантом при Ставке.

Поливанов сообщил Алексееву, что все, нужное Иванову, вероятно, можно будет доставить, кроме сена - его не подвезти.

После заседания Совета министров 11 декабря Горемыкин прислал нач. штаба очень пространную депешу по вопросу о призыве всего мужского населения в Лифляндской губ., в Риге, Рижском, Венденском и Вольмарском уездах. Еще 11 октября последовал именной указ сенату о призыве всех

[380]

оставшихся не призванными ратников ополчения 1-го и 2-го разрядов в Лифляндской губернии; уезды, в которых надлежало производить призыв, и время его предоставлено было определить главнокомандующему фронтом. До сих пор Рузский не считал эту меру своевременной, теперь решил ее осуществить. Горемыкин утверждает, что Бонч-Бруевич объясняет это главным образом желанием выловить таким поголовным призывом все германофильствующие элементы края. Это очень наивно, потому что немало их и в возрасте старше 44 лет, а между тем лифляндцы объясняют такой шаг как месть целой немецкой партии за организацию латышских батальонов. Экономически такое распоряжение грозит краю разорением. Вообще мера эта сулит много серьезных осложнений, и потому Горемыкин просит Алексеева отменить ее.

16 декабря Горемыкин сообщил, что мера уже приводится в действие и призыв назначен на 18 декабря; краю грозит разорение, остановка деятельности всех правительственных учреждений, между тем как все делается для изъятия под видом закона нескольких десятков лиц немецкого происхождения. И опять просил все отменить, освободив учителей, чиновников и т. п.

Иванов дал нагоняй Щербачеву за путаницу в операции. Щербачев обиделся; разъяснение Иванова направлено ему и для сведения Алексееву.

Сейчас в Буковине и Галиции 380-350 тысяч неприятельских сил; к середине января ожидают миллион. В Константинополь все прибывают громадные количества немецких снарядов.

Сегодня у нас завтракал вел. кн. Дмитрий Павлович... Он вошел, когда мы все уже сидели. Алексеев, как и все, встал, но не пошел навстречу, а лишь немного отделился от своего места. Дмитрий Павлович поздоровался кое с кем и, видя, что за ним не бегают, спросил: "А где мне сесть?" - "Вот здесь место, ваше высочество"... Ну, конечно, Алексееву не

[381]

место в тонко воспитанной свите... Князь был очень любезен со священником Шавельским, приходя и уходя целовал его руку, и "мило", хотя и коротко, беседовал с ним. Он близок со светл. кн. Карлом Павловичем Ливеном, старшим лейтенантом военно-морского управления; они собутыльники - родство дальнее, но прочное при дворе и в казармах. Сегодня он едет в Конногвардейский полк, где был и раньше.

Кубанская сотня собственного е. и. в. конвоя отпросилась на позиции, где пробудет 3 месяца, вернется, и тогда пойдет вторая, Терская. Сегодня она ушла; Алексеев провожал на вокзале.

Сегодня у нас обедал нач. штаба корпуса жандармов Никольский, с которым Алексеев был предупредителен.

Теперь мне в дни дежурства по аппаратной приходится обедать и завтракать в первой смене. Так как там нет ни одного генерала, то просто по докладу лакея входят, садятся и начинают есть. Каждый входящий в зал с опозданием встречается диким гиком "у-у-у", что создает тон какого-то кабака. Шум вообще стоит ужасный, и беспорядок царит во всем.

8 декабря генерал Плеве писал нач. штаба, что "двойственную роль играют предприятия, организованные немцами в России под видом "русских акционерных обществ". Среди них особенно выделились своей вредной во всех отношениях деятельностью общества по эксплуатации электричества, Русское общ. Сименс и Гальске, русское общество Сименс-Шукерт, Русское общество Всеобщей Компании Электричества, Русское электрическое общество 1886 г., Русское общество соединенных кабельных заводов. "Служащий во Всеобщей Компании Электричества некто Гроб сносится условными телеграммами через Швейцарию с заведомо подозрительной личностью Фегелли в Берлине". "В Рус. Обществе Сименс-Шукерт служил германский офицер Фридрих Роде, который теперь состоит в одном из штабов германской армии. Роде неоднократно командировался на крупнейшие заводы, вырабатывающее предметы обороны, якобы для установки машин". Резолюция Алексеева: "Председателю Совета министров, воен. и морскому министрам. Чем дольше

[382]

будут существовать эти общества, тем будет хуже. Невзирая на то что комп. "Зингер" переделала себя на американский лад и нашла покровительство в Совете министров, эта фирма - вреднейшее учреждение, приносившее и имеющее приносить много вреда Борьба с этим должна быть самая решительная, иначе будет плохо".

Нач. штаба сообщил Иванову, чтобы в ночь с 13 на 14 декабря он возобновил правильное железнодорожное, телеграфное и почтовое сообщение повсюду, что Ивановым и исполнено. То же самое сообщено и министру иностран. дел с указанием, что впредь в случае прекращения таких сношений ему не надо забывать, что необходимые сношения с иностранными фабриками можно вести через... наши посольства и военных агентов, как и делают немцы, и тогда дело не будет страдать...

11 декабря Ф. Ф. Палицын назначен, по просьбе вел. кн. Николая Николаевича, заведующим укреплениями Кавказского фронта. Сегодня он сообщил Алексееву, что это совершенно неожиданное назначение его удивляет.

Телеграммы из Парижа идут к нам по кабелю в Лондон, оттуда в Александровск, а потом уже по линии. Кабель этот проложен англичанами в сентябре 1914 года.

12 декабря на ст. Сортировочная-Одесса было столкновение воинского поезда. Алексеев отнесся к этому очень резко: "Довольно! Надо произвести немедленное и решительное следствие, найти истинных виновников из ответственных чинов и кончить отдачей под суд и впредь так поступать".

Жилинский ежедневно сообщает о ходе дел на французском фронте бестолковыми шифрованными телеграммами.

Наш румынский военный агент Семенов сообщает всякий непроверенный вздор.

Царь приехал сегодня один в 12 ч и вечером отправился на Юго-Западный фронт.

Шуваев назначен полевым интендантом для общего руководства деятельностью всех интендантских управлений,

[383]

учреждении и заведении, расположенных на европейском театре войны и на Кавказе.

На днях вернулся из командировки генерал-майор Б. М. Петрово-Соловово. У него только манера очень простая, а язычок острый; он держится очень хорошо и независимо.

В "New-York Times" (25 ноября) напечатано "Письмо в редакцию" главного редактора "Свободного слова" Льва Дейча:

Из этих отрывков, пропущенных г-ном Сыромятниковым, явствует, что его заключение ни на чем не основано.

[385]

Царь вернулся в 1 ч 20 мин ночи и остался в вагоне. Телеграмма о его приезде и о том, что Алексееву ввиду позднего времени не надо являться на вокзал с докладом, дана шифром. Вообще место царя вне Ставки всегда скрывается.

На 16 декабря в России было свободных мест в госпиталях и лазаретах для раненых:

[386]

Это показывает, как давно не было боев и сколько теперь можно уложить при благосклонном содействии русского генерального штаба...

Приведу список начальства по армиям на сегодняшний день:

[387]

На Кавказ через Архангельск скоро доставят 39 000 винтовок Лебеля и 13 000 000 патронов.

Наш инженер-полковник Мефодий Николаевич Ермолаев, ознакомившись в Бельгии с производством искусственных затоплений немецких позиций, предлагает просить бельгийского короля командировать на Северный фронт его инженеров для устройства того же самого теперь у нас, надеясь, что король будет рад, если попросит сам царь.

Чтобы судить о численности нашей армии, можно считать очень ценными данные Шуваева, сообщенные сегодня нач. штаба относительно количества теплых вещей, отпущенных Северо-Западному фронту и VI армии (в тысячах):

Начальник 5-й Донской казачьей дивизии Сергей Петрович Ванновский узнал о возвращении своей дивизии из

[388]

Могилева на фронт от... местных евреев. Как и некоторые другие, она была снята с фронта, чтобы облегчить решение вопроса о доставке фуража на позиции, разгрузив таким образом фронт от лошадей. В штабе армии производится следствие, как это могло случиться. Кстати, Ванновский очень энергичный, сменил за короткое время 11 командиров полков, добиваясь, чтобы были брошены "казачьи" взгляды на экономию в фураже, поступавшую в карманы сотников.

Сегодня царь получил очередной оперативный доклад-телеграмму нач. штаба в Бахмаче, через который проезжал днем. Для принятия этого, как всегда весьма секретного, доклада в Бахмач был отправлен от нас подполковник Андерс, которому при мне и передали его по специально установленному прямому проводу.

Вел. кн. Николай Николаевич просил Алексеева ходатайствовать о назначении командиром экспедиционного отряда в Персию не генерала Шарпантье, а другого; на место начальника дивизии (Шарпантье) - кн. Белосельского-Белозерского, а Шарпантье как малопригодного, но заслужившего внимание, зачислить в резерв чинов Кавказской армии.

Большинство немецких тяжелых снарядов не рвется, наших не взрывается до 20%.

Ох, удастся ли наш план теперешнего наступления на Ю.-З. фронте... Немцы все узнали заранее и везде, по-видимому, приготовились. Долго собирались - внезапность исчезла, план выработан неполно из-за несвоевременного конфликта Иванова с Саввичем. Вопреки ожиданию, войска идут в бой недурно.

На место Саввича назначен Клембовский, на место Плеве - Гурко; Саввич получил корпус.

Наконец Борисов был на завтраке у царя, чтобы представиться по случаю производства.

Приехал вел. кн. Сергей Михайлович. Какой он обезьянообразный рамоли, желто-черный, сухой, сгорбленный, с палкой.

Иванов донес, что 17-го начинается атака VII армии; поддерживать будет XI армия, время удара - по усмотрению ее командующего. Задача пустячная: "разбить живую силу неприятеля

[389]

и стремиться отбросить его на север"... Совсем как на дивизионных тактических задачах в офицерских собраниях мирного времени.

Сегодня к Алексееву приезжал товарищ министра внутр. дел С. Белецкий - типичная консисторская фигура; говорил, что настроение в стране очень неспокойное, революционное.

В. кн. Николай Николаевич телеграфировал царю, что сегодня им установлена радиотелеграфная связь Тифлиса с английскими войсками в Месопотамии, и, пользуясь ею, командующий армией сэр Джон Никсон шлет русской армии и государю наилучшие пожелания славных побед.

За назначением начальника 8-й Сибирской дивизии командующим корпусом его место занял сегодня свиты ген.-майор В. Ф. Джунковский, который так и пребывает в строю в роли бригадного командира, вспоминая свои недавние дни в должности товарища министра и командира корпуса жандармов.

Курьезная телеграмма пришла из Киева:

Офицеры генерального штаба, назначенные в Ставку с началом войны, совершенно не представляли, как сложится их служба здесь, и обзавелись лошадьми, смазными сапогами и пр. Конечно, ничего этого не понадобилось. Это очень характерно и свидетельствует о непонимании функций штаба Верховного со стороны людей, которые и являются творцами войсковой организации.

Тяжелое впечатление производит телеграмма агента из Солуни:

В "Pester Lloyd" (5 дек.) большая статья "Стана и Милица". Воспроизвожу ее как любопытный отголосок немецкого

[390]

общественного мнения.

[391]

Газета выводит из этих писем, что уже в 1889-1890 гг. черногорская княжеская семья, может быть, при содействии Петра Карагеоргиевича, ее близкого родственника, составила своего рода заговор. Пользуясь бесспорной красотой черногорских принцесс, Негоши и Карагеоргиевичи "сделали карьеру, создали при петроградском дворе свою могущественную партию, неразрывным образом сплотили между собой интересы Белграда, Петрограда и Цетине... Сербско-черногорским принцессам, которых герцог Лейхтенбергский шутливо прозвал "черногорскими пауками", удалось в течение долгих лет ценой неимоверных усилий опутать, точно паутиной, многих... Эти пауки довели в 1914 году дело до ужаснейшей войны, надеясь при помощи ее достигнуть высших степеней славы и могущества. Однако же сорвалось: великокняжеская партия в ссылке. Петр Карагеоргиевич, возведенный путем настойчивых интриг на престол, опять скитается на чужбине без приюта и пристанища... В самом Цетинье страх и трепет властно воцарились. Ну, а что же происходит в Риме? Какова судьба третьей черногорской принцессы? На этот вопрос еще не успела ответить история".

Вчера в 10 ч вечера царь поехал на Западный фронт. Передавали сегодня телеграмму-доклад в Минск.

Интересная деталь для характеристики коменданта Осовецкой крепости Николая Александровича Бржозовского. В феврале к нему явился в качестве парламентера прусский офицер и заявил, что так как крепость будет взята во всяком случае, то за немедленную ее сдачу немцы предлагают коменданту 500 000 марок, что равняется просто части экономии на стоимости еще не выпущенных ими снарядов. Офицер очень рекомендовал Бржозовскому принять предложение, ведь все равно крепость никак не выдержит больше 48 часов. "Останьтесь у нас 48 часов и, если крепость не будет взята вашими избавителями, вы будете повешены, а если будет взята - расстреляны". Крепость выстояла после того еще многие месяцы... Бржозовский пользовался редкой любовью со стороны солдат и офицеров. По Осовцу было выпущено 200 000 снарядов. Перед уходом мы все сожгли и разрушили.

В законе не предусмотрены офицеры, добровольно возвращающиеся из плена. Поэтому теперь не знают, что с ними делать, и они нигде не могут найти себе места. Отчасти это понятно: было уже немало случаев, когда такие господа оказывались шпионами.

Всякой артиллерии у немцев больше, чем у нас; мы хорошо знали это до войны.

Наши потери за первые два дня незначительного наступления на Юго-Западного фронте 17 и 18 декабря в одной VII армии:

За 16-18 декабря в VII армии погибли 152 офицера и 11 027 нижних чинов. Наступление шло колоннами по

[393]

16 шеренг... Надо иметь в виду, что в армии есть немало корпусов, число штыков в которых уже не превышает 15 000.

Алексеев писал Иванову, что понесенные потери не стоят полученных результатов, что надо обратить особое внимание на артиллерийскую подготовку всякой атаки, стянуть инженерные средства... Сегодня же он дал телеграмму Клембовскому, сказав, что, как и раньше, продолжает думать, что на наше наступление немцы ответят контрманевром в районе Тарнополь - Збараж, и потому надо ответить ударом во фланг с линии Вишневец, может быть, Кременц - Збараж; он очень просит подготовить выполнение этого плана и привлечь к разработке штаб гвардейского отряда (где никто и в ус себе не дует, имея во главе... Безобразова).

Шварцу предлагали строительство ревельский крепости, вместо генерала Щеглова; он отказался.

Тактика современного боя была новостью для нашей армии. Приказы всех командующих и главнокомандующих изобилуют указаниями этого рода и поражают своей азбучностью. Вообще если наши приказы попадались в руки противника (а это так и было), то он должен был думать, что имеет дело с армией, только что одетой и впервые поставленной под ружье.

Приведу несколько приказов без всякого особенного подбора.

Телеграмма главнокомандующего Юго-Западным фронтом Иванова командующему IV армией от 19 ноября 1914 г.:

[395]

Из приказа по X армии от 20 декабря 1914 г.:

Из приказа по VIII армии от 26 августа 1915 г.:

[396]

Командующей IV армией формулировал это короче:

[397]

Разумеется, такие глубокие недуги не лечатся приказом отказаться от них; они в крови и в природе нашего воспитания. Нужны годы новой работы, нужны новые основания ее, нужны твердость проведения этих оснований и сила и устойчивость всей системы управления для этой твердости, чтобы сделать ненужными все подобные приказы. Тогда войскам не придется прятать для безопасности свои знамена в обозе (приказ по III армии от 19 августа 1915 г.), а командирам крупных единиц - нескончаемо повторять в приказах азбуку боя, известную всем унтер-офицерам из порядочной учебной команды.

В ряду наших серьезных боевых недочетов нужно указать еще на два: на неумение поддерживать боевой разведкой соприкосновение с противником и на отсутствие связи между своими частями. Вот где причина прорывов, окружений, "мешков", жертв десятками тысяч и тысячами пленных в один раз.

И как раз через день, 9 августа, Верховный повелел IV армии: "Закончив подготовку и осенив себя крестным знамением, перейти в спокойное, но решительное наступление... С Богом вперед!..." Разумеется, результаты были такие, каких и следовало ожидать.

В приказе по IV армии от 13 декабря 1914 г. читаем:

[399]

Немудрено, что при наличии таких боевых "привычек" наши войска часто шли совершенно вслепую.

3 октября 1914 г. главнокомандующий Северо-Западным фронтом Рузский объявлял:

[399]

[400]

После этого совершенно азбучного приказа, который позаимствован просто из устава полевой службы, известного порядочному взводному командиру, в приказе по той же армии от 22 октября 1914 г. находим весьма типичное судебное дело.

[401]

Разумеется, все указанные чины понесли соответствующие наказания, а дело не подвинулось ни на йоту - связь надо уметь поддерживать, а учиться этому в бою уже поздно...

Очень интересны сведения о мерах борьбы союзников четверного согласия с немецкими подводными лодками. Американский инженер Дюбилье устроил французскому и английскому флоту особые приборы для обнаруживания присутствия подводной лодки. Это молодой человек, но уже достаточно зарекомендовавший себя в области телефонирования и беспроволочного телеграфирования. Прибор его представляет небольшой инструмент, весящий не более полуфунта и имеющий в диаметре около 2 1/2 дюйма; по виду он похож на телефонный микрофон в никелевой оболочке. Прибор улавливает и отмечает самые слабые звуковые волны. Для того чтобы обнаружить присутствие подводной лодки, он сообщен посредством

[402]

электрической проводки со специально устроенной водонепроницаемой коробочкой, опущенной в воду у самого берега, и соединяется с другим, служащим для усиления в 20 000 раз звуковых волн. Изобретатель был в помещении беспроволочного телеграфа на форте в Шербурге и прислушивался к отмечаемым на приборе звуковым волнам, получаемым от движения германских подводных лодок. Сначала трудно было различать, какие волны проявлялись от этих колебаний и какие - от других звуков. Определили длину звуковой волны подводной лодки, и она оказалась равной 175 колебаниям на один дюйм; суда других типов дают иные волны. Дальнейшая задача состояла в том, чтобы на приборе отмечались только волны от подводных лодок. Это скоро удалось, и их выделили из массы других звуков. Затем к прибору приспособили трубу, и подводные лодки, двигаясь, стали проявлять известные, характерные звуки, которые впоследствии ясно отличали. Определение местонахождения подводной лодки было еще делом сравнительно легким. Для этого вдоль берега были установлены две станции с приборами, одна от другой на расстоянии 3 мили. При появлении лодки в данном районе обе станции начинают одновременно отмечать ее присутствие. Немного поворачивая из стороны в сторону диски звукоприемных приборов, как это делают с прожектором, находят, наконец, то направление, по которому звуки доходят более отчетливо, и это положение дисков и определит направление подводной лодки. Скрещивание этих линии на карте, разделенной на квадраты, определит место лодки. Прождав затем несколько минут, делают второе наблюдение, и тогда можно увидеть, куда лодка направляется и с какой скоростью она движется. После этого дают знать истребителям или сторожевым моторным лодкам, что неприятельская подводная лодка находится в таком-то квадрате и идет с такой-то скоростью. Такая телеграмма сама по себе уже представляет решение участи лодки. Если последняя вынырнет из воды в то время, когда враг будет около нее, то, естественно, она будет стараться уйти, и все, что она может в таких случаях сделать, это попробовать снова нырнуть, прежде чем истребитель приблизится

[403]

к ней на расстояние выстрела; тут она должна опуститься на самое дно и лежать там неподвижно до глубокой ночи. Когда лодка не шевелится, на аппарате никаких звуковых волн не отмечается.

Но подводная лодка не находится в безопасности и под водой: как только истребитель будет извещен со станции по беспроволочному телеграфу о ее местонахождении, он подходит к указанному месту и, находясь все время в связи со станцией, передвигается за лодкой. Если же она в это время случайно вынырнет на поверхность, то почти всегда попадет под выстрелы истребителя. На опускание подводной лодке требуется несколько минут, но надо помнить, что лодка под водой не знает, что за ней гоняются. Против подводных лодок обыкновенно употребляют однодюймовые скорострельные пушки, и стоит только раз попасть в корпус лодки, как уже достаточно, чтобы листы ее обшивки дали трещину или разошлись по швам. Таким образом была нарушена блокада фон Тирпица; английские быстроходные моторные лодки удачно потопили массу немецких подводных лодок. Моторные лодки имели колоссальный успех. Они стоят дешево, но в то же время замечательно удачно отражают немецкие попытки при нападениях на прибрежные местности. Каждая моторная лодка вооружена однодюймовой скорострельной пушкой и снабжена беспроволочным телеграфным аппаратом. В этом отношении они мало уступают истребителям. Многие из этих 35-узловых лодок строились в Соединенных Штатах.

Летчики на аэропланах усматривали под водой подводные лодки совершенно так же, как это на лету делает морская чайка, высматривая сельдь. Англичане заграждают свои рейды стальными сетями, протягивая их поперек фарватера Английского канала. Сети растянуты от Фолкстона к Булони, также между Дувром и Кале и еще во многих других местах. Само собой разумеется, что местами оставлены свободные проходы, которые, однако, очень тщательно охраняются. Теперь уже ни одна немецкая подводная лодка не пройдет по каналу, разве если нырнет ниже сетей; им приходится идти на север и обходить вокруг всей Шотландии для проникновения в Ирландское

[404]

море. Некоторые лодки уже и совершили такое плавание и, надо заметить, довольно успешно. Подводные заграждения погубили уже немало неприятельских подводных лодок. С буйков свешиваются вниз, до известной глубины, горизонтальные старые рельсы, о которые лодки, как совершенно слепые, разбиваются на части. Бдительность французских и английских моряков с аэропланов, истребителей и моторных лодок заставила немцев пробираться почти по дну канала, и ввиду этого рельсовые заграждения заслужили очень высокую оценку. Когда сети были только введены в употребление, очень много неприятельских подводных лодок погибло, попадая своими винтами в петли сетей.

Сегодняшняя телеграмма Иванова министру земледелия Алексееву и военному министру:

[405]

[406]

Иванов упорно продолжает доказывать тяжелое положение армий в смысле продовольствия. Даже принимая во внимание его постоянную манеру немного запугивать и хитрость, с которой он, как хозяйственный мужичок, кое-что все-таки припас, положение действительно очень серьезно. Маврин вполне поддержал Иванова длинной телеграммой.

[407]

На Северном фронте сформирован партизанский отряд поручика Пунина из 5 эскадронов и артиллерийского отделения. Пунин просит права командира отдельной части, право награждения чинов с утверждением впоследствии наград штабом армии, которой отряд будет придан, и присвоения ему звания "атамана отряда". Плеве поддерживает все три просьбы. Нач. штаба донес царю, что полагал бы удовлетворить первую и третью, "принимая во внимание характер будущей деятельности отряда, его полную оторванность от своих войск и прямых начальников и необходимость создать в лице начальника отряда сильную власть для поддержания железной дисциплины". Сегодня царь ответил согласием и кстати сообщил, что остался очень доволен двумя осмотренными армиями Западного фронта (V и XII).

Министр иностранных дел Сазонов энергично отстаивает необходимость оставления в Персии посланника Н. С. Эттера. Письмо Янушкевича о необходимости его сменить доложено царю; последний отложил решение вопроса до личного разговора с Сазоновым, что и последует в ближайшие дни. Обо всем этом нач. штаба телеграфировал Янушкевичу вчера.

"Дежурный офицер прапорщик Каминский просит сказать, где расположена Ставка, указать город, так как нужно туда командировать с пакетом, для чего необходимо дать ему на железную дорогу предложение, где необходимо указать город, а не штаб", - подлинная просьба офицера штаба Одесского (конечно!) военного округа... А кому не надо, все знают и в печати косвенно сообщают, что Ставка в Могилеве.

Шуваев сегодня благодарил нач. штаба по телеграфу за назначение главным полевым интендантом и просил дать ему четыре дня для устройства своих дел. Алексеев приходил в аппаратную для разговора, несмотря на то что у него в кабинете же можно сделать переключение и разговаривать, никуда не выходя. Но он не хочет создавать хлопот для других из-за маленького своего удобства на 10 минут.

[408]

У него сегодня долго сидел оренбургский архиерей Мефодий.

Носков говорил о полке; пока Пустовойтенко решил не выпускать его из штаба... Его псевдоним в "Вечернем времени" - Я.

Полковник Вандам отказался от перевода в Ставку, прислав длинное письмо.

Иностранным газетам нейтральных стран заплатили 30 000 руб. и видят, что деньги брошены зря. Печать оказалась хитрее Янушкевича и Данилова.

И. д. военного агента в Дании полковник Потоцкий сообщил 8 декабря генерал-квартирмейстеру генерального штаба:

[409]

В ответ на продолжающиеся жалобы Иванова на неподвоз продовольствия нач. штаба сообщил сегодня, что делается все возможное. Надо знать, что на Юго-Западном фронте стояло на колесах свыше 4000 груженных продуктами вагонов, а благодаря этому ощущается недостаток порожних вагонов в Донецком бассейне под нагрузку топлива, почему в свою очередь Брянский завод, занятый срочными военными изготовлениями, сократил производство еще на одну доменную печь. "Непрерывно связанные железные дороги, - заканчивает Алексеев, - представляют один громадный организм, и всякая излишняя самостоятельность отдельного органа, заботящегося только о своих интересах, отражается неблагоприятно на интересах общих, почему и не может быть допускаема и, скажу прямо, не будет допущена"...

[410]

Потери VII армии за 20 и 21 декабря:

Всего - 86 офицеров и 6831 нижний чин.

Алексеев сообщил Иванову шифрованной телеграммой, что царь желает, чтобы в основе всех соображений по выбору района для расположения гвардейского отряда лежала главным образом активная цель, а предположения по отбиванию контрманевра противника должны иметь подчиненное значение.

Командующему V армией Гурко приказано держать один корпус в Режице. Он предлагает иное, хочет войти в переговоры и доносит Алексееву, что думает по этому поводу. Нач. штаба ответил: "Думаю, что выработка плана должна вестись не переговорами и соглашениями, а указаниями штаба фронта; это его работа. Соглашение с левым соседом установит мой штаб".

Вдова члена Государственной Думы подполковника Звегинцева, причисленного к генеральному штабу, подала прошение Алексееву о переводе его в генеральный штаб и производстве в полковники в день смерти, чтобы таким образом получать большую пенсию, - дела ее очень расстроены. Алексеев сочувствует.

Вот образцы того, как Рузский популяризирует себя в ущерб истине; все сказанное о нем - совершенный вздор, правда - только взятое мной курсивом.

[411]

Берлинский корреспондент "Pester Lloyd" (23 дек.) сообщает, что уход генерала Рузского вызван реакционерами и Горемыкиным. По сведениям стокгольмского корреспондента газ. "Berliner Lokal-Anzeiger", генерал Рузский и И. Л. Горемыкин были на аудиенции у царя. Речь шла об угрожающем настроении, царящем в столице. Г-н Горемыкин спросил Рузского, прикажет ли он стрелять, если будут беспорядки. Генерал ответил отрицательно. На вопрос царя, почему, Рузский сказал: "Потому что солдаты откажутся стрелять". Ответ генерала был использован Горемыкиным для инсинуаций. Этот инцидент безусловно подтверждается; он обсуждался 6 декабря в русском посольстве в Стокгольме".

[412]

Сегодня царь отправился из Минска в Царское Село.

"Новое время" окончательно продалось банкам; из них большое участие в создании консорциума принял "Русско-французский", представителем которого состоит городской делец Д. И. Демкин, а за его спиной фактически Митька Рубинштейн... Семейная драма с выстрелами А. А. Суворина - дело домашнее, но владычество в болоте-газете грязных банковских рук - дело общественное.

Генерал-квартирмейстер Северного фронта генерал Бредов обратил внимание Пустовойтенко на то, о чем Алексеев и написал Горемыкину, а именно - что в письмах в армию наблюдаются жалобы родных на тяжелое экономическое положение в некоторых городах и районах, вызываемое все возрастающей дороговизной предметов первой необходимости и недостатком разного рода припасов. Кроме цензуры писем, Алексеев полагает, что для борьбы с распространением среди армии таких сведений, которые заставляют многих, слабейших духом, желать скорейшего заключения мира, необходима неотложная энергичная борьба внутри страны с самими явлениями, служащими причиной появления нежелательных сведений, передаваемых в газетах, письмах и устно, а также широкое оповещение в печати о всех принятых в этом направлении мерах правительства и общественных организаций. При этом Алексеев просил Председателя Совета министров уведомить о его заключении по данному вопросу. Такие же письма написаны Поливанову и министру внутр. дел Хвостову, но их мнения не спрашивались, а просто говорится о принятии мер.

Чтобы судить о росте цен, дам несколько сравнительных цифр декабря 1914-го и настоящего года по Петербургу:

[413]

Вчера, уезжая с Западного фронта, царь пожаловал Эверту генерал-адъютанта. А Алексееву все ничего... В своей ответной на его поздравление телеграмме Эверт благодарит нач. штаба за "братскую помощь". Сказал ли, однако, он это царю...

Потери в VII армии за 22 декабря: 4 офицера и 477 н. чинов.

Сегодня Пустовойтенко позвал меня и Ассановича и сказал ему, чтобы он при моем содействии взял на себя Бюро печати, прибавив, что готов принять мой упрек, что первая попытка не удалась по вине самого штаба, и надеется, что теперь дело пойдет иначе. Озабоченный Ассанович со мной еще не беседовал.

До войны иностранная печать ведалась в разведывательном отделении управления генерального штаба, потому что именно для разведки и была там; каждый офицер и ведал ею и разведкой в порученном его делопроизводству государстве: Скалон - в Германии; Андерс был помощником по Франции, Испании, Португалии, Бельгии и Голландии; Самойло - в Австрии.

Теперь наш штаб подкупает печать только в нейтральных странах. Плата вздорная: например одна бухарестская газета просила дать ей единовременно 3000 франков и, получив, стала писать в пользу России и нашего "военного агента Семенова, которого раньше ругала. Печать дружественных держав не получает ничего.

Офицеры разведывательного отделения управления генерального штаба переодевались, гримировались и разъезжали для различных свиданий по мелким станциям, а иногда днями проводили время на своих конспиративных квартирах, где принимали разного рода агентов и шпионов. Теперь то же самое продолжается в разведывательных отделениях фронтов. Сношения с жандармами и полицией тыла лежат также на них.

Из доклада старшего адъютанта разведывательного отделения штаба II армии ген. штаба капитана Ковалевского от 5 ноября этого года видно, что и это дело, специально порученное

[414]

в мирное время генеральному штабу и только им и разрабатываемое, тоже велось так, что в кампанию мы вышли неподготовленными.

Откровенный капитан предлагает сосредоточить всю разведку в Ставке, немедленно собрать комиссию, выработать наставление и инструкции, иметь в Ставке список всех без исключения резидентов и только по получении от нее справки о нем, давать ему работу. Наивный человек, он думал, что этот вопрос вызовет здесь хоть одно немедленное распоряжение.

[415]

Генерал-квартирмейстер прочел, пометил: "Полк. Ассановичу", и на этом все кончилось... Впрочем, не совсем: через полтора месяца бумага попала ко мне для подшитая к "весьма секретному" делу, но и то только потому, что я сам хотел ознакомиться с ней и настойчиво предложил свои услуги в качестве подшивателя...

Знаю из документов, что на Северном фронте по разведке работают: Вильгельм Вильгельмович Швамберг - псевдоним Швейцарец, художник из Варшавы Владимир Леопольдович Мазуркевич, инженер В. П. Залесский (работает и для Ставки) и А. Френкель.

Приведу здесь же полученную позже докладную записку штабс-капитана И. В. Мусиенко, прикомандированного к Одесскому кадетскому корпусу, от 2 января 1916 г.:

До декабря нынешнего года работа главного управления генерального штаба по разведке в области заграничной агентуры

[416]

была очень слаба и совершенно бессистемна Оно почти совсем выпустило дело из рук, поэтому-то теперь Алексеев и приказал заняться им и не давать монополии Огенквару (сокращенное название сего классического учреждения). На фронтах же все еще идет в полный разброд. Там такой хаос, что шпион времени Николая I старик Липранди в ужасе опять лег бы в гроб.

Кстати, на одной жалобе какого-то агента на другого с обвинением его в мошенничестве Алексеев положил резолюцию: "С чистыми руками этим и не занимаются".

Настоящие предатели страны - руководители генерального штаба до и во время войны; вот кого надо судить и всенародно казнить.

Английский корреспондент Вильтон отлично говорит по-русски, почти без всякого акцента.

В ночь с 24 на 25 декабря Алексееву принесли телеграмму:

[417]

Маврин донес ночью: "Сосредоточение армий Юго-Западного фронта начато при полном отсутствии запасов на местах нового их расположения. Недополучено против норм с дорог юго-восточн. района 3164 вагона. Пришлось собирать все от местных уполномоченных министерства земледелия мелкими партиями, так что учет принимающего интендантства делается почти невозможным"... Очевидно, дано после обнаружения лихорадочного расхищения.

Плеве донес, что на Северном фроне новых сапог не хватает на два месяца, они не очень хорошего качества, маломерные; не удовлетворены требования V и XII армий на 212 000 пар; на днях дано 60 000 пар и вскоре обещают из Владивостока 50 000, но это только половина необходимого.

Сапоги сейчас стоят бешеных денег, в армии их нет, в стране нет кожи. А вот, как она береглась:

[418]

Дело снабжения, переданное с мобилизацией армии в руки главных его начальников на фронтах - генералов, никогда раньше не ведавших никакими хозяйственными вопросами, конечно, оказалось не на "должной высоте". Вообще тыл, которым они начальствовали, еще раз показал, к чему готовят академия генерального штаба и канцелярии. Войсковые части, понимая, что солдат прежде всего должен быть сыт, одет и обут, и не доверяя отечественному порядку вообще, с одной стороны, а с другой, представляя себе военное время как период полной безотчетности и бесконтрольности, могли уже окончательно сбить с толку тех неопытных руководителей, создавая у себя непомерные запасы, которые и приходилось часто отдавать врагу из-за невозможности вовремя вывезти.

Чтобы видеть более полную картину тылового развала после трех месяцев войны, приведу приказ главнокомандующего Юго-Западного фронтом от 17 октября 1914 г. Он длинен, но весьма поучителен.

[419]

[420]

[421]

[422]

Захватываемое войсками исчезало... Наивных людей, считающих это собственностью России, еще очень мало...

Свое захватывалось, как и чужое.

[423]

5 декабря 1914 г. Верховный, наконец, не выдержал. Секретный приказ его был потрясающ, грозен, но... он был издан в стране слепых и глухих.

[424]

[425]

31 декабря 1914 г. командующий IV армией объявил:

[426]

2 мая 1915 г. главнокомандующий Северо-Западным фронтом Алексеев объявил, что в феврале на фронт прибыло 11 000 пудов мороженого мяса, но употреблено было всего 1000 пудов, а 10 000 были признаны негодными и уничтожены.

"Битое мясо" значило для войск отсутствие "экономии" на фураже для скота и на весе, точно так как кавалерия и

[427]

обозы не любят интендантского фуража, а предпочитают покупать его "хозяйственным" способом...

Беспечность царит во всем. Вот деталь, очень характерная для нас, никогда не умеющих подняться до уровня понимания интересов общего дела; из приказов по многим армиям видно, что укупорочные ящики для снарядов и патронов и мешки для продуктов, стоившие уже через год войны громадных денег, никогда не возвращаются, а идут на дрова, кровати и т. п. В результате - задержка в пополнении самыми необходимыми предметами, которые... не во что укладывать.

В заключение приведу приказ Верховного, изданный как раз в день принятия царем командования всеми армиями:

[428]

Таково было начало деятельности Николая II в новой для него должности...

Из письма подполковника А. Немировича-Данченко к баронессе А. И. Корф от 1 октября 1914 г. (надо сказать, что он ездил с каким-то великим князем во II, IV и V армии Юго-Западного фронта благодарить войска от имени государя):

[429]

Разумеется, подполковник мог бы и вовсе не посвящать баронессу в эти военные детали, помня приказ о сдержанности, но факты остаются фактами.

Скоро в Ставке будет образовано управление полевого генерал-инспектора артиллерии с вел. кн. Сергеем Михайловичем во главе, для чего он сюда недавно и приезжал. Такие управления, как его, главного полевого интенданта и т. д., диктуются жизнью армии в продолжительную войну. Сам Алексеев не может сделать все, и с другой стороны - до образования особых управлений этими частями ведало уж совершенно неспособное и не знающее дела наше анекдотическое дежурство, где, например, интендантством распоряжался подполковник ген. штаба А. Н. Гаслер, артиллерией - подполковник Г. Я. Седов и т. д. Все это еще и еще раз указывает на полную неразработанность в мирное время плана управления воюющей армией. Руководители центральных органов военного ведомства заслужили поголовное предание беспощадному суду, но разве мы способны на такие ампутации...

Начальник управления путей сообщения в главном управлении военных сообщений коллеж, сов. Герман Оттович Паукер, сын бывшего министра, занимая генеральское место, символизируемое им не присвоенными ему погонами,

[430]

ласкается все около генералов и, видимо, очень горд своим положением. Кондзеровский с ним в полуприятельских-полупокровительственных отношениях.

Воейков систематически устраняет от царя всех, кто хоть отдаленно может быть или влиятельным человеком, или его конкурентом на пост министра двора Начальника военно-походной канцелярии князя В. Н. Орлова он "устроил" на Кавказ к Николаю Николаевичу за то, что тот советовал царю не принимать верховного командования; флигель-адъютантов Н. П. Саблина - в командиры гвардейского флотского экипажа, А. А. Дрентельна - командиром Преображенского полка, для чего графа Н. Н. Игнатьева еще раньше надо было "устроить" начальником штаба гвардейского отряда, подсказав эту мысль Безобразову... На их местах здесь будут очень незаметные флигель-адъютанты вроде Л. З. Силаева, получившего это звание совершенно случайно в день 300-летия Романовых как депутат Эриванского гренадерского полка. Вообще политика Воейкова ловкая. Во время завтраков и обедов у государя всем подают вино и черносмородинный квас, а дворцовому коменданту ставят бутылку его "Куваки". Наследнику нравится форма бутылок, и он иногда после стола дудит в них, ковыляя по саду.

Знающие двор говорят, что Фредерикс сам по себе - человек совершенно порядочный и не интриган. Немало интриг создает оказывается вел. кн. Дмитрий Павлович.

Перед войной ни мы, ни французы не знали хорошо укомплектования армий друг друга - это держалось в секрете.

Ассанович интересовался моим мнением о постановке Бюро печати. Я высказал то же, что говорил Пустовойтенко и Носкову в течение трех месяцев:

• 1) доброжелательное отношение к печати в целом, без предвзятого убеждения, что с ней надо держать камень за пазухой;
• 2) понимание, что пресса нужна армии для поддержания падающего настроения ослабевающего в своей энергии народа;

[431]

• 3) предоставление корреспондентам таких условий работы, при которых газеты были бы компенсированы за свои громадные на них расходы;
• 4) полная неприкосновенность к писательству офицеров нашего управления, конкуренция с которыми корреспондентам, конечно, совершенно не по силам.

Вот главное. Ассанович просил меня изложить все это в особой записке, которую он доложит Пустовойтенко, и тогда мы "примемся за дело"... Разумеется, ничего не выйдет: Пустовойтенко ни одобрит, ни забракует, а просто положит записку на стол, где она и будет лежать.

Сейчас еду в Петроград, на этот раз по своим личным делам. Ассанович просит переговорить кстати с газетами. Знаю, что ничего не выйдет: у меня самого уже нет веры в дело.

На 1 декабря у нас значится на учете пленных:

а считая имеющихся еще на фронте - всего 1 200 000 чел.

Южная операция кончилась ничем, мы потеряли около 50 000 чел. Все мечты о Буковине надо бросить, и притом совершенно.

Пережив Бог знает что за эти дни, Алексеев докладывал эти цифры Николаю со слезами на глазах и дрожью в голосе, а идиот рассматривал в это время какую-то карикатуру и затем как ни в чем ни бывало стал спрашивать о всяком вздоре... "Ну что же делать - без потерь нельзя", - утешил он начальника штаба, видя, как того крючит от царского внимания к павшим за его подлую шкуру.

Для параллели приведу телеграмму Янушкевича Иванову от 23 декабря 1914 года:

[432]

24 декабря волынский губернатор П. В. Скаржинский разослал исправникам циркуляр о существовании Петроградского комитета по оказанию помощи евреям, пострадавшим от войны, с указанием, что названный комитет является ныне главным руководителем всего еврейско-революционного движения в России, направленного к созданию невыгодных условии дальнейшего ведения нами войны"...

Профессор Петроградского политехнического института С. Н. Усатый был осенью в Англии, Франции и Италии. Как заведующий электрическими установками в крепости Ревеля и принимающий участие в других работах на оборону, он был там в служебной командировке. В Англии жизнь идет, как и раньше; во Франции не видно мужчин - все в армии, разве только старики да приехавшие на поживу испанцы. Французы убеждены, что всех выручит Россия...

Укрепленный район Ревеля растет; теперь передовые позиции сухопутного фронта ушли на 45 верст. Комендант Герасимов - человек, с которым очень трудно работать. -

[433]

Морской министр был..., у него в этом большой размах. Нашли в Кронштадте редкий портрет Петра Великого. Официально приказано было доставить его в морской штаб, а офицер приехал с письменным приказанием отвезти портрет на квартиру министра, где он и остался. Адмирал Вирен сообщил об этом главному морскому штабу. На одном судне продавалась мебель кают-компании - попала туда же.

Был в главном управлении генерального штаба; полковника Мочульского нет, болен, вместо него подполковник Жихор. Говорю жандарму, чтобы доложил: "Штабс-капитан Лемке из Ставки". - "Они у генерала Потапова с докладом, вот тут за дверью". В это время выскакивает Жихор. "Вы из Ставки?" - Да". - "Что вам угодно?" - "Мне надо переговорить по прямому проводу со Ставкой". - "Пожалуйста, пожалуйста", - и предупредительно побежал вперед отдать приказание дежурившему в аппаратной чиновнику.

Члены Государственной думы M. B. Челноков и А. И. Шингарев хотели приехать к Алексееву для общей беседы, но потом передумали, зная, что это будет истолковано не в его пользу. Кадеты спят и видят, как войти в связь с начальником штаба Хочется им окружить Алексеева своими путами и сделать его орудием своих длинных, но немощных рук. И я думаю, что они могут иметь некоторые шансы, потому что начальник штаба начинает, кажется, понимать слабость самодержавия, ну а дальше конституционализма его, конечно, не выбросит.

Рузский очень популярен в Петербурге, гораздо больше Иванова; он тонко сумел разбросать мелкую интригу в сознании общества и возвысить себя как талантливого и смелого полководца. Когда говоришь о нем правду, видишь, что люди не совсем верят и во всяком случае очень поражаются. Об Алексееве все говорят хорошо, и многие вполне оценивают его исключительную страдальческую роль. О непрочности его положения говорят почти все.

Приведу полученный конспект записки начальника варшавского охранного отделения.

[434]

[435]

[436]

[437]

[438]

[439]

[440]

[441]

[442]

[443]

[444]

[445]

[446]