25 сентября. Дивизия была посажена в вагоны. 2-я бригада следовала передовыми эшелонами корпуса. Я ехал в первом эшелоне бригады.

26 сентября. В 5 верстах за Белостоком мой эшелон простоял около 3 часов в поле: в паровозе не оказалось каких-то двух важных частей, но каких именно, машинист уклонился сказать. Случайно или не случайно произошло это неприятное обстоятельство, но начальник службы тяги оказался с немецкой фамилией, которая была мною записана, но в Гарволине, при спешном сборе к выступлению к Гуре Кальварии, забыта. В 10 часов ее-

[120]

чера эшелоны 2-й бригады стали высаживаться на станции "Пилява" Привислянской железной дороги. На станции были кавалерийские и казачьи офицеры, от которых я узнал, что наша конница, под давлением немцев, очистила левый берег реки Вислы и переправилась на правый частью у Ивангорода, частью у Ново-Александрии, частью у Казимержа. Ночью бригада прибыла на ночлег в г. Гарволин.

27 сентября В 6-м часу утра я получил непосредственно из штаба корпуса приказание перейти с бригадой к м. Гура Кальвария на р. Висле. Я прибыл в указанные бригаде две деревни к юго-востоку от Гуры Кальварии в полной темноте. 1-я бригада, во главе с вр. командующим дивизией генералом Туровым, прибыла прямо со станции Пилява, после высадки.

28-29 и 30 сентября. Полковник Рудницкий вернулся от больного начальника дивизии и сообщил, что генерал Порецкий настолько серьезно болен, что дни его сочтены и что его отправляют для лечения в Петроград. Наградные же представления полковник Рудницкий возвратил, сообщив, что представлять к наградам не приказано, так как 1-я армия потерпела в Восточной Пруссии поражение. С точки зрения государственных интересов, высших руководителей всей стратегической операции 1-й и 2-й армий в Восточной Пруссии, конечно, награждать было не за что: они не проявили

[121]

ни предусмотрительности, ни умения маневрировать массами, ни способности в направлении и согласованности действий обеих армий. Но солдаты, строевые офицеры и многие генералы с честью выполнили свой долг и своею кровью и жизнью десятков тысяч воинов исправляли ошибки и промахи неподготовленных в стратегическом отношении руководителей, а если и подготовленных, то только теоретически, но лишенных стратегического дара. До Великой войны в Истории Русской Армии не было случая, чтобы Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего всеми вооруженными силами Государства имел строевой командный стаж только батальонного командира, а батальоном командовал всего 4 месяца, да и то в 1904 году. Генерал Квартирмейстер Штаба имел строевой командный ценз командира полка. Должностей начальника штаба дивизии и штаба корпуса оба генерала совсем не проходили, а предпочитали служить в канцеляриях Главного Штаба и Военного министерства. Если посмотреть в списке Генерального Штаба за 1913 год краткое прохождение их службы, то ясно видно, что служба их и подготовка мало общего имела с полевыми действиями войск и даже, в смысле практики, со стратегическим искусством. Но так как и кроме них в высших штабах было немалое число хотя и образованных, но не прошедших должного строевого стажа в полевых войсках офицеров, то все это вместе взятое повело к тому, что в первый же месяц войны дело было

[122]

так испорчено, что исправить его потом было очень трудно. Это была расплата за неправильное ведение Генерального Штаба в мирное время для их под-офицеров готовки к войне и преждевременное выдвижение их по службе, не отвечавшее их подготовке.

Кроме II корпуса, к Гуре Кальварии был направлен XXIII корпус генерал-адъютанта Данилова. Оба корпуса должны были переправиться на левый берег р. Вислы и развить наступательные действия против немцев; в то же время собиравшиеся корпуса 2-й армии должны были атаковать их со стороны Варшавы. Но немцы подошли уже к Гуре Кальварии так близко, что немецкий гаубичный снаряд разорвал понтонный мост во время переправы XXIII корпуса. Переправившиеся части были возвращены, и XXIII корпус ушел к Варшаве, где и принял участие в оборонительном (вместо наступательного) сражении 2-й армии под Варшавой на правом ее фланге. По уходе XXIII корпуса, 26 дивизия охраняла участок р. Вислы от посада Карчева до устья р. Пилицы.

30-го после полудня 26 дивизия выступила побригадно также к Варшаве и 1-го около 2 часов дня прибыла в предместье Варшавы Грохов. 43-я дивизия была перевезена по железной дороге со станции Пилява к кр. Новогеоргиевск и у посада

[123]

Закрочима перешла по временному мосту на левый берег р. Вислы.

1 и 2 октября. 2-я бригада простояла в Грохов, а 1-я бригада перешла вместе со штабом дивизии на позицию дравшихся у Варшавы корпусов 2-й армии. В Грохове был слышен сильный артиллерийский бой, над Варшавой летали аэропланы противника; один из них сбросил 2 бомбы в колонну 1-й бригады на Студеной улице, но бомбы в колонну не попали, а повредили лишь два дома.

3 октября. Утром выступила на позицию и 2-я бригада. Квартиро-бивак ее был в лесу правее 1-й бригады, в 10-12 верстах от Варшавы, фронтом на юг. Впереди на позиции стоял ХХIII корпус. 43-я дивизия находилась к северо-западу от 26-й уступом назад. Таким образом II армейский корпус составил резерв 2-й армии за ее правым флангом.

4 октября. Прошел слух, что конница генерала Новикова разгромила немецкий обоз около Сохачева и что на поддержку ей направлены части 43 дивизии. Артиллерийский бой на фронте 2-й армии постепенно и заметно стихал; чувствовалось, что противник снимает артиллерию и готовит отход с позиции. Предположение это разделяли и офицеры гвардейских батарей, стоящих впереди нас на позиции. Мы с часа на час ожидали приказа о нашем наступлении и многие выражали недоумение, почему мы медлим и не наступаем. Но удивляться

[124]

и недоумевать, после всех уже пережитых событий, не стоило, потому что достаточно к тому времени выяснилось разногласие нашей Стратегии с Полевой Тактикой.

5 октября. Согласно полученного мною рано утром приказа, я немедленно выступил с бригадой лесом на сахарный завод Лешно. На 5-й версте пути я получил приказание сделать большой привал, который, по второму приказанию, был продлен до 4 часов дня. На сахарный завод Лешно бригада прибыла в 6-м часу дня.

6, 7 и 8 октября. В ночь на 6-е дивизия выступила бригадными эшелонами на Болимов; 2-я бригада шла в первом эшелоне, 1-я во втором, - обе с артиллерийскими дивизионами. Не доходя р. Равки, дивизия повернула в сторону г. Сохачева, при чем после большого привала 1-я бригада составила правую колонну, а 2-я левую. Пункт ночлега 2-й бригады с 6-го на 7-е число не записан, а 7-го около 1 часа дня она прибыла в деревню, при которой находится прекрасная усадьба с каменным домом г-жи Яблонской, которая находилась в Италии, оставив для управления домом и при детях старую гувернантку-немку. 1-я бригада со штабом дивизии имели квартиро-бивак в деревнях восточнее 2-й бригады. 8-е число дивизия простояла на дневке.

[125]

9 октября. Согласно приказа, я выступил с бригадой в 7 часов утра к месту переправы дивизии через р. Бзуру, близ винокуренного завода, находящегося в 4-5 верстах к югу от г. Сохачева. Сюда же вскоре подошла 1-я бригада и штаб дивизии. 43-я дивизия была или в Сохачеве или в его районе (в приказе по 26 дивизии сведений о ней не отдавалось). После переправы, II корпус должен был продолжать марш в сторону Кутно двумя дивизионными колоннами: 43-я пехотная дивизия была направлена на м. Кернозя, а 26-я на Злаков Боровый через д. Езерно. Для переправы саперной ротой был наведен мост на козлах из возимого в обозе роты материала. Авангард дивизии переправился и пошел вперед; при переправе же главных сил, сломался козел Тьери, и главные силы оказались разрезанными рекою Бзурой. Задержка переправы была продолжительна: главные силы переправились только в 4 часа дня. Начальник авангарда, в котором шел 103 полк с батареей, под начальством полковника Алексеева, не давал никаких сведений. Я послал полковнику Алексееву записку с предложением держать с главными силами связь согласно указания Устава Полевой службы. Начальник посланного разъезда донес, что авангард свернул на выстрелы, которые были слышны в авангарде 43 дивизии. Я выслал новый авангард, в составе 2-х батальонов

[126]

104-го полка и 4-х орудий, под начальством полковника Триковского, а авангард полковника Алексеева вернул в состав главных сил дивизии, о чем донес в штаб дивизии. Свое решение свернуть на выстрелы полковник Алексеев мотивировал указанием Устава Полевой Службы. Но Устав предоставляет это право начальнику всей колонны дивизии, а не начальнику колонны авангарда дивизии, который выполняет роль и обязанности походного часового колонны. В 12 часов ночи авангард полковника Триковского прибыл в какую-то длинную деревню, в западной части которой были обнаружены немцы. Предполагалось атаковать их на разсвете, но они ночью ушли.

10 октября. В 6 часов утра дивизия выступила в Злаков Боровый, находящейся в 12 верстах к северу от г. Ловича на речке "Слудвя". В 10 часов утра противник открыл огонь из гаубиц по авангарду дивизии, в котором шел полковник Триковский с двумя батальонами и 4 орудиями. Развернув авангард в боевой порядок, он занял небольшой лесок южнее м. "Кернозя" и открыл артиллерийский огонь по местечку. Огонь немецких гаубиц стал достигать и до главных сил дивизии, что заставило отклонить их влево и принять тонкие строи в ротах. Из опасения нарваться на большие силы противника, полковник Триковский действовал медленно и нерешительно и просил подкрепить его остальными батальонами 104-го

[127]

полка и артиллерией. Я приказал направить ему 3-й и 4-й батальоны его полка и 4 орудия. Сам я находился у ветряной мельницы между авангардом и главными силами. Когда мимо меня проходил 3-й батальон, я получил донесение от начальника левой походной заставы, бывшей в перелеске, что от Ловича в нашу сторону идут два полка немецкой конницы. Я выделил из 3-го батальона 10 роту на усиление этой заставы, приказав и главным силам принять меры для встречи конницы. Получив подкрепление, полковник Триковский усилил артиллерийский огонь, но наступать боевым порядком не решался. Авангард 43 дивизии, на пути следования которого находилась Кернозя, почему-то отстал или слишком поздно выступил; вр. командующий дивизией генерал-майор Туров, ночевавший со штабом в 8-9 верстах в тылу походной колонны дивизии, и распоряжения не делал и сам не прибывал. Так как наше движение задержалось на очень продолжительное время и было уже 12 часов дня, то я решил атаковать противника 104 и 102 полками. Но пока командующий 102 полком полковник Богдановский делал предварительные распоряжения, подошел бывший в авангард 43 дивизии 172 Лидский полк и повел энергичное наступление на м. Кернозя. Тогда я отменил свое приказание 102 полку, так как ему теперь не было бы достаточного пространства для маневрирования в секторе между 172 Лидским и 104 Устюжским полками

[128]

В 1 час дня прибыл вр. командующий дивизией генерал-майор Туров с начальником штаба полковником Рудницким и двумя офицерами, расположился у низкого мостика на шоссе, окаймленном столетними деревьями, и потребовал меня к себе. Когда я и со мною подпоручик Косолапов подходили к мостику, в 20 шагах севернее его с обычным треском разорвались две гаубичные шрапнели. У мостика произошло замешательство. Когда все успокоилось, мы подошли к мостику, и я доложил о положении дела. Генерал-майор Туров не был заинтересован, повидимому, этим небольшим боем, слушал разсеянно и никакого распоряжения не сделал. Около 2 часов дня противник был выбит из Кернози 172 и 104 полками и отошел двумя группами: одна отошла на г. Кутно, а другая на г. Гостынин.

После дела у Кернози, 26-я дивизия в совершенной темноте прибыла в д. Злаков Боровый, обе улицы которой противник держал под продолжительным ружейным огнем, стреляя из за р. Слудви. Но пули летели выше головы всадника.

Население Злакова Борового обращает на себя внимание красотою типа мужчин и женщин: интеллигентное красивое лицо, большой красивый разрез глаз, умный и ясный взгляд, правильный красивый нос, темный каштановый цвет волос и высокий рост, при сильном пропорциональном телосложении.

[129]

11 октября. Время от 6 часов утра до 6 часов вечера войска II корпуса провели на сборных пунктах, где обедали и ужинали: приказания о выступлении то отдавались, то отменялись. Причин, конечно, не объявлялось; или это происходило от указаний штаба армии, или от того, что бывшая перед фронтом II корпуса часть армейской кавалерии не давала сведений о направлении отхода противника, или, наконец, давала, быть может, сведения туманные. Но во всяком случае неустойчивое управление войсками всегда действует неудовлетворительно на их настроение, что можно было наблюдать и в данном случае. Наконец, в 6 часов вечера II корпус выступил двумя дивизионными колоннами на запад: 43 дивизия выступила по дороге, на г. Кутно от м. Кернозя, а 26 дивизия-по дороге южнее шоссе Лович-Кутно к пивоваренному заводу Шевце Дольне на речке Охнии; в 9 верстах к юго-востоку от г. Кутно. В 11 часов вечера, когда колонны подходили к назначенным для них местам ночлега, было получено приказание вернуться назад и расположиться на ночлег в деревнях, не переходя р. Слудви. Шедшие в хвосте колонны главных сил дивизии полки 1-й бригады с 1-м артиллерийским дивизионом скоро нашли себе деревни, а полки 2-й бригады, из которых 103-й был в авангарде, и 2-й артиллерийский дивизион нашли себе приют для ночлега только около 4 часов ночи, да и то благо-

[130]

даря любезности командиров некоторых эскадронов отошедшей назад для ночлега армейской конницы, которые потеснились, очистив в двух деревнях дворы, в которых широко расположились эскадроны. Произошло это неприятное обстоятельство, как я полагаю, оттого, что армейская конница, вероятно, заняла не свой район для ночлега: раз приказанием было указано, чтобы войска II корпуса занимали деревни, не переходя р. Слудви, то, очевидно, что деревни за р. Слудвей были предназначены для армейской конницы, так как она отходит на ночлег за пехотные части, если они находятся недалеко от нее.

Между прочим, на этом, не законченном переходе произошел довольно оригинальный случай. Начальник команды разведчиков 103 полка, бывшего в авангарде, подпрапорщик Р. взял со своей командой без разрешения походную кухню, имея целью накормить разведчиков, тотчас по приходе авангарда на ночлег, предполагая, что им придется работать по разведке всю ночь. Дорога, по которой шел подпрапорщик Р. с разведчиками, вышла на шоссе 3 разряда, выложенное крупным камнем. Ядро разведчиков шло по шоссе при походной кухне, а подпрапорщик ехал верхом в нескольких шагах впереди. Походная кухня слегка погромыхивала. Среди темноты подпрапорщик наткнулся на 2-х немецких каваллеристов, которые сбросили его с лошади. Он позвал инстинктивно на помощь. На

[131]

зов его побежали разведчики, а с ними и походная кухня поехала рысью, усилив грохот. Немецкие каваллеристы бросили подпрапорщика и повернули назад, послышалась немецкая команда, а затем топот удаляющейся конной части. Какая причина? О ней можно только догадываться: каваллеристы, вероятно, предположили, что встретили наш авангард, и походную кухню приняли за артиллерийское орудие.

12 октября. В 6 часов утра движение войск II корпуса возобновилось, выполняя диспозицию походного движения 11 октября. Авангард дивизии, дойдя до Шевце Гурне, остановился и приступил к постройке окопов. Голова колонны главных сил остановилась около небольшой усадьбы в двух верстах к востоку от Шевце Гурне. Наступавший по шоссе авангард 43 дивизии также остановился на высоте авангарда 26 дивизии. Оба авангарда приступили к устройству опорных пунктов для дальнейшего развития укрепленной позиции для всего корпуса. Под прикрытием своих авангардов, дивизии заняли квартиро-биваком ближайшие к авангардам деревни: 26 дивизия район южнее шоссе Лович-Кутно, а 43-я дивизия - район севернее шоссе-Вторая половина дня прошла в рекогносцировке местности за речкой Охнией, но никаких сведений о присутствии в районе Кутно противника не сообщалось. От главных сил были высылаемы части войск для постройки окопов и поспешных укреплений на назначенных пунктах.

[132]

13 октября. Об дивизии продолжали укреплять позиции, но работам сильно мешал продолжительный дождь.

14 октября. Корпус возобновил наступательный марш двумя дивизионными колоннами: 43-я дивизия по шоссе через Кутно на м. Кросневице, но пункт ночлега не был объявлен. 26-я дивизия была направлена предварительно на правый берег р. Бзуры через д. Орлов, где переправилась по старому неисправному мостику с большой опасностью для артиллерии. Ночлег был в деревнях района д. Оренице. Жители Орлова сообщили, что утром 12-го по мостику у Орлова переправились два эскадрона немцев и пошли рысью по дороге на м. Пионтек. Мы вспомнили эпизод с походной кухней.

15 и 16 октября. 15-го дивизия перешла в район г. Ленчицы на р. Бзуре, а 16-го в район м. Грабова, к северо-западу от Ленчицы. Штаб дивизии и штабы 103 и 104 полков заняли м. Грабов, а полки 1-й бригады ближайшие деревни в тылу и южнее. Батареи при полках. Примерно в 0,5 версте к западу от Грабова были построены окопы, в которых, на случай нечаянного нападения, держалась дежурная часть. Для поддержания дисциплины производились строевые взводные и ротные

[133]

учения. Временно командующий дивизией генерал-майор Туров занялся охотой на куропаток и зайцев, но приносил и фазанов, которых разводят в Польше, помещики. Начальник штаба дивизии полковник Рудницкий занялся штабной работой и потребовал вновь представить возвращенные им наградные представления на офицеров и нижних чинов, отличившихся в боях в Восточной Пруссии. Очевидно, в Высшем Командовании за короткое время произошла перемена взглядов на этот счет: в конце сентября запрещено было награждать за бои в Восточной Пруссии, а в середине октября представления к награждению потребовались. Командир 104-го полка представил еще и наградные листы на офицеров и наградные списки на нижних чинов, отличившихся в бою 10 октября у м. Кернозя, удостоив командира 10 роты полка награждения орденом Св. Георгия 4-й ст. за взятие Кернози. Я этого наградного листа не подписал. Адъютант принес вновь. Я опять вернул без подписи, сказав, что этого не могло быть и командир полка, очевидно, ошибся. Командир полка продолжал настаивать, выражая обиду на мое недоверие к его представлению. Тогда я написал ему записку, в которой предупредил его, что я предварительно запрошу командира 172 Лидского полка полковника Романова, была ли 10-я рота при взятии Кернози, или не была. Если она была, то я подпишу представление, но вместе с тем подам рапорт о преда-

[134]

нии командира 10 роты полевому суду за неисполнение моего приказания в виду противника: я послал его с его ротой охранять во время боя наш боевой порядок от конницы противника, а он пошел с ротой брать Кернозю. Полковник Триковский, особенно благоволивший, как мне потом было доложено, к командиру 10 роты, почувствовал всю неловкость своего домогательства и прекратил его. Когда я заболел и был 10 октября эвакуирован в тыловой госпиталь для лечения, он написал мне очень теплое письмо, в котором так выразил свой взгляд на статутные боевые награды. "Напрасно Вы, В. Пр-ство, так строго относитесь к награждению офицеров Георгиевским крестом; ведь мы с Вами недолго будем командовать полком и бригадой, а полк будет жить вечно, и чем больше в полку будет георгиевских наград, тем большая ему будет слава". Но, впрочем, в Великую войну в нашей армии это не единичный был случай злоупотребления Статутом Ордена Св. Георгия Победоносца, благодаря неполноте и неопределенности случаев самого статутного подвига, так как руководящая статья Статута оговаривает: "Невозможно перечислить все подвиги, достойные награждения Орденом Св. Георгия". Эта оговорка лишает Статут своего значения, как Статута, потому что предоставляет право начальнику представить подчиненного к награждению орденом Св. Георгия, или не представить. Поэтому зло-

[135]

употреблений было не мало, в особенности в тех случаях, когда подчиненный не склонен ухаживать за своим неспособным начальником. На ряду с этим немало было и фантастических описаний статутных подвигов. Конечно, если бы Статут не давал права кавалерам Ордена быстрого выдвижения их по службе, об этом не стоило бы и говорить, но ведь таким путем у нас в армии было выдвинуто немалое число бездарных лиц на высокие командные должности, которые принесли вред армии, а не пользу. Статут потому и называется "Статутом", что статьи его должны точно и определенно указывать, какие именно подвиги достойны георгиевского награждения, если имеется в виду быстрое продвижение по службе георгиевских кавалеров Ордена, вне зависимости от желания или нежелания ближайшего начальника представить или не представить подчиненного к награждению. Надо иметь в виду, что во многих случаях статутный боевой подвиг подчиненного служит доказательством неспособности или нераспорядительности самого начальника. Пусть не обижаются на мои мысли те георгиевские кавалеры, которые действительно заслужили статутные награждения орденом Св. Георгия, но многие получили их, именно благодаря туманности, неопределенности и недоговоренности статей Статута.

Приведу пример. Во время мартовских боев в 1916 году из всех корпусов армейской группы

[136]

генерала-от Кавалерии Плешкова только один XV корпус продвинулся около озера Нарочь в 4-дневном бою версты на 3 или даже 2,5 вперед и закрепился. Потери, конечно, были большие. Командир корпуса и начальник штаба корпуса, были награждены Георгиевскими крестами. Но вслед за награждением немцы сбрасывают XV корпус обратно на прежнюю позицию в болото, при чем корпус теряет боеспособность большей части 10 артиллерийской бригады, и его сменяет I Сибирский корпус, который был направлен на предполагавшуюся операцию у Молодечно и имевший в ночь атаки немцами XV корпуса ночлег в 15 верстах от сброшенного в болото XV корпуса. Позволительно спросить: какую же заслугу оказал XV корпус 1-й армии и за что получили георгиевские награды его высшие начальствующие чины, когда он через несколько дней снова оказался в болоте, понеся огромные потери людьми и орудиями? Он не только ничего в конечном результате не сделал, но даже потерял свою боеспособность, вследствие чего и был отведен в тыл для пополнения. Это один из многочисленных случаев преждевременного награждения высоких начальников статутными наградами в Великую войну, наглядно показывающий, что начальники крупных войсковых соединений должны быть награждаемы статутными наградами, дающими им право быстрого служебного возвышения, только после такой законченной операции, которая, под их руководством, дала несомненную пользу своей армии, а не

[137]

мимолетный успех. Другое дело, когда производится награждение за лично проявленную храбрость: в таких случаях чем быстрее награждение, тем лучше. Но такое награждение не дает основания на назначение георгиевского кавалера командовать дивизией, корпусом или армией, без соответствующей его подготовки. Между тем подобных случаев у нас в Великую войну было довольно много, и эти "лично храбрые", начальники оказывались совершенно неспособными для управления корпусами и армиями...

Дивизия простояла в районе м. Грабов до 30 октября. В 20 числах зашел к полковнику Алексееву, который имел квартиру в одном доме со мною, старший адъютант штаба дивизии Генерального Штаба капитан Дьяков и что-то по секрету, волнуясь и возмущаясь, сообщил полковнику Алексееву. По его уходе, полковник Алексеев в шутливой форме передал мне, что "наш начальник штаба сидит по ночам, составляет и вновь пересоставляет представления к георгиевским наградам себя и еще кого-то", о чем ему с чувством возмущения и передал Капитан Дьяков. Мы посмеялись над затеей полковника Рудницкого

Во время стоянки дивизии в Грабове и его окрестностях я сильно страдал зубною болью, которая перешла в воспаление надкостницы, а зубных врачей в войсках корпуса не было и штатом не

[138]

полагалось. Пользуясь затишьем на фронте, я выехал, с разрешения командира корпуса, к зубному врачу в Варшаву 29 октября.

31 октября я получил в Варшаве телеграмму о немедленном возвращении в дивизию.

1 ноября. Я выехал с первым отходящим поездом и в 12 часов дня прибыл в Кутно. На вокзале я встретил полковника Алексеева, который сообщил, что он получил назначение на должность начальника штаба VI армейского корпуса генерала Гурко и теперь отправляется к месту своего нового служения. Я послал за моим экипажем, который ожидал меня в Кутно. Мы сели с полковником Алексеевым пообедать. На мой вопрос, что нового и почему я вызван телеграммой, полковник Алексеев сказал, что разведкой нашей конницы обнаружено движение больших сил немцев от Нешавы и Радзеева к Влоцлавску и Избице, и потому 26 дивизия получила приказ перейти от Грабова к Кросневице, где она уже заняла позицию левее 43 дивизии. Других сведений об обстановке на правом фланге нашей 2-й армии он не имел. После обеда мы простились. Экипаж мой прибыл я поехал в Кросцевице. Верстах в 4-х от Кутно я встретил евреев, которые везли на больших фурах свое имущество из Кросневице. Они сооб-

[139]

щили, что наступают немцы и что у Кросневице ожидается сражение. Действительно, минут через 10 стали доноситься выстрелы орудий 6-дюймового калибра. В Кросневице я прибыл в 3 часа дня и прямо с экипажа направился в штаб дивизии, находившшся в доме богатого еврея. По 2-х верстной карте я ознакомился с расположением полков дивизии на позиции: на правом фланге был 103 полк, в центре 101 полк, на левом фланге 102 полк. 104 полк был в дивизионном резерве у Кросневице. Правее 26 дивизии находилась на позиции 43 пехотная дивизия, отделенная вдававшейся опушкой леса Линия окопов 26 дивизии шла по выпуклой дуге и находилась в 4-х верстах к западу и северо-западу от Кросневице.

Вслед затем я, как незанятый исполнением каких-либо обязанностей службы, отправился осмотреть более детально самую местность. Внутренность позиции и тыл были открыты до самого Кросневице; от тыла к фронту позиции ровная местность имела небольшой уклон; от Кросневице к середине фронта позиции шло шоссе, обсаженное столетними деревьями, из которых многие погибли; в 0,5 версте от Красневице на правой стороне шоссе находилось кладбище с обнесенным вокруг него деревянным забором. Перед фронтом позиции был лес, опушка которого, зигзагообразно охватывая правый фланг, подходила к северной окраине м. Кросневице. К югу от шоссе местность понижа-

[140]

лась, озразуя лощину, южная сторона которой сильно возвышалась, в виде возвышенного плато. В 5 часов вр.-командующий дивизией генерал-майор Туров отдал мне приказание осмотреть расположение полков на позиции и доложить ему, так как сам он не осматривал их. Со мною поехал добровольно подпоручик Косолапов. В одной версте приблизительно от Кросневице противник заметил нашу конную группу в 4 всадника и повел по нас огонь из гаубиц. Пришлось раньше времени спешиться и отправить вестовых с лошадьми в Кросневице. Я предложил и подпоручику Косолапову вернуться, но храбрый офицер не хотел меня оставить. Однако противник продолжал за нами следить и держать все время под своим огнем. Осколок одного снаряда напором воздуха сбил фуражку с моего мужественного и благородного спутника. Стало темнеть, противник нас потерял и прекратил по нас свой огонь. Явился откуда-то слева мой конный ординарец Шерба с двумя лошадьми в поводу и доложил, что в Кросневице прибыл командир корпуса и требует меня к себе в штаб дивизии. Когда я вошел в штаб, генерал Чурин, всегда спокойный и ровный, на этот раз нервничал и в резком тоне выражал свое неудовольствие генерал-майору Турову и полковнику Рудницкому за неумелый выбор позиции. Предполагая, что я также принимал участие в ее выборе, командир корпуса и ко мне обратился с теми же замечаниями. Но получив мой доклад,

[141]

что я только что вернулся из Варшавы, он продолжал делать указания генерал-майору Турову и полковнику Рудницкому по карте, куда надо, воспользовавшись темнотой, отвести назад 103 и 101 полки и закрепиться, чтобы они не могли подвергнуться ночью фланговой атаке. По отъезде командира корпуса, полковник Рудницкий приступил к составлению приказа по дивизии о переходе 103 и 101 полков на новую позицию и укреплении ее.

Процесс составления приказа продолжался довольно долго: сначала был составлен черновик, а затем, по заведенному полковником Рудницким порядку, сам он диктовал приказ, строго сверяясь с порядком пунктов формы, приложенной к Уставу Полевой Службы, а старший адъютант штаба дивизии капитан Дьяков записывал. Генерал-майор Туров сидел у стола и покуривал, откровенно признавшись, что он "не мастер на составление боевых приказов, в которых и поблагодарить-то нельзя". Я полагал, что получу назначение начальника бригадного боевого участка и сделал распоряжение о подготовке моей постоянной связи в бригаде, но оказалось, что во время моей поездки в Варшаву вр. командующий дивизией приказал ее распустить, объявив, как мне было доложено, что она лишняя: боевым порядком будет управлять штаб дивизии, а не командир бригады, который по новому штату положен только один на дивизию, и потому он будет исполнять лишь

[142]

поручения начальника дивизии. Таким образом, я не получил никакого боевого назначения, несмотря на то, что всеми тремя полками, бывшими в боевых полковых участках, за выбытием полковых командиров, командовали старшие штаб-офицеры этих полков (не достаточно опытные, - командиры батальонов). Только 104-й полк, бывший в дивизионном резерве, имел настоящего постоянного своего командира. Наконец, в 10 часов вечера боевой приказ был написан, а в 10,5 часов был отправлен в полки и дивизионы. В течение всего вечера противник обстреливал редким огнем из гаубиц Кросневице, из которого штаб дивизии выехал в 11 часов, перенеся командный пункт в деревню, если не ошибаюсь в названии, Нове, находящуюся в 3-х верстах к востоку от Кросневице, южнее шоссе Кросневице-Кутно. Мне было приказано находиться при штабе дивизии. В 12 часов ночи, во время ужина, были получены срочные донесения от начальников боевых участков о том, что все дневные и вечерние атаки немцев отбиты. Генерал Туров донес командиру корпуса о блестящих действиях войск дивизии и послал благодарственный приказ начальникам боевых участков. По окончании ужина, я ушел в домик ксендза, где мне была отведена комната.

2 ноября. В 6 часов утра ко мне прибежал запыхавшийся вестовой и доложил, что вр. командующий дивизией немедленно требует меня в штаб,

[143]

Разстроенный генерал Туров объявил мне, что 101 и 103 полки ночью разбиты: в одном осталось 2,5 батальона, а в другом 2 батальона. Генерал Туров просил совета, как ему об этом донести командиру корпуса после его ночного донесения. "Как доносят начальники боевых участков, так и донесите", ответил я. Он все же продолжал колебаться, но в конце концов отправил донесение. После стало известно, что колебание имело весскую причину: полки не успели перейти на новую позицию, вследствие запоздалого получения приказа, и были атакованы противником с охватом правого фланга на старой позиции. В ту же ночь понесла огромные потери и 43-я пехотная дивизия.

Продолжать бой у Кросновице дело было уже безнадежное, и командир корпуса приказал отходить за р. Охнию, где 12 и 13 октября укреплялась позиция для корпуса. 101 и 103 полкам приказано было отходить вдоль шоссе на Кутно, а мне было приказано прикрывать их отход 102 и 104 полками, отходя также к р. Охнии. Но начальник штаба дивизии так хорошо распорядился, что всю войсковую связь штаба дивизии с частями боевого порядка снял и отправил в Кутно, и мне пришлось употребить не менее 1,5 часов времени на установление связи начальников боевых участков со мною, так как моя постоянная бригадная связь, как уже упомянуто, была расформирована. Одно-

[144]

временно с отходом 101 и 103 полков, уехал в Кутно и генерал майор Туров с полковником Рудницким, отправив, конечно, и штаб дивизии. Отход 101 и 103 полков прикрыл 102-й полк, на который немцы повели наступление, охватывая его правый фланг. 102-й полк отошел к Кросневице. 104-й полк развернулся в боевой порядок на возвышенности южнее Кросневице, имея в тылу батареи 2 артиллерийского дивизиона. В 10 часов утра командир 104-го полка полковник Триковский донес мне по телефону: "Я вижу в бинокль со своего наблюдательного пункта три длиннейших колонны немцев, которые идут от Домбе на Ленчицу". Это донесение было чрезвычайно важно: задерживая наш II корпус боем на фронте, противник врезался сильной войсковой массой между II и XXIII нашими корпусами и отрезал II-й и V-й Сибирский корпуса от 2-й армии. Я немедленно донес об этом вр.-командующему дивизией, поставив на конверте два креста, т.-е, доставить как можно скорее. Вслед за тем я отдал приказание вр. командующему 102-м полком полковнику Богдановскому начать отход от Кросневице вдоль оврага южнее шоссе. Отход 102-го полка был прикрыт огнем артиллерии. По отходе 102-го полка, начал отходить, по моему приказанию, 104-й полк, который собственно и задерживал противника в дальнейшем процессе нашего отхода. Вр. командующий 102 полком полковник Богдановский, как офицер инженерных войск, перешедший в пехотный

[145]

строй только в начале войны, не приобрел еще должной опытности по управлению в бою полком, и потому затруднил отход.

В 12 часов дня я получил от вр. командующего дивизией записку: "Ставка требует, чтобы II корпус не отходил от Кросневице далее 5 верст". Такое требование Штаба Верховного Главнокомандующего не могло быть тактическим указанием командиру корпуса из Барановичей в Кутно, за 300 верст, а было предъявлено, конечно, в силу неблагоприятно сложившейся стратегической обстановки на правом фланге наступающих наших армий, вследствие необезпеченности этого фланга, при разработке плана операции в кабинете Генерал-Квартирмейстера Ставки. Но требовала ли стратегическая обстановка нашего правого фланга после всего того, что произошло на нем с 29 октября до полудня 2-го ноября, продолжения боя у Кросневице уже разбитого II корпуса? К этому времени Ставка уже знала, что V Сибирский корпус разбит противником у Влоцлавска и, понеся огромные потери в солдатах и офицерах, отошел в безпорядке 30 октября к Гостынину и связан там новым боем, что XXIII корпус также был атакован сильнейшим противником и отошел от Унейова к Озоркову и Ленчице и что атакованный 1 ноября II-й корпус, потеряв до 50% своего состава, вынужден начать отход к Кутно. Если в Ставке еще не было получено донесения о том, что "три длиннейших колонны противника были обнаружены

[146]

в 10 часов утра шедшими от Домбе на Ленчицу", то и этих сведений было достаточно, чтобы понять о грозном маневре, который розыгрывает противник на правом фланге 2-й армии. Целесообразно ли, при такой обстановке, отдавать приказ, чтобы "II корпус не отходил от Кросневице далее 5 верст?". Это значит, играя в руку противнику, создавать изоляцию разбитых II армейского и V Сибирского корпусов от правого фланга 2-й армии, так как естественно следовало вслед затем ожидать, что противник направит для этой изоляции вдоль р. Бзуры соответственные силы или от той войсковой группы, которая атаковала и отбросила XXIII наш корпус, или от той, которая атаковала II корпус. Продвижение на восток вклиняющейся вдоль р. Бзуры массы противника возможно было бы остановить, если бы Ставка или штаб С.-З. фронта могли в течение одних суток собрать в районе Кутно еще два-три корпуса и вместе с правофланговыми корпусами 2-й армии взять в клещи вклиняющуюся массу немцев. Но никакой скорой помощи разбитые V Сибирский и II армейский корпуса получить не могли, потому что вблизи них не было никаких свободных и несвободных войск в районе между Бзурой и Вислой. Даже VI Сибирский корпус 1 армии, направленный более ранним распоряжением от Плонска к Плоцку, и тот был 2 ноября на правом берегу Вислы - не ближе 3 переходов от Кросневице. Словом, требование Ставки для меня было загадкой, разгадать которую я мог

[147]

только после того, когда прочел книгу бывшего Генерал-Квартирмейстера Ставки генерала Данилова. "Россия в Мировой войне 1914-1915 г. г."

Поэтому, приостановив на некоторое время описание отхода 102 и 104 полков к Кутно, я процитирую некоторые места из X главы его книги, рисующей обезпечение правого фланга нашей наступательной операции, предпринятой Главнокомандованием в октябре месяце против отходивших от р. Вислы и г. Варшавы немецких войск, и освещу эти места читателю несколько с другой точки зрения, чем это делает генерал Данилов.

Генерал Данилов пишет: "Мы находились в необходимости учитывать то обстоятельство, что наши шансы на победу должны были прогрессивно уменьшаться, по мере приближения наших противников к своим границам. В то время как мы являлись на левом берегу р. Вислы обладателями слабо развитой железнодорожной сети, которая не позволяла нам строить расчеты на переброске войск с одного участка общего фронта на другой, - наши противники, по мере своего отхода, получали в свое распоряжение две мощные железнодорожные магистрали, пролегающие на их территории и глубоко охватывавшие весь наш театр военных действий. При безусловном искусстве в маневрировании, данное условие являлось для наших противников преимуществом,

[148]

которое в полной мере оценивалось у нас в Ставке. Единственным средством, писал Верховный Главнокомандующий генералу Иванову, удержать инициативу в наших руках и парировать возможное контр-наступление германцев в каком-либо невыгодном для нас направлении - является энергическое и скорейшее наступление".

Да простит мне генерал Данилов, если я скажу, что Великий Князь, вероятно, сам не писал, а только подписал составленную в оперативной части Ставки телеграмму или предписание, на основании сдвланного ему доклада. И, конечно, очень жаль, что подписал, и вот почему: 1) Противник, несомненно, будет портить дороги, что замедлит наше наступление, отнимая время для исправления. 2) Отходя по исправным дорогам, противник всегда будет иметь преимущество в скорости движения, и наступающая масса наших войск будет непременно отставать; 3) Противник будет задерживать демонстративными боями наступающего в различных точках фронта, что вызовет задержку для возстановления некоторых частей его. 4) Отступающий на свои железные дороги противник имеет возможность задерживать наступающего только частью своих сил, а свободные войска направлять к станциям посадки для переброски в намеченный им район своей территории, если он имеет целью предпринять контр-маневр;

[149]

5) Вообще же, как общее правило, фронты армий не способны на производство "энергического и скорейшего наступления": они могут лишь "быстро отступать"'. Отсюда видно, что "энергия наступления массовой армии" непременно разобьется о медленность движения этой войсковой массы, растянутой на огромном пространстве. Следовательно, операция затянется и не достигнетъ цели.

Но отбросим высказанные в 5 пунктах соображения и доводы, считая их явлениями случайными, и будем преследовать немцев нашей массой в 40 дивизий на фронте в 250 километров "энергично и быстро". Предположим, что если мы и не разбили немцев, но так сильно их потрепали, что они отошли на свою территорию, и мы последовали за ними, заняв полосу этой территории шириною в 2-3 перехода от нашей границы. Произойдет ли от того равновесие между нами и немцами в отношении пользования железными дорогами? Нет, не произойдет, потому что у нас не будет ни паровозов ни вагонов для переброски войск: колея наших железных дорог шире колеи дорог германских, перешивка колеи и переброска подвижного состава займет время, которым противник все равно воспользуется "для перевозки своих войск по железным дорогам". Вопрос, значит, не изменяется, где разбить немцев-до подхода их к своей границе, или после перехода ими своей границы, - важно разбить. А чтобы разбить

[150]

или, по крайней мере, иметь шансы разбить, гораздо целесообразнее вести войсковую массу "не энергично и быстро", а методически и планомерно так, чтобы сохранить ее силу и энергию для решительного удара, продвигая длинный фронт армий, "с прочно обеспеченными флангами", а на случай прорыва нами его центра, или на случай прорыва нашего центра, вести во второй линии армий резервные корпуса, маневрируя ими и направляя их, в зависимости от хода и пульсации военной операции, (соединяя даже в армейские группы, если понадобится). Это очень хорошее средство не только против железных дорог, но и против всяких дорог, и даже против армии противника, направленной на наш фланг, или когда колеблятся дела на фронте наступающих армий.

В соответствии с этим мнением, пишет далее генерал Данилов, при первых же известиях об отходе германцев к северу от р. Пилицы и в районе Ивангорода. Ставкой было отдано распоряжение о выдвижении армий С.-З. фронта на левом берегу р. Вислы, для преследования противника на фронте Лодзь-Петроков, с принятием мер обезпечения этого наступления со стороны Торнского района; для того рекомендовалось иметь в угрожаемом направлении конницу, а за правым флангом наступающих армий - один корпус, в виде уступа".

[151]

Фронт Торнского района доходит до 150 верст по воздушной линии, имея на флангах крепости Познань и Торн. Вдоль него на германской территории пролегает целая сеть железных и шоссейных дорог. Противник имел возможность произвести высадку своих войск на этом фронте во многих местах вблизи нашей границы, при чем 4-5 узловых станций прикрыты цепью озер. Поэтому весь фронт Торнского района является угрожающим направлением для правого фланга наступающих в юго-западном направлении армий", и, следовательно, отдаляющихся от этого района. На фронте этом противник может развернуть не корпус и не два, а армию или две армии, чтобы рвать правый фланг "удаляющихся на юго-запад" наших армий. Возможно ли при таких условиях, иметь за правым флангом только один корпус? Это значить повторить в третий раз ошибку, сопровождавшую разгром армий генералов Самсонова и Ренненкампфа в Восточной Пруссии, когда 2-я армия генерала Самсонова погибла, благодаря слабости обоих своих флангов, а 1-я армия Ренненкампфа потерпела поражение, благодаря тому, что ее левый фланг обезпечивался только одним II-м корпусом, растянутым, к тому же, на 40-50 верст по воздушной линии.

Относительно плана операции генерал Данилов пишет: "Теоретически, наступление главной массы

[152]

наших войск намечалось на фронт Гнезно-Козель в 250 километров, т.е. в обход Познани с юга. Из 95-ти пех. дивизий на указанный фронт должны были наступать свыше 40 дивизий (2-я, 5-я, 4-я и 9-я армии), которые первою своею задачею должны были, конечно, считать одержание победы над германо-австрийскими войсками, оперировавшими на левом берегу р. Вислы; около 30 дивизий (1-я и 10-я армии) должны были обезпечивать движение этой массы со стороны правого фланга, продвигаясь к нижней Висле, как по правому, так и по левому ее берегу, и 25 дивизий (армии 3-я, 8-я и 11-я) - сковывать австрийские армии к югу от этой реки. Очевидно, что есть эти три группы должны были действовать в полной связи, взаимно помогая друг другу в достижении общей цели".

Если, следуя указанию книги генерала Данилова, посмотреть по карте расположение наших армий к 29-му октября (11 ноября нов. ст.), т.е. ко дню, когда противник начал контр-наступление против нашего правого фланга, то видно, что левый фланг, действительно, был обезпечен 25-ю дивизиями Ю.-З. фронта, а правый только двумя корпусами (II-м армейским у Кросневице и V-м Сибирским у Влоцлавска). Что же касается 30 дивизии 1-й и 10-й армий, которые должны были наступать к нижней Висле как по правому, так и по левому берегу ее, то эти дивизии не только в начале операции, но и спустя три недели после начала ее, находились на-

[153]

зади за рекой Вислой, очень далеко от правого фланга 2-й армии, и на обезпечение ими правого фланга 2-й армии никоим образом расчитывать было нельзя: 10-я армия была связана задачей сдвинуть противника с укрепленной позиции у р. Ангерап и отбросить его к нижней Висле, а 1-я армия выполняла три задачи: 1) оказать содействие 10-й армии с юга на север, когда она выбьет противника из его укрепленной позиции и будет теснить к нижней Висле; 2) прикрывать пути к Варшавскому району и 3) оказать содействие 2-й армии по обезпечению ее правого фланга, в случае наступления противника по левому берегу р. Вислы.

Я уже высказал свою точку зрения о мечтательной созерцательности относительно "энергического" и "скорейшего* наступления войсковой массы, растянутой на 250 километров. Теперь процитирую из книги генерала Данилова, как оправдалось на деле "энергическое" и "скорейшее" ноступление нашей массы в 40 дивизий. Генерал Данилов по этому поводу пишет:

[154]

Итак, генерал Данилов сам подтверждает, что расчет оперативной части Ставки на "энергическое" и "скорейшее" наступление не оправдался. - Мы, что называется, топтались на месте, а немцы спокойно отходили; отходя, они основательно разрушали все пути сообщения, а мы их исправляли; немцы задерживали нас, кроме того, еще и боями, а на юге повели такие бои, что пришлось отправить на помощь галицийским армиям те войска, которые были предназначены для наступления в Германию, а это повело к растяжке армий С.-З. фронта на юг. Если к этому добавить, как увидим далее, что

[155]

немцы при отходе, приняли главной массой "юго-западное направление", а на северо-запад отошла сравнительно незначительная часть их войск и путей сообщения не разрушала, то, по истине, надо удивляться близорукости оперативной части Ставки и оперативной части штаба С.-З. фронта, не видевших в этих фактах столь очевидных демонстративных действий противника.

Далее генерал Данилов пишет:

Интересно разсмотреть "эту целесообразность". Линия городов Унеиов-Шадек-Ласк-Пржедборж

[156]

отстоит от средней Вислы на 150 километров, а линия германской границы от той же части реки -на 200-210 километров. Немцы начали отходить от р. Вислы 19-20 октября нов. ст., а наши 2-я и 5-я армии начали их преследовать 20-21 октября нов. ст. Считая, что немцы делали в сутки не более 15 километров (суточный переход корпуса) по совершенно исправным дорогам, им требовалось 13-14 суток, чтобы подойти к своим железным дорогам и начать переброску войск. Наши армии с 20-21 октября до 8 ноября прошли 150 километров, делая, следовательно, 8-8,5 километров в сутки. Таким образом, немцы подошли главными частями к своим железным дорогам 2-3 ноября и до 8 ноября имели 5-6 дней в своем распоряжении для последовательной переброски войск на другой участок общего фронта, чего Ставка и опасалась еще до начала операций. "Почему же 8-го ноября Ставка этого обстоятельства уже не опасалась? Возможность переброски войск по железным дорогам нисколько не зависела от донесения органов разведки "о постоянном отходе главной массы германских войск на Ченстохов и Велюнь: эти массы потому и отходили "в юго-западном направлении", чтобы, при помощи железных до-рог, оказаться потом в северо - западном. "Усиленная постройка укреплений в районе Ченстохова и Велюня также не должна была быть основанием, для убеждения, что "противник

[157]

перед нами", засел в укреплениях и ожидает нас, когда мы через две недели подойдем к нему. Он строил укрепления у Ченстохова-Велюня, чтобы сдержать здесь наши армии слабыми силами в то время, когда "переброшенными своими главными силами" будет рвать открытый правый фланг 2-й армии.

На стр. 226 книги генерала Данилова мы читаем, что, еще в конце октября на Влоцлавском направлении стали довольно свободно хозяйничать немцы". Как же, после всего этого, утверждать, что "выдвижение вперед нашего обходящего правого фланга не могло еще в то время оцениваться отрицательно, и оно является даже целесообразными? Каждый из нас знает, что 8 ноября всегда бывает после конца октября, самое меньшее, на 8 дней.

Птицелов и зверолов кладут "приманку" для того, чтобы обманом поймать зверя или птицу притаившись за деревом или кустом. Но если выста-

[158]

вить вблизи сети железных дорог, "в виде приманки", два корпуса, в разстоянии один от другого 50 верст, а за "этой приманкой" иметь только одну болотистую речку Бзуру, а войск совсем не иметь, чтобы изловить немцев на эту "приманку", - то тогда выставленную "приманку" противник просто скушает, что он и сделал. Нет, здесь дело не в "приманке", а в допущенной уже в 3-й раз необезпеченности фланга наступающих армий и в неразгадонности демонстративных действий противника. А демонстративные действия противника могли бы выясниться своевременно, если бы к Торнскому району была направлена сильная армия или "конная масса" для усиленной разведки. Тогда противник, вероятно, бросил бы "свое главное направление отхода "в юго-западном направлении", а повел бы "встречные бои", продвигаясь к Торнскому району, потому что он никак не мог допустить, чтобы мы отрезали Восточную Пруссию от Западной.

Мог ли противник иметь свободные силы для переброски с других фронтов, или не мог - этот вопрос находился и всегда находится во власти противника и зависит от его воли, и не может служить причиной, влияющею на разработку вопроса о безопасности операции. При составлении плана операции, принято за правило принимать для себя худшие условия, а не лучшие. Даже не вполне искусно демонстрируя (его демонстрации были ясны), про-

[159]

тивник доказал, что войска для переброски в Торнский район у него нашлись.

Эти строки книги генерала Данилова рисуют нам нерешительность Ставки в отношении принятия должных мер по принятию прочного обезпечения правого фланга наступающих "в юго-западном направлении армии": вместо того, чтобы направить против Торнского района для обезпечения правого фланга особую армию, впредь до подхода сюда "предназначенных 30 дивизий", Ставка ограничивается "перепиской" со штабом С.-З. фронта. А это доказывает, что оперативная часть Ставки не уясняла себе огромную важность Торнского района, находившегося на фланге "наступающих наших армий". "Особые надежды возлагались на помощь 1-й армш генерала

[160]

Ренненкампфа", говорит генерал Данилов. Но прежде чем "возлагать такие несбыточные надежды", надо было своевременно освободить 1-ю армию от данных ей 3-х задач, требовавших от нее быть готовой и на Млавском направлении, и на Влоцлавском, и в средине между ними на фронте в 110-130 километров. Прежде чем корпуса 1-й армии подойдут, противник, направив с фронта Познань-Трон армию или даже две на V-й Сибирский и II-й армейский наши корпуса, сомнет их и сделается полным хозяином района между р. р. Вислой, Вартой и Бзурой. А из указанных 4-х переправ через р. Вислу ближайшие корпуса 1-й армии (VI-й армейский у Серпеца и VI-й Сибирский у Плонска), с открытием контр-наступления противника, могли воспользоваться только переправами у Плоцка и Вышгорода, так как переправа у Новогеоргиевска была слишком удалена от района первого столкновения, а переправа у Влоцлавска теряла значение в первый же день боя, так как являлась под ударом противника.

Читаем далее:

[161]

[162]

"Принимая во внимание всю обстановку" и т. д.

[163]

Попытаемся суммировать наиболее важные данные обстановки со времени начала наступательной операции.

1. Главная масса германских войск отходила в юго-западном направлении, производя капитальное разрушение железных, шоссейных и грунтовых дорог. В северо-западном направлении отошли только незначительные силы противника и дорог не разрушали. Не могло ли это обстоятельство послужить для оперативной части Ставки основанием к предположению, что дороги юго-западного сектора на левом берегу р. Вислы противнику в ближайшем будущем ненужны, тогда как дороги северо-западного сектора имеются в виду для собственного пользования? Отсюда следствие: не, решил ли противник, пользуясь своими железными дорогами, как ранее и предполагала Ставка, перебросить свои войска с фронта Велюнь-Ченстохов на север в Торнский район, по которому проходят сообщения Германии с Восточной Пруссией, где оперирует его армия?

2. Отходя главной своей массой в юго-западном направлении, противник тем самым открывал для нашего вторжения чрезвычайно важный и для него Торнский район, а между тем, при своем отходе, он даже не принял никаких мер, чтобы более или менее прикрыть этот район. Не могло ли это обстоятельство послужить подтверждением

[164]

первого предположения, что в юго-западном направлении противник своим отходом только демонстрирует, а на север, при помощи своих железных дорог, подготовляет свой контр-маневр?

3. Отходя в юго-западном направлении, противник разрушает по-гунновски пути сообщения, не желая ими пользоваться даже для своего наступления, и одновременно строит укрепления в районе Ченстохов-Велюнь. Несомненно, он решил здесь -только обороняться с малыми силами, а главными силами решил начать контр-маневр где-то в другом районе общего фронта. Но где же именно? На этот вопрос ответил Ставке сам противник упорными боями в Галичине, такими упорными, что оперативная часть Ставки, не подозревая смысла этих боев, направила на усиление галицийских армий часть войск, предназначенных для наступления в Германию. Как же, после всего этого, говорить, "что решение приходилось принимать вслепую", когда демонстративные действия противника были ясны, во время исполнения самой операции, от начала которой до 8-го ноября нов. ст. прошло 20 дней? Если работники оперативной части Ставки, в кабинете которой накапливались эти данные ежедневно, не взвешивали и не пропускали их через умозрительный фильтр, то приходится высказать огромное сожаление, что Верховный Главнокомандующий не имел надлежащего органа для оперативной

[165]

контрольной работы. "Туманные сведения" о том, что делается в Торнском районе, проверить, конечно, было крайне трудно: ведь нельзя же было получить их и проверить выставленными у Влоцславска и Кутно двумя корпусами с их органами близкой разведки, а прибывшая перед началом контр-наступления противника из-за Вислы Кавказская дивизия генерала Шарпантье могла только констатировать уже начавшееся наступление войск противника. Позаботиться о разведке Торнского района надо было гораздо раньше, направив туда, например, 2-3 конных корпуса. Но в распоряжении штаба С.-З. фронта такого количества конницы не было, а Ставка ему не дала, а только рекомендовала иметь конницу".

Хотя генерал Данилов и объясняет невозможность проверки сведений отсутствием у нас авиационных средств, но их можно было заменить "конной массой с артиллерией", тем более, что и авиацией-то даже при таком количестве, какое было у противника в то время, трудно проверить переброску войск, если противник, принял меры для ее сокрытия. Во многих случаях на маневрах наших войск, когда время упущено и его не вознаградишь, "туманные сведения" проверялись простым размышлением.

"Отказаться от намеченной атаки противника в юго-западном направлении и приспособиться к

[166]

действиям в новом направлении на северо-западе", - это значит, - переменить операционную линию наступающей массы с юго-западного направления на северо-западное целым фронтом 40 дивизий, "исключительно в зависимости от полученных донесений разведки". Неважная Стратегия, которая меняет оперативный план наступающих 40 дивизий на фронте 250 километров, "в зависимости от донесений разведки"! Такой Стратегии можно с полной уверенностью предсказать, что она вечно будет обороняться, везде и всюду будет опаздывать и в конце концов будет бита. Ведь фронт армий - это не дивизия и не корпус, штабы которых могут своевременно, да и то не всегда, исправлять свои промахи и ошибки, а штабы фронтов армий всегда будут опаздывать по обезпечению частей фронта, а в особенности фланга, если они не продумали в своем оперативном плане мер, обезпечивающих безопасность операции, а будут принимать их только тогда, когда донесут о надвинувшейся опасности органы разведки.

"Приходилось торопиться с наступлением в юго-западном направлении уже потому, пишет генерал Данилов, что с десятых чисел ноября (по стар. ст. последних чисел октября) стали поступать туманные и непроверенные сведения о появлении германских войск в различных пунктах к северу от Калиша и в Торнском районе" и т.д. Хотя сведения были "туманны и не проверены",

[167]

но к ним нельзя было относиться "скептически", и "торопиться с наступлением в юго-западном направлении" совсем не следовало, по самому простому соображению. Ведь с первого дня отхода германцев от р. Вислы прошло уже 20 дней. За это время они давно имели возможность подойти к своим железным дорогам и начать переброску войск, оставив перед нами только арриергарды, разрушающие пути сообщения. Нашим армиям для подхода к укрепленным позициям противника по разрушенным дорогам требовалось еще не менее 8 дней. За эти 8 суток противник, конечно, продолжал бы переброску своих войск, если он ее не закончил. Сами собою встают вопросы: В каком положении окажутся наши армии, когда подойдут к фронту Велюнь-Ченстохов-Бендин и будут атаковать там почти пустые укрепления, а противник в это время разовьет широкий контр-удар со стороны Торнского района в правый фланг атакующих армий? Какая наша армия там его встретит? Что тогда будет в тылу правого фланга наших армий...? Я допускаю даже такую мысль, что германское главнокомандование могло создать для наших армий более грандиозную катастрофу, чем оно создало для 2-й армии генерала Самсонова, если бы начало свой контр-маневр дня на 3-4 позже, потому что оперативные части С.-З. фронта и Ставки находились в состоянии полного гипноза. Не учитывая времени, оба Генерал-Квартирмейстера предполагали, что противник сидит в Ченстоховских

[168]

укреплениях уже две недели и поджидает наши армии, а своими железными дорогами, вопреки предположения самих же Генерал-Квартирмейстеров, не пользуется. Ну разве это не гипноз? Раз намечено было разбить противника до подхода его к своим железным дорогам, то "торопиться" надо было только в первые 8-10 дней. Если же в течение их наши армии немцев не догнали и не разбили, то "торопиться" на 21-й день их отхода было поздно. Теперь именно надо было, как выразился генерал Данилов, "приспособиться" к действиям в новом направлении т.е. перейти к оборонительным дпествиям для парирования удара в наш фланг. Вот что значит не обезпечить фланг наступающей в 40 дивизий войсковой массы на фронте в 250 километров: операция наступательная превращается в оборонительную. Но генерал Данилов считает, что положение на правом фланге совсем не так было плохо, потому, что "кроме конницы", на этом фланге могло быть собрано не менее трех корпусов (II-й, V-й Сибирский и VI-й Сибирский)... Поэтому Верховное Главнокомандование не нашло достаточных данных для изменения уже принятого решения и отдало распоряжение о наступлении армий С.-З. фронта в юго восточном направлении, в расчете на достаточность принятых мер по обезпечению правого фланга наступающей массы войск". Странное дело: указанные три корпуса еще не собраны, а следовательно, меры по обезпечению правого фланга удаляющихся в юго-восточном направлении

[169]

армий еще не приняты, а только намечены, но Ставка считала, что этого вполне достаточно, чтобы считать правый фланг уже вполне обезпеченным. Между тем, когда она считала, она в это время уже знала, что один из собираемых корпусов (V-й Сибирский) противник разбил у Влоцлавска, другой готовился атаковать у Кросневице (II-й), а третий корпус (VI-й Сибирский) шел на правом берегу р. Вислы от Плонска к Плоцку. Как же их собирать, когда два из них уже связаны боями с сильнейшим противником, который держит их, что называется, за хвост, а третьему надо сделать с переправой через Вислу три перехода, чтобы принять участие в боевой каше собираемых корпусов среди неприятельских атак?

[170]

Итак, демонстративные действия противника, предпринятые им с самого отхода от средней Вислы, не были разгаданы Ставкой и штабом С.-З. фронта даже 11-го, 12-го и 13-го ноября, когда противник уже закончил подготовку и начал свой контр-маневр в опасном для наших армий направлении. А генерал Бонч-Бруевич и генерал Данилов были вполне уверены, что именно в Торнском районе противник приступил к демонстративным действиям, генеральное же оборонительное сражение желает дать на фронте Ченстохов-Бендин, куда на 21-й день операции и "торопятся" оба Генерал-Квартирмейстера. Хотя 1З-го ноября

[171]

(30 окт. ст. ст.), после упорного боя, V-й Сибирский корпус, понеся большие потери, и отскочил на 35 верст к Гостынину, но генерал Бонч-Бруевич не придавал этому обстоятельству большого значения, - в виду того, что наши войска выказали "малую устойчивость", и потому был того мнения, что "между Кониным и р. Вислой наступали лишь две германские дивизии". Фронт Конин-Влоцлавск по воздушной линии около 100 верст, самый район, где противник начал осуществлять свой контр-маневр, чрезвычайно важен для него самого, в смысле сохранения безопасности пролегающих по нему железно-дорожных путей, соединяющих Германию и Западную Пруссию с Восточной, а русский генерал-квартирмейстер штаба С.-З. фронта полагает, что противник выставил здесь против двух наших корпусов всего "лишь две дивизии". По истине, странное предположение. Но генерал Данилов умалчивает о том, что еще 12-го ноября (30-го окт. ст. ст.) в штабе С.-З. фронта, а следовательно и в Ставке, имелись донесения, что и на II-й и на ХХIII-й корпуса наступают сильные колонны противника. Это обстоятельство уже никак нельзя было считать маловажным: оно вместе с разгромом V-го Сибирского корпуса определенно указывало, что противник развивает здесь широкий маневр, против которого надо немедленно принимать контр-меры для встречных боев, а не удалять 2-ю и 5-ю армии к Ченстохову-Бендину от наступающего противника. Генерал Данилов удивляется "нашей воочию

[172]

плохой осведомленности о противнике". Но чья же в этом вина, как не Стратегии, которая направила в сторону Торнского района только два корпуса и одну кавалерийскую дивизию на 100 верст фронта? Сам же генерал Данилов пишет, что "в действительности на этом фронте наступали пять германских корпусов и семь кавалерийских дивизий". Ясно, что, при таком соотношении сил, "осведомленность" о противнике всегда будет "воочию из рук вон плохая" и "устойчивость войск также неважная". И на маневрах мирного времени установлено, что чем более сил у противника, тем труднее слабейшему определить их, потому что сильнейший имеет полную возможность не обнаруживать слабейшему всех своих сил сразу.

С высказанным мнением "о двух германских действиях" (? дивизиях) генерала Бонч-Бруевича Генерал-Квартирмейстер Ставки имел полное основание не согласиться и поступить так, как уже повелевала назревшая грозная обстановка, и вот почему. В должности генерал-квартирмейстера штаба фронта должно быть лицо опытное, прошедшее хороший штабной и строевой стаж и зарекомендовавшее себя в войсках хорошей работой в отношении вождения войск. Генерал Бонч-Бруевич совершенно не удовлетворял такому требованию, по своей малой опытности: его строевой и штабной стаж был более чем скромен: он только 4 месяца лагерного времени в 1905 году командовал

[173]

батальоном; полком и бригадой он совсем не командовал; должностей начальника штаба дивизии и начальника штаба корпуса не проходил, а был один лишь год начальником штаба крепости 3 класса Либавы, откуда в 1910 году был назначен штаб-офицером, заведывающим офицерами, обучающимися в Императорской Николаевской Военной Академии, и с этой должности получил назначение на должность Генерал-Квартирмейстера штаба С.-З. фронта, с производством в генерал-майоры, не без участия и содействия, конечно, Генерал-Квартирмейстера Штаба Верховного Главнокомандующего. Возможно ли было такого неподготовленного генерал-квартирмейстера считать опытным в вождении целой группы армий? И возможно ли было поручать ему исполнение такой важной должности (главный помощник Главнокомандующего фронтом по разработке стратегических операций и контролер их выполнения, держащий в своих руках самый пульс операций) в военное время, когда решается судьба народа и государства? Правда, он интересовался военным делом и военной литературой, писал военные статьи и заметки, изменил даже прекрасный учебник Тактики генерала М. И. Драгомирова (злые языки острили: "испортил Тактику генерала Драгомирова"), но все же он был теоретик, а не практик; гостем и зрителем появлялся он в полевых войсках, как и сам Генерал-Квартирмейстеръ Ставки. Насколько офи-

[174]

церу Генерального Штаба необходима практика в полевом деле по управлению даже малыми частями, я приведу пример. В 1901 году бывший мой профессор по Военной Истории генерал-майор Генерального Штаба Н. А. О - в был назначен, не пройдя стажа командира полка, начальником 54 резервной бригады. Командующий войсками Казанского Военного Округа дал ему самую простую задачу для бывших на смотру двух батальонов, которыми Ген. О - в должен был маневрировать на открытой местности. Но он не мог даже с двумя батальонами справиться. Мне, бывшему тогда штаб-офицером для особых поручений при Командующем Войсками, было крайне совестно, обидно и досадно за бывшего моего профессора. Генерал Данилов на странице 242 своей книги подчеркивает опытность генерала Бонч-Бруевича ссылкою на то, что "он, как и генерал Данилов, начал службу по Генеральному Штабу, под руководством командующего Войсками Киевского Округа генерала М. И. Драгомирова". Но что же из того? Генерал Драгомиров не мог своих свойств и дарований переселять в своих учеников. Из принявших участие в мировой войне генералов и полковников Генерального Штаба было много учеников генерала Драгомирова, но не все они были подготовлены к практическому выполнению функций стратегического искусства, которое, помимо теоретической подготовки, требует подготовительной практики, и кроме того, таится в природных свойствах человека.

[175]

Макк и Вейротер были отлично подготовлены теоретически, но какие результаты они дали для тех армий, для которых работали вполне добросовестно? Некоторые из учеников генерала Драгомирова были очень способны и даровиты, но свои способности и дарования они похоронили в удобных креслах Центральных Военных Управлений: одни специализировали себя по вопросам организационным, другие по вопросам мобилизационным, третьи посвятили себя службе в Канцелярии Военного Министерства, как например Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего, генерал Янушкевич, который с 1899 года по 1913 год (14 лет без перерыва!) прослужил в Канцелярии Военного Министерства в должностях, которые свойственны собственно военному чиновнику, а не офицеру Генерального Штаба: он был младшим редактором Кодификационного отдела при Военном Совете, делопроизводителем канцелярии Военного Министерства, заведывающим законодательным отделом канцелярии Военного Министерства. Помощником начальника канцелярии Военного Министерства, с каковой должности назначен был в январе 1913 года Начальником Императорской Николаевской Военной Академии. Когда началась война, генерал Янушкевич занял пост Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего. Какая же у этого генерала была подготовка для ведения стратегических операций? и что он мог дать даже Военной Академии из

[176]

своего практического опыта для службы в полевых войсках, избегая их, как ладана, и свой строевой стаж закончил 4-месячным командованием батальоном в 1904 году?

Упомяну, кстати, о Главнокомандующем армиями С.-З. фронта генерал Рузском, краткую характеристику которого приводит генерал Данилов на странице 193 своей книги: "спокойный, разсудительный, простой в обращении, твердого характера" и т. д. Я также знал генерала Рузского по моей службе в Киевском Военном Округе, когда он был начальником штаба 32 пехотной дивизии, а я старшим адъютантом штаба 11-й кавалерийской дивизии. Обе дивизии входили в состав 11-го армейского корпуса, и мне приходилось на маневрах и полевых поездках встречаться с генералом (в то время полковником) Рузским. Поэтому я могу добавить к сказанному генералом Даниловым, что "разсудительность" его доходила до крайних пределов: самый простой и ясный вопрос он обсуждал настолько продолжительно, что даже надоедал слушать офицерам его партии на полевых поездках, благодаря чему один офицер называл его заочно "наш тяжкоум", и все знали, о ком идет речь. Конечно, с такою особенностью духовного склада трудно быстро разгадать план противника или группировку его сил только по признакам, а не по разведкам, которые надо к тому же тщательно "проверить". "Проверка", конечно, де-

[177]

по прекрасное, но пока тот или другой факт "разведки" юридически обследуется и устанавливается, противник уже подошел, разбил два корпуса и режет фланг армии... Вот в чем беда!...

"Опираясь на данные своего штаба, Главнокомандующий С.-З. фронтом не имел основания отказаться от выполнения указанного ему наступательного плана, почему на следующий день после Влоцславского боя отдал необходимые распоряжения о переходе с утра 14 го ноября (1-го ст. ст.) 2-й, 5-й и 4-й армий в наступление на фронте Калиш-Бендин"... "Правофланговым корпусам 2-й армий (II му и ХXIII-му) указывалось быть в готовности оказать содействие V-му Сибирскому корпусу, к которому должен подойти VI-й Сибирский, по окончании переправы через р. Вислу у Плоцка. Таким образом, данные распоряжения сводились к тому, чтобы, в случае надобности, сосредоточить на фронте между р. р. Вислой и Нером, к западу от Кутно, силы трех-четырех корпусов".

Распоряжения штаба С.-З. фронта 13-го ноября (31 окт. ст. ст.) положительно непонятны: 12-го ноября противник атаковал у Влоцлавска V-й Сибирский корпус и отбросил его 13-го к Гостынину (на 35 верст к югу), 12-го же ноября колонны противника уже подходили к II-му и ХXIII-му корпусам (конечно не в гости, а для атаки), а штаб С.-З. фронта не учитывает обстановки дня того же

[178]

13-го ноября и обстановки, которая неминуемо должна сложиться на следующий день 14-го в этих корпусах, и приказывает им "быть в готовности поддержать V-й Сибирский корпус у Гостынина", а остальные корпуса армии северо-западного фронта уводит "на юго-запад для атаки позиций противника на фронте Калиш-Бендин". Это напоминает до некоторой степени операцию Наполеона, закончившуюся разгромом австрийцев у Бассано, когда австрийцы искали Наполеона, уходя от него, а он, как тигр, шел за ними и настиг у Бассано.

Можно делать ошибки, но делать ошибки непозволительные и преступные нельзя: ведь эта ошибка, как признает и сам генерал Данилов, привела "к жестоким Лодзинским боям" и стоила нескольких десятков тысяч жизней государству. Кто же виновен в этой ошибке? Виновен, во-первых тот, кто в плане наступательной операции не разработал вопроса о надежном обезпечении правого фланга операции, а затем тот, кто смотрел через розовые призматические очки и видел, что "на фронте от Конина до р. Вислы наступали лишь две дивизии немцев". Словом, один Генерал-Квартирмейстер дополнил другого Генерал-Квартирмейстера. Разве это не удивительная Стратегия генералов, оставивших в кабинетах свои удобные насиженные кресла и севших на боевых коней с жезлами чуть не фельдмаршалов, уверенных, что только они и могут спасти свое

[179]

Отечество и Императорский Трон, а других в полевых войсках Армии не найдется?

Откладываю в сторону книгу генерала Данилова, так как она в достаточной степени пояснила нам причину приказания Ставки "II-му корпусу не отходить от Кросневице далее 5 верст": Оперативная часть Ставки, для надежного обезпечения правого фланга уходящих армий к Ченстохову, собирала в это время атакованные и разбитые V-й Сибирский и II-й армейский корпуса, поджидая побхода VI-го Сибирского от Плонска, чтобы ими сдержать пять корпусов противника, да притянуть сюда еще и атакованный у Унеюва XXIII корпус (!!)

Это наглядный пример, когда предъявляется требование, чтобы Стратегию заменила доблесть войск. Но, к сожалению, войска были уже разбиты, благодаря все той же Стратегии. Если Герцог Субиз когда-то донес своему королю: "План наш был хорош, но противник не дал нам времени его выполнить", то Герцог Субиз за свое остроумие вошел в Военную Историю вовсе не для того, чтобы ему подражать.

Многие задавали, задают даже и теперь вопросы: "Почему это наши роты, батальоны и полки дрались хорошо, а армии и фронты армий проигрывали сражения? и почему мы всегда и везде опаздывали, а немцы предупреждали нас? Последнее припи-

[180]

сывали хорошо поставленному у немцев шпионажу и железным дорогам. Но, благодаря шпионажу, целого ряда сражений не выиграешь и не проиграешь, а против железных дорог можно было бы иметь соответственные кулаки, мы же вместо них подставляли растопыренные пальцы.

Прочитав книгу генерала Данилова, я впал в грустные мысли. Военного министра генерала Сухомлинова судили за то, что не обезпечил Армию ружейными патронами и артиллерийскими снарядами... судили, значит, Военную Администрацию. Но почему же не посадили на скамью подсудимых нашу злополучную Стратегию, только с началом войны начавшую практически знакомиться с полевыми действиями войск, пересев с кресел на коней и окружив Великого Князя? Ведь это она неумело провела операции в Восточной Пруссии и Польше, на левом берегу р. Вислы; она отдала немцам пушки, снаряды, патроны, лошадей и повозки с имуществом, затянув войну и увеличив тем самым расход снарядов и патронов; она не объединяла разрозненных действий 1-й и 2-й армий в Восточной Пруссии; она не вникала и не разгадывала демонстративных действий противника; она не смотрела вперед и не подготовляла средств для развития успеха войск и для парирования неудачи; она не только не остановила революции и развала армии, а даже безсознательно способствовала им, погубив и Армию и Россию. Дело прошлое, но разве

[181]

у нас в Армии не было даровитых и опытных генералов и полковников с солидным строевым и штабным полевым стажем, а не с таким ничтожным, как стаж генералов Янушкевича и Бонч-Бруевича? Да и Генерал-Квартирмейстер Штаба Верховного Главнокомандующего всеми вооруженными силами России из 22-х лет своей службы в Генеральном Штабе прослужил в полевых войсках только три года: один год, в чине капитана, прокомандовал ротой, да в чине полковника-четыре месяца батальоном и один год 10 месяцев полком, а должностей старшего адъютанта штаба дивизии и корпуса, начальника штаба дивизии и начальника штаба корпуса, когда вырабатывается практика вождения войск, совсем не проходил.

Продолжаю описание отхода 102-го и 104-го полков, под давлением противника, к Кутно.

Видя из донесений, что полки несут большие, но ненужные потери, командир корпуса приказал продолжать отход, но продолжать его не за р. Охнию, а лишь до линии госп. дом Бышев-д. Витония, не доходя 8-9 верст до Кутно. На эту полумеру он решился потому, что отход за р. Охнию мог послужить поводом к отчислению его от командования корпусом: ибо тот террор, который практиковался оперативной частью Ставки находить виновника неудачи вне ее кабинета, парализовал волю многих начальников.

[182]

Получив приказание, я отдал распоряжение отходить с более продолжительными задержками на позициях, имея в виду подойти к указанной линии при наступлении темноты, потому что если подойти и занять ее засветло, то превосходный в силах противник может сбить меня с этой линии и прижать к болотистой долине р. Охнии; в вечерней же темноте он едва ли решится атаковать меня без предварительной разведки окружавших перелесков, а ночью я, конечно, получу распоряжение о дальнейших действиях корпуса. Я подошел к линии г. дом Бышев-Витония, когда стало смеркаться. 104-й полк, под прикрытием сторожевых постов у караулов, окопался между г. домом Бышев и д. Витонией, а 102-й полк-между шоссе и ручьем, правее 104-го полка. Отошедшие ранее 101-й и 103-й полки находились уже на позиции правее шоссе Кросневице-Кутно, уступом назад относительно 102-го полка. Я поместился на ночлег в г. доме Бышев вместе со штабом 104-го полка. Госп. дом Бышев оказался соединенным городским телефоном с телефонной станцией в Кутно. В 9 часов вечера я вызвал к телефону начальника штаба дивизии. Подошел офицер службы связи. На мой вопрос, когда я получу дальнейшие указания, он ответил, что в 12 часов ночи мне будет доставлен приказ, и к этому времени части должны быть готовы. Я предупредил начальников частей о готовности к 12 часам ночи. В 11 часов привели пленного немецкого разведчика. Я напом-

[183]

нил полковнику Триковскому о непременном сборе полка к 12 часам ночи. К 12 часам ночи 104-й полк не был готов, но и приказа из штаба дивизии еще не было доставлено. Я приказал полковнику Триковскому все-же ускорить сбор полка.

3 ноября. Приказ был доставлен лишь в половине второго часа ночи, потому что доставившие его два казака сбились в темноте с дороги и долго искали госп. дом Бышев. Этого, конечно, не могло случиться с казаками, посланными по шоссе в 101-й и в 103-й полки.

Содержание приказа было следующее:

[184]

Я отдал приказание о выступлении, но полковник Триковский медлил. Я приказал вторично, на что полковник Триковский ответил, что он выступить не может, так как около Витонии не могут найти командира 3 батальона полковника Грунде. "Выступайте без 3-го батальона, приказал я, а в 3-й батальон пошлите с картой полкового адъютанта, - пусть ведет батальон за полком, в качестве проводника, потому что медлить нельзя". Полковник Триковский с иронической улыбкой ответил, что такого приказания он исполнить не может, и, как командир полка, отвечающий за свой полк, без 3-го батальона не выступит, добавив, что за такое приказание и мне, как командиру бригады, придется понести большую ответственность. После такого ответа, пояснять ему причину немедленного выступления- это значило бы перевести приказание начальника в область спора с подчиненным. Поэтому я просто его предупредил, что в таком случае я прикажу вести полк старшему штаб-офицеру и донесу об отрешении его от командования полком за неисполнение моего приказания. Тогда полковник Триковский двинул полк и послал полкового адъютанта поручика Пясецкого, в 3-й батальон. Эта неприятная сцена испортила мое настроение. Мы шли молча. Я находился под давлением мысли, что участник Японской войны, георгиевский кавалер и опытный командир полка, полковник Триковский не может понять, что запоздалая пере-

[185]

права отряда через р. Охнию может повести к тяжелым последствиям для отряда. Действительно, перед фронтом был сильнейший противник, который, конечно, с раннего утра поведет атаку и будет прижимать отряд к болотистой речке Охнии в то время, когда обе переправы, у Шевце Дольне и у Кутно, для нас могут быть потеряны. Переправа у Шевце-Дольне может быть захвачена утром 3 ноября, если не пехотой, то конницей противника от той немецкой войсковой массы, которая была обнаружена нами в 10 часов утра во время боя 2-го ноября у Кросневице. Переправа же в Кутно прикрывалась разбитыми 101 и 103 полками, общая числительность штыков в которых не превышала 1600-1700 штыков: противнику достаточно было направить по шоссе один полк с батареей, - и утром 3-го ноября эта переправа могла быть под его ударом или даже в его власти, потому что 101 и 102 полки еще ночью должны были перейти здесь на восточный берег р. Охнии.

Все эти простые соображения вызывали необходимость перейти р. Охнию у Шевце-Дольне до наступления разсвета, а между тем запоздалая доставка приказа заставила потерять 1,5 часа времени для движения к переправе. Кроме того, назначенный в корпусный резерв 104-й полк должен был сделать после переправы еще 8 верст до станции Пнево. Желая сгладить происшедший инцидент и все

[186]

это разъяснить полковнику Триковскому, я обратился к нему с вопросом, как он смотрит на положение нашего отряда. Он ответил молчанием.

В 3 часа ночи над Кутно засверкали молнии и зарницы; с высоты стали падать огненные шарики: несомненно, в Кутно происходил огневой бой. Бой продолжался 30-40 минут. Извилистая полевая дорожка, перебрасываясь с одного межника на другой, вывела, наконец, на шоссе Кутно-Пионтек. Мы повернули на юг к переправе. Остановив отряд на малый привал, я послал 3 ординарцев по шоссе на Кутно встретить 102-й полк, дорога которого, благодаря отделявшему ручью, была более кружная. Скоро подошел 102-й полк, и полковник Богдановский сообщил, что 101 и 103 полки были атакованы в Кутно немцами, но результата узнать не удалось, потому что Кутно заняли немцы.

При восходе солнца, мы перешли мост у Шевце-Дольне. Нам пересекли дорогу два эскадрона конницы гнедой масти. Они шли вдоль левого берега р. Охнии и повернули вдоль Бзуры к д. Орлову. Отправив 102-й полк прямо на позиции, я разрешил 104-му полку 10-минутный привал. 10 минут прошло, а полк продолжал отдыхать, что мне было видно из окна пустого собрания завода Шевце-Дольне. Я послал подпоручика Косолапова с приказанием командиру полка окончить привал и продолжать путь к станции Пнево. Полковник Триковский попросил продолжить привал на 1 час вре-

[187]

мени, мотивируя тем, что после вчерашнего тяжелого боя, продолжавшегося целый день, и безсонной ночи, офицеры и солдаты страшно устали. Я отказал. Тогда он стал просить продолжить привал хотя на полчаса. - "Выступайте немедленно, приказал я, потому что мы не знаем, когда командиру корпуса потребуется резерв; чем скорее полк прибудет на место, тем лучше, - там и отдохнете".

Полковник Триковский поднял полк и повел его в Пнево.

Я не был назначен начальником боевого участка, но в ожидании подхода 3-го батальона 104-го полка, занялся осмотром левого фланга позиции 102-го полка. Прождав около часа 3-й батальон, я оставил конного ординарца для указания ему пути к станции Пнево, а сам с подпоручиком Косолаповым и двумя ординарцами направился на станцию Пнево в штаб дивизии. Примерно на полпути от станции мы встретили толпу солдат, человек в 500; одни были с ружьями, другие без ружей. Вид их был совсем не-воинский и неопрятный: это были просто деревенские мужики из отдаленного захолустья, с лохматыми, всклокоченными бородами, на вид лет по 35 и более. На мой вопрос унтер-офицеру, почему они попали в расположение II-го корпуса, какой они части и куда идут, ответа я не получил, а из отдаленной группы послышалась нецензурная мужицкая ругань по адресу большого штабного начальства: "Самих бы

[188]

туда послать... и т. д.", кто нас послал". Оказалось, что это были запасные солдаты второочередной дивизии, включенной в V-й Сибирский корпус, разбитый у Влоцлавска. Дивизия эта была включена вместо 6-й кадровой, которая следовала еще по железной дороге на театр военных действий с Дальнего Востока.

Когда мы были у перекрестка шоссе с нашей дорогой, ведущей к станции, к нам от станции скакал казак. Увидев меня, он сдержал коня и волнуясь доложил: "Ваше Превосходительство! Сейчас немецкая кавалерия совсем было забрала в плен штаб корпуса и штаб дивизии, да, слава Богу, 104-й полк выручил". Передав кое-какие подробности о происшедшем смятении в штабах, казак пошел наметом по шоссе на Лович для отвода квартиры штабу корпуса.

Не прошло и 5 минут, как произошла другая картина, достойная также быть занесенной в записки. Со стороны Кутно южнее шоссе шел 3-й батальон 104-го полка в развернутом строю рот, в затылок друг другу, с разомкнутыми рядами, на ротных дистанциях. Я спросил подполковника Грунде, почему он ведет батальон в таком строю вне огня противника. Он недовольным тоном ответил: "Вы нас бросили, Ваше Превосходительство, а немцы встретили нас около Кутно шрапнелью; мы еле-еле перебрались по дырявому гнилому мостику". Сделав ему выговор за недержание

[189]

связи с командиром полка и за то, что его нигде не могли разыскать около д. Витонии, я выразил удивление, что он даже и теперь не понимает, что могло случиться, если бы по этому гнилому и дырявому мостику, благодаря его халатности, пришлось перебираться не одному его 3-му батальону, а всему отряду с артиллерией под шрапнелью противника. - "Ведите батальон к станции Пнево и спросите командира полка, что недавно произошло у станции", добавил я.

В это время от станции к нам ехали верхом генералы Чурин, Слюсаренко, Туров, начальники штабов и адъютанты. Начальствующие лица имели хмурый, угнетенный вид и молчаливое настроение. Все пересели в экипажи и поехали по шоссе на Лович. Задержался только генерал майор Туров с полковником Рудницким и объявил мне, что "корпус отходит за речку Слудвю, на линию м. Кернозя-с. Злаков Косцельный", и приказал мне прикрывать отход 101 и 103 полков 102-м полком, так как 104-й полк продолжает оставаться в резерве корпуса. Ночлег 101 и 103 полкам назначен был в Злаков Боровом, а 102-му полку в Злакове Косцельном.

Когда проходили мимо меня 101-й и 103-й полки, я был поражен их малочисленностью даже по сравнению с тем их составом, который отходил с позиции у Кросневице утром 2-го ноября: в

[190]

обоих полках осталось лишь 600 штыков. Я выслушал доклад временно командующего 103-м полком полковника Веригина о ночном бое в Кутно, о котором он доложил так: "Оставляя Кутно, начальник штаба дивизии не предупредил временно командующих полками, что Кутно остается в нашем тылу без охраны, и потому мы не приняли мер по осмотру города. Оказалось, что его заняла спешившаяся немецкая конница сейчас же, по уходе штаба дивизии, и устроила засаду. Когда полки втянулись в улицу, немецкая спешанная конница открыла ружейный и пулеметный огонь с обеих сторон улицы, а с костела и со вторых этажей домов бросала ручные гранаты, - была настоящая бойня".

Относительно боевого дела 104-го полка у станции Пнево, где он спас от верного плена наши штабы, очевидцы разсказали такую картину. Утром 3-го ноября 4 немецких эскадрона с конной батареей окружили станцию Пнево и повели атаку. Резерва у командира корпуса не было; в штабе корпуса произошло полное смятение, и не знали, что предпринять. Но, на счастие, в это время подошел 104-й полк, к которому с позиции от Кутно прискакала пешая батарея. 104-й полк с этой батареей отбил атаку немецкой конницы и спас наши штабы. А один разъезд немецкой конницы все же захватил в плен Варшавского губернато-

[191]

pa барона Корфа, ехавшего в автомобиле по шоссе в Кутно".

5-го ноября я заболел, а 10-го ноября был эвакуирован в госпиталь. По выздоровлении, я встретил в штабе Двинского округа отчисленного в резерв чинов генерала фон-Колена, который сообщил мне, что за дело 3-го ноября у станции Пнево командир корпуса представил полковника Триковского к награждению орденом Св. Георгия 3-й ст. Но Георгиевская Дума отклонила представление, не усмотрев обстоятельств статутного подвига. Вместо ордена Св. Георгия, он получил за это дело орден Св. Анны 1-й степ. с мечами, как очередную награду.

Через час времени после отхода 101 и 103 полков с батареями, я снял с позиции 102-й полк, и имея в тыльном отряде один батальон с двумя орудиями, выступил при закате солнца по шоссе на Лович в Злаков Косцельный. От переутомления и второй безсонной ночи я засыпал в седле и испытывал состояние галлюцинации видя перед собою то картину рот и батальонов, то движение конницы противника, то бело-розоватый цветущий сад. Моя верховая лошадь, никогда не спотыкавшаяся и всегда обходившая ночью всевозможные препятствия, также была утомлена, потому что раз

[192]

споткнулась и раз набрела на кучу мелких камней, лежавших на шоссе. На высоком мосту без перил через р. Слудвю у Злакова Косцельного я так сильно покачнулся, засыпая, в правую сторону, что едва не свалился в речку вместе с лошадью, которая только и спасла меня, сделав боковое движение влево, а я успел ухватиться "за гривку", как иногда острят истые каваллеристы над плохим ездоком, но я убедился, что это иногда очень полезно и необходимо даже и для хорошего ездока. Около 3 часов ночи я прибыл в Злаков Косцельный и приказал выставить сторожевое охранение вдоль р. Слудви от Злакова Косцельного до Злакова Борового, где уже находились 101 и 103 полки.

4 ноября. В 6 часов утра было получено приказание занять позицию от Злакова Борового до Злакова Косцельного 101, 102 и 103 полками с батареями. На правом западном берегу речки Слудви у опушки леса показалась группа начальников противника, очевидно, для осмотра нашей позиции. Командир 1-го артиллерийского дивизиона заставил их шрапнелью скрыться в лес. Не успели войска занять указанной позиции, как я получил новое приказание: "отходить к Сохачеву". Колонна главных сил сделала не более 5 верст, - опять новое приказание: "вернуть дивизию и занять преж-

[193]

нюю позицию, а 104-й полк отправить в резерв командира корпуса". Полки и батареи заняли свои прежние позиции. Слабые остатки 43-й дивизии заняли позицию у восточной окраины м. Кернози, так как противник, воспользовавшись нашим отходом, подошел к м. Кернозе и выставил у господской усадьбы, что западнее Кернози, батарею, прикрыв ее пехотой. Эта батарея, имея фланговое положение относительно позиции полков 26-й дивизии, сильно мешала ей в последующих атаках, которые, по требованию Командующего 2-й армией, предпринимались 26-й дивизией 5, 6 и 7 ноября, чтобы остановить напор немцев на правый фланг 2-й армии: батарея эта фланкировала наши войска, при наступлениях и не давала возможности оставшимся слабым силам 26-й дивизии перейти на правый берег р. Слудви.

5, 6 и 7 ноября. Боевые действия этих дней я не мог записать, потому что 5-го ноября я сильно заболел и в памяти сохранил лишь более или менее крупные факты. По настоятельному требованию Командующего 2-й армией, II-й корпус, как я упомянул, пытался несколько раз атаковать 26-й дивизией противника, но безуспешно: ни 26-я дивизия, ни 43-я, к которой 5-го-6-го ноября подошли на усиление слабенькие остатки V-го Сибирского кор-

[194]

пуса, не продвинулись вперед. 6-го 43-я дивизия передала свою позицию у Кернози V-му Сибирскому корпусу, к которому подошли тоже небольшие части VI-го Сибирского, и ушла в район Ловича, Командующий 2-й армией телеграфировал (копия его телеграммы была прислана мне, как фактически управлявшему боевым порядком дивизии, так как временно-командующей дивизией ограничивался лишь передачей распоряжений командира корпуса): "Немцы режут правый фланг 2-й армии, 26-й дивизии энергично атаковать и отбросить перед собой противника, после чего направиться между такими-то деревнями, перейти р. Бзуру у Орлова для атаки противника в левый фланг". Ограниченная деревнями, узкая полоса местности, по которой должна была следовать 26-я дивизия, после того, как отбросит противника, представляла собою дугу, версты в 2-3 шириной, один конец которой лежал на р. Слудве, между дд. Злаков Боровый и Злаков Косцельный, а другой на р. Бзуре, между дд. Орловым и Собботой. Я и тогда не понимал тонкости этого указания, и теперь не понимаю. Но тогда я объяснил себе такое указание полной растерянностью штаба 2-й армии, и даже подумал, что эту телеграмму дал не Командующий 2-й армией и не начальник ее Штаба, или генерал-квартирмейстер, а просто, в виду спешности, кто-нибудь из "мудрецов" квартирмейстерской части, получив приказание о необходимости атаковать противника. "Мудрец" этот нашел нужным дать от себя более точ-

[195]

ные указания, когда и где надо провести, после победной атаки, 26-ю дивизию мимо побежденного врага фланговым церемониальным маршем, чтобы показать ему парки и обозы, а затем перейти Бзуру и обрушиться на левый фланг немцев. Получив эту телеграмму, я донес полевой запиской, что если правый фланг 2-й армии находится в критическом положении, то лучше отказаться от атаки противника прямо перед собой, а оставив небольшой заслон, перейти ночным маршем р. Бзуру и помочь 2-й армии. Там на ее фланге мы сделаем хоть что-нибудь полезное, а здесь окончательно разобьемся в непосильных атаках и ровно ничего полезного не достигнем.

В ночь на 6-е немцы атаковали северную улицу Злакова Борового и выбили оттуда 103-й полк, в котором после этой ночной атаки осталось около 100 штыков.

6-го утром на усиление 26-й дивизии прибыла с правого берега р. Вислы 1-я бригада 16-й пехотной дивизии с 1-м артиллерийским дивизионом 16 артиллерийской бригадой, под начальством командира артиллерийской бригады (фамилия не записана) и стала биваком восточнее Злакова Косцельного.

Исполняя телеграмму Командующего 2-й армией, командир корпуса вновь приказал атаковать противника 26-й дивизией днем 7-го ноября, не смот-

[196]

ря на то, что прибывшая на усиление 1-я бригада 16-й дивизии с артиллерией ушла в район Ловича к Гловно. После полудня полки 26-й дивизии были брошены в атаку, при чем в этой атаке принимал участие и 104-й полк, который, как более по своему составу сильный, был направлен на северную улицу Злакова Бороваго, а остальные три полка должны были атаковать лес через р. Слудвю. Но и эта атака потерпела неудачу; 104-й полк не мог выбить противника из северной улицы, а остальные три полка, в которых было 2300-2400 штыков, не могли перейти через р. Слудвю, так как артиллерийская батарея противника, бывшая у упомянутого господского дома, зажгла, с наступлением сумерек, два крайних дома южной улицы около моста и, при помощи этого факела, держала под сильным артиллерийским огнем как самый мост, так и подходы к нему. Атакой руководил командир корпуса и прекратил ее в 9 часов вечера, отправив войска на ночлег. Я чувствовал себя совсем скверно: сильный жар сменялся ознобом, рвота, головокружение и боль в пояснице, едва позволявшая держаться на ногах.

В начале 1-го часа ночи было получено приказание собрать части дивизии у моста через реку Слудвю в Злакове Косцельном. Усталые

[197]

после боя части собирались медленно, да к тому же некоторые из них были слишком отдалены. На сборном пункте, у моста генерал-майор Туров сообщил мне, что дивизии приказано переправиться через р. Бзуру у Собботы и идти на помощь 2-й армии. Дивизия выступала на разсвете, оставив на первое время марша, в виде заслона, в Злаков Косцельном один батальон 102-го полка с двумя орудиями, под начальством полковника Богдановского. Полковнику Триковскому с двумя батальонами его полка при 4-х орудиях приказано было занять позицию у шоссе на Лович, для прикрытия дивизии во время марша ее к переправе. По исполнении своих задач по прикрытию, оба отряда должны были присоединиться к дивизии на правом берегу р. Бзуры. Полковник Триковский, пропустив отряд полковника Богдановского, должен был избрать путь для присоединения к дивизии или через Собботу или через Лович, смотря по действиям противника. Вследствие запоздалого решения идти к переправе ночным маршем, наше движение с самого начала вылилось не в ночное, а дневное. Когда колонна главных сил дивизии, при восходе солнца, переходила шоссе Кутно-Лович, противник обстрелял ее артиллерийским огнем от Злакова Борового, а затем перенес огонь на наш заслон в Злакове Косцельном и зажег костел, служивший нам наблюдательным пунктом. Я ехал в экипаже, так как уже не мог сесть верхом на лошадь и держаться в седле. Около 4-х часов

[198]

дня дивизия с обозами переправилась через р Бзуру у Собботы и сделала большой привал для обеда у м. Белява.

Во время привала подошел отряд полковника Богдановского и прибыл в автомобиле из Главно командир корпуса генерал Чурин, в сопровождении начальника штаба корпуса генерала фон-Колена, полковника Лебедева и штабс-капитана Акинтиевского. Указав по карте расположение наших и неприятельских войск, командир корпуса объяснил, в каком направлении должна дивизия сделать с вечера подход к левому флангу противника, чтобы утром 9-го наступать для атаки.

С наступлением сумерек, дивизия с обозами выступила в указанном направлении по разбитой и испорченной большой грунтовой дороге. Среди непроглядной темноты движение было крайне трудное и медленное. Вдали перед нами небосклон освещался молниями и зарницами, - свидетельницами ночных боев. По указанию карты, это было в районе Лодзи и Бржезин. В 11,5 часов вечера моя бригада с артиллерийским дивизионом свернула вправо, чтобы составить правый фланг дивизии, при наступлении 9-го ноября. К бригаде была придана сотня дивизионной конницы. В 12 часов ночи бригада прибыла на ночлег в назначенные две деревни. Левее 26-й дивизии, уступом впереди, ночевали 61-й Владимирский и 62-й Суздальский полки 16-й

[199]

дивизии с артиллерийским дивизионом, ушедшие из Злакова Косцельного в ночь с 6-го на 7-ое ноября. Ночь я провел совершенно без сна: приступы рвоты сделались продолжительными, нестерпимая головная боль, жар и озноб.

9 ноября. Рано утром прибыл с отрядом полковник Триковский, избрав путь следования через Лович. Да и мост через Бзуру у Субботы, для некоторой безопасности, был уничтожен казаками. Утром прибыл раненный в бою 27 или 28 августа, оправившийся от ранения командир 101 Пермского полка полковник Вахрушев.

Наступление дивизии началось в 6 часов утра бригадными колоннами, с авангардом каждая. В авангарде 2-й бригады шел 1-й батальон 104-го полка с 4 орудиями, под начальством полковника Мациевского. Получив донесение, что у Пионтека обнаружен немецкий кавалерийский полк, я возложил охрану правого фланга и тыла на тыльный батальон главных сил, приказав командиру батальона следовать с двумя орудиями назади, уступом вправо. Авангард бригады продвигался с мелкими стычками очень медленно, а между тем необходима была быстрота движения. На мое приказание ускорить движение начальник авангарда донес, что ему приходится часто развертывать боевой порядок и выбивать немцев, засевших в урочищах и дворах на пути следования

[200]

Я приказал удалять их артиллерией, не развертывая боевого порядка. Движение ускорилось, и полковник Мациевский в игривой форме донес, что "немцы посыпались, как горох". Болезнь моя прогрессировала: я чувствовал сильное переутомление и слабость; наступила сонливость и безразличное отношение ко всему окружающему; жар и озноб, изнурительная рвота не оставляли; внимание и мысли были как бы парализованы. Но меня поддерживала мысль, что все это скоро пройдет, и я не передавал командование бригадой находившемуся вместе со мной полковнику Триковскому, тем более, что и он от усталости и безсонной ночи, при первой возможности, засыпал сидя.

Наступил вечер, боевые действия прекратились. Я передал командование бригадой полковнику Триковскому, подписав рапорт об отправлении меня в госпиталь. Меня отвезли в переполненную солдатами хату и положили на полу, покрытом соломой. Временами мое сознание совершенно терялось. Но припоминаю, что ко мне наклонялся доктор, а сестра милосердия заставляла меня пить какое-то лекарство, и оно доставляло мне облегчение.

10 ноября. Утром я был отправлен в моем собственном экипаже в Гловно, где находился штаб корпуса, а оттуда меня отправили в Лович,

[201]

в госпиталь. Навстречу пролетел автомобиль, раздался крик, но кто кричал и что кричал, я не разслышал, а кучер Фролов показал рукой на Лович и на рвущиеся в черном дыму снаряды: я понял, что Лович бомбардирует противник. Кучер вернулся со мной назад, и в моем же экипаже я был отправлен в Скерневице для отправления по железной дороге в Варшавский Уяздовский Госпиталь. Поздно ночью мы встретили какой-то пехотный полк, спешивший на фронт или к Ловичу. В Скерневице я прибыл, когда было полное сонное царство, и только в одном доме светился огонек. Кучер Фролов постучал, нас впустили. Хозяином оказался инженер-путеец. Он принял во мне большое участие: поил чаем и давал какое-то лекарство. Между прочим он разсказал довольно подробно, как отходил от Варшавы в районе Скерневице какой-то немецкий штаб. Генералы и офицеры ехали верхом, цепью с интерваллами. Движение начиналось и оканчивалось по знаку старшего генерала, который, имея на руках белые перчатки, давал указания начала и окончания движения поднятием и опусканием правой руки среди рвущихся шрапнелей. Я невольно с горечью вспомнил отход нашего штаба дивизии с укрепленной позиции 28 августа и его блуждение во время отхода 1-й армии из Восточной Пруссии.

11 ноября. Благодаря заботам инженера, утром прибыл фельдшер, который должен был сопро-

[202]

вождать меня в поезде до Уяздовского Госпиталя и вернуться обратно в Скерневице. Я поехал на вокзал, над которым в это время долго и низко кружился аэроплан противника, и не было никакой попытки его сбить, или просто не было для этого средств. Вокзал и поезд были переполнены безоружными солдатами, которые называли себя "пленными". Кучер Фролов выяснил, что они были взяты в плен немцами, которые отобрали от них ружья и заперли в костеле, а из костела их выпустили русские. Комендант станции, видя мое скверное состояние и вид, посоветовал продолжать путь прямо в экипаже, так как, пояснил он, "это надежнее, и вы скорее доедете". Я отпустил фельдшера, который был связан службой, и поехал в своем экипаже. Однако путешествие по избитой дороге оказалось мучительным и изнурительным: толчки вызывали сильную боль в правой нижней части живота и рвоту; приходилось к тому же часто останавливать экипаж и выходить из него. В Надаржине меня принял на ночлег отец ксендз и оказал врачебную помощь. Если бы этой своевременной помощи не было, то я не доехал бы до Варшавы. Я храню в своей душе глубокую благодарность к его духовной особе. В Уяздовском Госпитале не оказалось свободных мест. Госпиталь отправил меня со своей пометкой через этапного коменданта в Петроградский Николаевский Военный Госпиталь. Я с большим трудом доехал до Петрограда. Комиссия врачей Николаевского Военного

[203]

Госпиталя нашла у меня бурно обострившийся апендицит и осложненную болезнь печени и желчного пузыря, - болезнь которая меня преследовала с 26 лет и от которой я несколько раз лечился в Ессентуках. В виду серьезности моей болезни, Николаевский Военный Госпиталь передал меня на лечение в Клинику Военно-Медицинской Академии, в палату профессора Яновского. По окончании клинического лечения, Комиссия врачей Николаевского Госпиталя вновь меня свидетельствовала и назначила мне амбулаторное лечение в продолжении 2-3 месяцев, пока я не получу возможность ездить верхом.

После 2-х месячного лечения, на основании установленного во время войны приказа, я был зачислен в резерв чинов Армии 17 января 1915 года и в начале февраля был отправлен из Петрограда в Вильно, где и состоял на учете при Штабе Двинского Военного Округа. Проходя курс амбулаторнаго лечения, я в то же время 13 февраля назначен был Председателем Комиссии по ликвидации имущества, конфискованного в Восточной Пруссии.

Заходя часто в Штаб Округа, я прочитал Высочайший приказ о награждении полковника ба-

[204]

рона Корфа за бой 29-го августа 1914 года. Приказ редактирован так: "Командир 17-го стрелкового полка полковник барон Корф награждается орденом Св. Георгия 4 степ. за то, что в бою 29 августа 1914 года у Ленкелишкен своим мужеством, храбростью и распорядительностью не допустил окончательно замкнуть кольцо немцев, охватывавших с обоих флангов 5-ю стрелковую бригаду".

Другим Высочайшим приказом был награжден полковник Рудницкий: "Бывший начальник штаба 26-й пехотной дивизии, ныне командир... полка (номера не записал), Генерального Штаба полковник Рудницкий награждается Георгиевским Оружием за то, что в бою 26 пехотной дивизии на укрепленной позиции у с. Приновен и во время отхода дивизии с этой позиции 28 августа 1914 года своим мужеством, распорядительностью, проникновением обстановки и самоотвержением способствовал успешным действиям дивизии".

Из приказов не видно было, что эти наградные представления разсматривались предварительно в Георгиевской Думе. Они, очевидно, прошли в порядке 26 и 122 статей Статута Ордена, которые допускают статутные награждения и без разсмотрения подвига в Георгиевской Думе, "но в особо исключительных обстоятельствах". Это "исключительное обстоятельство" в данном случае - была, несомненно, болезнь и смерть генерала Порецкого, вместо которого должен был подпи-

[205]

сать его преемник, не бывший в этих боях. Описания подвигов, конечно, составлялись полковником Рудницким, на что указывает однообразие и родственность стиля обоих описаний. В данном случае необходимо задать и разрешить вопрос: "В чем же на самом деле выразились успешные действия 26-й пехотной дивизии в дни 26-28 августа 1914 года на укрепленной позиции и во время отхода ее с этой позиции?" -Выразились они в следующем.

1. Выполняя общую для всего II-го корпуса задачу по обезпечению левого фланга 1-й армии генерала Ренненкампфа, 2-я бригада 26-й дивизии отбила все атаки ХХ-го немецкого корпуса на укрепленной позиции между озерами Норденбургер-Резауер-Энгельштейнер 26-28 августа 1914 года. Начальник штаба дивизии находился безотлучно во время этих атак в с. Приновен, вдали от атакуемого фронта 2-й бригады, за боевым участком 102-го полка, и не мог влиять на боевую работу полков 2-й бригады.

2. Начальник дивизии со штабом и войсками левого боевого участка дивизии (5 батальонов, 20 орудий, рота сапер и 1,5 сотни казаков) ушел 28 августа с укрепленной позиции значительно раньше назначенного его же приказом времени и не только не предупредил об этом важном факте меня, как начальника боевого участка 2-й бригады, атакуемой ХХ-м немецким корпусом, но и лишил

[206]

2-ю бригаду всякой поддержки на случай неудачи; затруднил и усложнил отход ее с позиции обнажением ее левого фланга. Несмотря на трудное положение, в которое поставил ее начальник дивизии преждевременным отходом, 2 я бригада и на этот раз отбила атаку ХХ-го немецкого корпуса и, благодаря своевременно принятым мерам, благополучно вышла из боя и избежала охвата правого фланга, на котором появился противник, так как впоследствии выяснилось, что и 57-я дивизия отошла от г. Норденбурга также ранее назначенного ей времени, и, во время отхода бригады к Каваррен, посланные казаки так и не нашли 57-ю дивизию.

3. Начальник дивизии со штабом и с войсками левого боевого участка отошел с укръпленной позиции к переправ через р. Ангерап у Даркемен, не останавливаясь на указанной для 26 дивизии Штабом 1-й армии линии отхода "Каваррен-Грос Соброст", порвав всякую связь с самого начала отхода со мною, и я не мог его найти своими донесениями в пунктах, указанных приказом об отходе дивизии. Мало того, не интересуясь, как отходит 2-я бригада, штаб дивизии не дал мне никаких распоряжений, что делать преследуемой по пятам бригаде, по достижении ею Каваррен, раз начальник дивизии решил идти прямо к Даркемен.

[207]

4. Не было дано распоряжения штабом дивизии и обозу 2-го разряда, ожидавшему напрасно приказания штаба дивизии, куда ему направиться. Хотя штаб дивизии и отдал в 3,5 часа дня приказание о расположении колонн на ночлег в Каваррен и Домбровкен, а штаба дивизии в Альт Саускойен, но отдав это приказание, сам штаб не остановился в Альт Саускойен, а ушел и увел левую колонну к Даркемен, обнажив левый фланг правой колонны на ночь. При таком положении, когда левая колонна и штаб дивизиии направились прямо к переправ, я также, вследствие угрозы левому флангу 2-й бригады, мог последовать к Даркемену, но такой дальний отход не соответствовал задаче 26 дивизш по охране левого фланга 1-й армии. Выполняя эту задачу, я и расположил бригаду на ночлег в Бейнуненском лесу, приняв надежные меры охранения на случай ночных действий противника. Благодаря этим мерам, мы сохранили за собою Бейнуненский лес и Даркеменскую переправу, которая в этот и в следующий день имела решающее значение в процессе выполнения немцами своего плана окружения нашей 1-й армии в Восточной Пруссии. Все это было выполнено тогда, когда начальник дивизии и начальник штаба находились с войсками левой колонны в районе Даркемена и не давали о себе никаких сведений. А если начальник дивизии и начальник штаба вернулись от переправы в Альт Саускойен в 12 час. 20 мин

[208]

ночи и, оказавшись в районе атак, бросили Альт Саускойен, оставив там две роты с двумя орудиями, прибыли в Гудваллен под защиту главных сил 2-й бригады, то в этом факте нет ни проникновения обстановки", ни "самоотвержения" полковника Рудницкого. Такого рода "проникновение" и "самоотвержение" достойны отрешения от должности, а не награждения, чего и опасался полковник Рудницкий, если бы он не скрыл мою реляцию.

5. Но и кроме упомянутых успешных действий 2-й бригады 26-й дивизии в дни 26-28 августа, она имела несомненный успех и 29 августа, так как усиленная 17 и 20 стрелковыми полками и 1 батальоном 226 Землянского полка, она вновь сдержала на неукрепленной позиции все тот же XX немецкий корпус и дивизии XI-го немецкого, не дав противнику возможности овладеть особенно необходимой ему в тот день Даркеменской переправой, в целях расчленения и окружения нашей 1-й армии.

Из перечисленных фактов видно, что "все успешные действия 26-й дивизии" выполнены 2-й бригадой этой дивизии. Что же касается полков 1-й бригады, то они, к сожалению, лишены были возможности принять участие в отражении атак XX и XI немецких корпусов в дни 26-29 августа. 101-й Пермский полк с 25 по 29 августа находился в непосредственном распоряжении временно командующего корпусом, составляя корпусный резерв, и

[209]

принял участие в боях 43-й пехотной дивизии в районе крепости Летцен у Поссессерн и на р. Гольдап. Хотя 29 августа он был направлен, вместо 102-го Вятского полка, на усиление 2-й бригады, но прибыл к полю боя довольно поздно. 102-й Вятский полк на укрепленной позиции не был атакован противником в дни 26-28 августа, - его роль свелась лишь к пассивному охранению левого фланга 2-й бригады, которую немцы долбили повторными атаками. Но и этой задачи 102-му полку не дано было возможности выполнить до конца, так как он преждевременно был снят штабом дивизии с позиции и направлен прямо к Даркемен. Поэтому он не принял участия и в отражении ночной атаки с 28 на 29 августа в Бейнуненском лесу. Во время боя 2-й бригады 29-го августа, 102-й полк простоял в корпусном резерве, а по окончании боя был отправлен на ночлег в район Кенигсфельде-Паббельн.

Таким образом полковник Рудницкий, хотя и приписал успешные действия 2-й бригады 26-й дивизии своей "распорядительности, проникновенно обстановки и самоотвержению", но он сам не принимал ровно никакого участия в руководстве этими успешными действиями 2-й бригады 26-й дивизии.

Если отождествлять действия одного батальона с действиями всего полка, а действия бригады с действиями всей дивизии, а в данном случае даже

[210]

всего корпуса, потому что только одна 2-я бригада из всех войск корпуса и выполнила успешно и до конца задачу обезпечения левого фланга 1-й армии, то статутному награждению подлежал во всяком случае не начальник штаба дивизии полковник Рудницкий, писавший лишь приказы о развертывании боевого порядка, а начальник дивизии генерал Порецкий, как ближайший старший начальник войскового соединения, бригада которого и 2-й артиллерийский дивизион успешно и до конца выполнили задачу, возложенную на 26-ю дивизию, вынеся на своих плечах атаки XX немецкого корпуса. И за это успешное выполнение задачи, по Статуту полагается не Георгиевское Оружие, а Георгиевский крест, потому что пункт 6-й статьи 8-й Статута Ордена (по части общего командования) гласит: Достоин награждения орденом Св, Георгия Победоносца тот, "кто для оказания помощи своим войскам, находящимся в трудном положении, выдержит бой с превосходным в силах противником и выручит своих от грозившей им опасности".

Действия 2-й бригады 26-й дивизии в дни 26-29 августа 1914 года в Восточной Пруссии совершенно тождественны с указанием и требованием этого 6-го пункта 8-й статьи Статута, потому что корпуса 1-й армии, действительно, находились не только в

[211]

"трудном", но и в опасном положении, так как они несомненно, (как теперь видно и из немецких источников) были бы окружены, если бы 2-я бригада 26-й пехотной дивизии не сдержала боями 26-28 и, в особенности, 29 августа "превосходного в силах" ХХ-го немецкого корпуса. Если бы 2-я бригада 26-й пехотной дивизии не выдержала натиска этого "превосходного в силах" корпуса и была бы отброшена к р. Ангерап или, еще хуже, за эту реку в дни 26-28 августа, то ХХ-й немецкий корпус вместе с дивизией XI-го немецкого резали бы левый фланг нашего IV-гo корпуса, в районе к западу от р. Ангерап, а XVII-й и I-й немецкие корпуса вышли бы в тыл нашей 1-й армии восточнее р. Ангерап, ибо наш XX корпус направленный с правого фланга 1-й армии на левый к р. Гольдап для сдержания их, не имел бы возможности совершить своего флангового марша, который на его опасном участке в районе Даркемена прикрывался боем 2-й бригады с XX немецким корпусом. А если бы 2-я бригада не выдержала боя с тем же "превосходным в силах" противником 29 августа, то ХХ-й наш корпус, растянутый эшелонами на фланговом марше, и лишенный управления для вступления в планомерный бой, оказался бы в клещах ХХ-го и XVII-гo немецких корпусов. В обоих случаях наша 1-я армия генерала Ренненкампфа в Восточной Пруссии

[212]

была бы расчленена, окружена и отброшена на север к морю.

Подвиг полковника барона Корфа изложен неправильно. Как ранее было сказано, в бою 29 августа 1914 г. рядом и правее моей бригады дрались только 20-й и 17-й стрелковые полки, а не вся 5-я стрелковая бригада. Если бы на позиции была вся 5-я стрелковая бригада, то бригадным боевым участком командовал бы начальник 5-й стрелковой бригады генерал-майор Шредер, а не полковник Корф, который оказался бы со своим 17 стрелковым полком в среднем боевом участке, так как левее его фактически был 20-й стрелковый полк, а правее в боевом порядке был бы или 18-й или 19-й стрелковый полк, или даже оба вместе. Донесения об охвате флангов получены были бы генералом Шредером, а не начальником среднего полкового боевого участка полковником Корфом, который не имел даже возможности вы-делить двух батальонов из своего полка "на оба охватываемые фланга", потому что весь его полк-то был двух-батальонного состава. Если допустить, что полковник Корф направил два батальона на "оба фланга", то один из них я и бывшие при мне офицеры для связи и ординарцы непременно увидели бы, так как он был бы направлен левее 20 стрелкового полка в непосредственной близости к пра-

[213]

вому флангу 3-го батальона 103-го Петрозаводского полка: местность между шоссе и левым флангом дравшегося 20-го стрелкового полка была открытая, но никакого батальона, входящего здесь в бой и выходящего из боя, кроме 1-го батальона 226-го Землянского полка, не было.

Относительно боевого поведения русских войск в боях 26-29-го августа 1914 года генерал Людендорф, руководивший операциями германских войск в Восточной Пруссии, поясняя причину, благодаря которой немецкому командованию не удался план окружения нашей 1-й армии в Восточной Пруссии, пишет в своей книге "Мои военные воспоминания" так:

[214]

Так свидетельствует наш бывший противник о действиях наших войск, выделяя особенно те войска, которые дрались против ХХ-го немецкого корпуса. А войска эти были 103-й Петрозаводский и 104-й Устюгский полки 2-й бригады 26-й пехотной дивизии с их артиллерийским дивизионом 26-й артиллерийской бригады, на которые полковник Рудницкий никакого воздействия не оказывал и оказывать не мог, так как войска 2-й бригады во время боев нигде и никогда на фронте его не видели.

Упоминание генерала Людендорфа, что немецким войскам трудно было отличить своих от

[215]

чужих" и что "немецкие колонны иногда обстреливали друг друга" относится, конечно, к ночному бою, а не к дневному. Но ночной бой был в ночь с 28-го на 29-ое августа по стар. стилю. В этом упоминании нельзя не видеть снисходительного оправдания генералом Людендорфом своих войск относительно их нерешительности в атаке Бейнеского леса, что дало возможность 2-й бригаде 26-й дивизии сохранить за собой его. Если бы я придержался уставной нормы охранения квартиро-бивака, то такое охранение не сдержало бы ночной немецкой атаки, которая распространила бы свое действие на весь лес и обнаружила бы слабость наших сил. Но так как я поставил себе целью и задачей удержать за собой Бейнунеский лес до выяснения дальнейшей цели действии дивизии, то я и выставил на вероятных подступах к квартиро-биваку бригады, учитывая ночное время, сторожевые отряды с артиллерией, для быстрого образования скелета боевых участков. Конечно нельзя отрицать, что ночью трудно отличить своих от чужих и что поэтому колонны могут обстреливать друг друга. Но еще труднее наступающему действовать против обороняющегося, когда он подготовился к его встрече.

Окончательное же фиаско немецкий план окружить нашу 1-ю армию, по свидетельству генерала Людендорфа, потерпел 29-го августа, когда ХХ-й немецкий корпус и дивизия XI-го немецкого корпуса вели

[216]

бой против 2-й бригады 26 дивизии и двух полков 5-й стрелковой бригады на неукрепленной позиции за Бейнунеский лес и Даркеменскую переправу. Боевой успех наших войск так подействовал на противника, что штаб XI-го немецкого корпуса донес, что "он атакован превосходными силами противника. Это донесение окончательно разрушило намеченный план стратегического окружения нашей 1-й армш, превратив его в дальний тактический обход, парировать который уже гораздо легче, и поэтому 1-я армия вырвалась сравнительно благополучно из своего стратегического мешка, в котором оказалась, благодаря отсутствию за левым флангом 1-й армии надлежащего резерва, который мог бы встретить обходящие XVII-й и I-й немецкие корпуса. Командующий 1-й армией генерал Ренненкампф, насколько было известно, твердо верил, что обещанный резерв подойдет своевременно, и потому задержался на линии р. р. Алле и Омет дольше, чем следует.

При отходе от реки Ангерап, 1-я армия понесла большие потери в людях (пленными), лошадях и в материальной части, но причиною было omcymcmвие организации отхода со стороны Штаба 1-й армш. А если бы Штаб 1-й армии озаботился своевременно созданием опорных пунктов на линии р. Ангерап, то, сдерживая на ней более слабыми силами фронтальные корпуса противника, мы могли бы иметь шансы разбить об-

[217]

ходящие немецкие корпуса, а если не разбить, то отойти, не понеся больших потерь: для этого требовалась лишь энергичная работа оперативных частей Ставки и штаба Северо-Западного фронта тот-час же, как только 2-я армия генерала Самсонова была разбита. История выяснит, кто прав, кто виноват. - Настоящими Записками я освещаю и подтверждаю лишь те факты, которые я переживал, был их участником и свидетелем.

О неправильном описании подвига полковника барона Корфа, я подал по команде рапорт, так как левый фланг 20 стрелкового полка был выручен 1 батальоном 226 Землянского полка; приложил и копию моего приказания капитану Андрееву о построении батальона для ввода его в боевую линию.

В 1915 году я был назначен командиром 2-й бригады 1 Сибирской стрелковой дивизии, а в 1916 году был назначен Высочайшим Приказом командующим 7 Туркестанской стрелковой дивизией.

Зимою 1916 года я получил от генерала Ветвеницкого ту переписку, о которой сказал выше и которая была возбуждена самим полковником Рудницким как домогательство о награждении его орденом Св. Георгия 4 ст., за бой у Гиже 31 августа 1914 г.

[218]

Этот второй случай о представлении самого себя, пользуясь тяжелой болезнью, которая в ноябре 1914 г. окончилась смертью генерала Порецкого, меня возмутил, тем более, что я уже знал о сокрытии моей реляции. Я сделал запрос о результате разследования по моему рапорту и в то же время обратился к некоторым офицерам 26 дивизии, участникам боев с 26-29 августа 1914 года, с просьбой прислать мне свидетельские показания об этих боях.

Последовавшая вскоре революция и развал Армии нарушили службу полевых почтовых контор. Но я все же получил два письменных свидетельских показания: одно от генерал-майора Томашевича, временно командовавшего 3-м батальоном 103-го Петрозаводского полка в бою 29-го августа 1914-го года, в чине полковника, вместо раненного во время утренней атаки 28-го августа командира этого батальона подполковника Клейна, а другое - от капитана 104-го Устюжского полка, уже георгиевского кавалера, Косолапова, который был при мне офицером для связи от 104-го полка, в чине подпоручика. Свидетельское показание генерала Томашевича хранится в России, а свидетельское показание капитана Косолапова случайно осталось при мне, его копия прилагается к Запискам. В его свидетельстве есть небольшие погрешности, как-то: обоз 2-го разряда назван обозом 1-го разряда; два полка 5-й стрелковой бригады, 17-й и 20-й, он на-

[219]

зывает "бригадой"; пишет, что он представил мою реляцию "между 15 и 20 числами сентября" в г. Серее, тогда как он отвез ее в штаб дивизии, который был на железнодорожной станции Олита, 22-го или 23-го сентября. Но эти мелочи не изменяют сущности его показания.

[220]