Прослужив на Дальнем Востоке в должности начальника штаба 1-го Сибирского корпуса с 1911 по 1914-й год, я подал рапорт о назначении меня на такую же должность, или на должность командира бригады, в Европейской России. Я получил назначение на должность командира 2-й бригады 26 пехотной дивизии, штаб которой квартировал в г. Гродно. 28 февраля 1914 года я вступил в отправление своей должности. Дивизия входила в состав II-го армейского корпуса, которым командовал числящийся по Генеральному Штабу, Генерал-от Кавалерии Шейдеман, энергичный и не старый человек (57 л.); начальником штаба корпуса был Генерального Штаба генерал-майор фон-Колен. Это был человек скорее штатский, чем военный, до боязни боготворивший немцев. Начальником 26 пехотной дивизии был генерал-лейтенант Порецкий, человек преклонного возраста, слабый здоровьем, и как по первоначальной службе моряк, он никогда не интересовался

[1]

сухопутной службой, в чем я убедился во время его инспекторского смотра и на тактических учениях в лагерное время: отсталость его в военном деле сильно бросалась в глаза. Начальником штаба дивизии был Генерального Штаба полковник Рудницкий, необщительный, скрытный, не отличающийся дарованиями и военными познаниями, но с большим самомнением, которое обыкновенно присуще большинству людей ограниченных. Но его мундир имел большой авторитет на Начальника дивизии.

В начале июля 1914 г. отношения между Россией и Германией клонились к разрыву. В то время я был в командировке и нес обязанности начальника пулеметного сбора войск II армейского корпуса в лагере при м. Оранах. 13 июля, на основании полученной телеграммы, я распустил сбор и возвратился в лагерь при г. Гродно к месту службы.

19 июля Германия объявила войну России. В полках 26 дивизии закипела мобилизационная работа. 24 июля полки 2-й бригады были готовы к походу, а 25-го я получил предписание выступить 26-го со 103 Петрозаводским полком и 2-м дивизионом 26 артиллерийской бригады в м. Штабин на р. Бобр, куда прибыть 27 июля. Штабин находится в 20 верстах к югу от г. Августова, около которого в казармах квартировал 104 Устюгский полк моей 2-й бригады. Цель выдвижения была известна из мобилизационного плана: вместе со 104

[2]

полком прикрыть пути на участке Августов-Штабин.

26 июля в 7 часов утра, после напутственного молебна, я выступил с отрядом из лагеря при г. Гродно в м. Штабин. Отряд состоял из 103 Петрозаводского полка, 2 дивизиона 26 артиллерийской бригады, одной роты 4 Саперного батальона и 2-х сотен казаков дивизионной конницы. За шлакбаумом к отряду был присоединен 2-й мортирный артиллерийский дивизион. День был нежаркий, солнечный, дорога - шоссе: переход в 30 верст был сделан легко.

27 июля. Вместо назначенных 6,5 часов утра, отряд выступил в 7 часов: в 103 полку 8 евреев из запаса спрятали винтовки и аммуницию, объявили себя больными и отказались идти пешком. Командир полка полковник Алексеев не придал этому обстоятельству должного значения и приказал отправить их в обоз 2-го разряда. Я вызвал их перед фронт полка, убедился, что они все здоровы, пригрозил, чем следует, приказал надеть аммуницию, взять винтовки и идти в строю. Отдав их под надзор в ротах, я приказал назначить их в первом же бою в боевую стрелковую цепь, чтобы, они могли загладить свою вину перед полком боевой заслугой. Они отлично дошли до Штабина и благодарили, что я не предал их военно-полевому суду. По прибытии в Штабин, 103 полк, 4 орудия

[3]

дежурной части и рота сапер заняли квартиро-биваком м. Штабин, а вся остальная артиллерия и 2 сотни казаков расположились в ближайших деревнях на восточном берегу р. Бобра. Квартиро-бивак охранялся отдельными пехотными заставами. Сведений о противнике не было, только жители м. Штабина, евреи, передавали, как слух, что к северо-западу от Августова наши кавалеристы имели небольшие стычки с немецкими велосипедистами.

28 июля. Я произвел рекогностировку местности к западу от Штабина и наметил линию для укрепления позиции, чтобы прикрыть переправу через р. Бобр у Штабина. При рекогносцировке были, конечно, и начальники частей. После обеда роты и батареи преступили к укреплению позиции, под руководством ротных и баталионных командиров, при участии командующего саперной ротой штабс-капитана Бабицкого и инструкторов-сапер.

29 и 30 июля. Производились работы по укреплению позиции. 30-го они были закончены. Командир 103 полка произвел показной маневр вероятной атаки и обороны этой позиции.

31 июля. Начальник дивизии со штабом перешел из Гродно в одну из деревень к югу от д. Домброво и потребовал к себе дивизионную конницу и 2-й мортирный дивизион. 4-й батальон 103 полка был отправлен обратно в г. Гродно. Если не ошибаюсь, его назначение было заменить этапные части впредь до их сформирования.

[4]

1 августа. 1-я рота 103 полка была отправлена через д. д. Евы и Свидерек к шлюзу на р. Нетте у д. Борки. Под руководством штабс-капитана Бабицкого, она построила здесь окопы для прикрытия имеющего быть наведенным моста.

2 августа. В 12 часов дня были отправлены остальные три роты 1-го батальона на присоединение к 1-й роте.

3 августа. Саперы навели мосты через два нешироких рукова р. Нетты.

4 августа Отряд выступил из м. Штабина к шлюзу у д. Борки, перешел по наведенным мостам р. Нетту и около 3 часов дня прибыл на ночлег в д. Барглов, находящуюся на шоссе Августов-Граево. Вскоре подошел из Августова 104 Устюгский полк. Несколько позже прибыла 1-я бригада дивизии, под начальством назначенного из запаса командира бригады генерал-майора Дружинина, которая вместе со штабом дивизии имела ночлег в с. Барглов Косцельный, в одной версте к востоку от д. Барглова. Сведений о противнике не было. Один из офицеров 103 полка, ходивший в штаб дивизии по личным делам, принес известие, что наш II корпус входит в состав 2-й армии генерала Самсонова и что 1-я армия генерала Ренненкампфа успешно продвигается с боем на запад.

5 августа. В 6 часов утра дивизия выступила двумя бригадными эшелонами, каждый эшелон с артиллерийским дивизионом, по дороге через Бор-

[5]

жимен к г. Лыку. В 1-м эшелоне шла 2-я бригада. Когда в 8 часов утра колонна главных сил бригады была у пограничного сожженного немецкого кордона, а ее авангард в 2,5 верстах у леса, над бригадой пролетел немецкий аэроплан, с черными крестами на крыльях, с востока на запад. Завидев его издали, бригада легла, авангард же не удержался, чтобы не пострелять; но безуспешно, - аэроплан проследовал дальше. В 4-ом часу дня 2-я бригада прибыла в район г. Лыка и остановилась на квартиро-бивак в двух деревнях к югу и юго-востоку от него. Под прикрытием походного охранения и разведчиков, сторожевое охранение заняло низину с кустарником по обе стороны шоссе Райгрод-Лык и вошло в связь со сторожевым охранением 43 дивизии, подошедшей к Лыку севернее 26 дивизии. К югу от Лыка находится высокий сосновый лес. Здесь была из полосового железа вышка, имеющая вид тригонометрического знака 1-го разряда. На ней два немецких наблюдателя усердно занимались своим делом. Командир 104 полка удалил их. Около 6 часов вечера противник из г. Лыка открыл редкий огонь из гаубиц по войскам 43 дивизии, которая отвечала ему из легких орудий. Вечер, до наступления совершенной темноты, прошел в редкой ружейной перестрелке прикрывающих частей и в стрельбе из артиллерийских орудий 43 бригады. Ночью шла разведка сил противника и подступов к г. Лыку. Выяснено, что в Лыке не более 2-х эскадро-

[6]

нов конницы при двух гаубицах, и что противник всю ночь грузил вагоны и отправлял поезда с фуражем и имуществом на запад. Я провел эту ночь в низине около сторожевого резерва. Холодная сырость пронизывала до костей. Конный вестовой без разрешения куда-то исчез, но скоро вернулся и привез мне, к моему удовольствию, мой спальный полевой мешок, который не раз спасал меня в тайге на Дальнем Востоке. Я согрелся и даже немного соснул.

6 августа. В 6 часов утра противник сделал в нашу сторону несколько вежливых прощальных салютов боевыми снарядами из своих двух гаубиц, отправил последний поезд и предоставил в наше распоряжение г. Лык. Войска корпуса вступили в город по полкам. каждый полк под звуки своего полкового марша. Население города сильно волновалось и выражало удивление по поводу быстрого прибытия русских войск. Многие из жителей просили разрешения выехать в другие города на запад к родственникам, но разрешения, конечно, не получили. Я был назначен комендантом города. Для успокоения населения я обратился к нему с декларацией, убеждая быть спокойным и продолжать свои мирные занятия, так как Россия ведет войну с вооруженными силами Германии, а не с мирными жителями, женщинами и детьми. Но это мало подействовало: в ночь на 7 августа многие выехали тайно, пробравшись, вероятно, через западный

[7]

сектор местности квартиро-бивачного расположения 43 дивизии.

7 августа. Командир корпуса приказал перевести на бивак северо-западного сектора два батальона 104 полка с 4 орудиями, под начальством полковника Триковского.

8 августа. Войска корпуса оставались на своих биваках. Согласно календаря, в этот день должно было произойти полное солнечное затмение. Мы с большим нетерпением и интересом ожидали это редкое явление природы, готовясь испытать сильное впечатление. Но мы были очень разочарованы, когда полоса тени только краем захватила г. Лык. Я получил приказание сдать обязанности коменданта полковнику Триковскому и подготовиться к выступлению из Лыка утром 9 августа.

9 августа. В 6 часов утра я выступил с бригадой в с. Дригаллен, оставив полковника Триковского с 2-мя батальонами и 4-мя орудиями в г. Лыке. К бригаде была придана полусотня казаков. Генерал-майор Дружинин с 1-й бригадой и с 1-м дивизионом был направлен к г. Иоганнисбургу. В с. Дригаллен 2-я бригада стала квартиро-биваком, приняв меры охранения отдельными пехотными заставами. Для установления связи с 1-й бригадой, от которой не было никаких сведений, я выслал разъезд казаков, который нашел ее на биваке в 8 верстах к востоку от Иоганнисбурга. Моя походная палатка и палатка полковника

[8]

Алексеева были поставлены в садике пастора, который пригласил нас пообедать. Отлично владея русским языком, он оказался интересным собеседником и высказал сожаление о начавшейся войне, предвидя большие дурные последствия для обоих государств. В 4 часа дня в стороне г. Бялы были слышны орудийные выстрелы орудий 6-ти дюймового калибра. Около того же времени прибыл со штабом из Лыка начальник дивизии, остановился в доме королевского лесничего и потребовал для охраны батальон 103 полка. Командир корпуса получил по телеграфу приказание Верховного Главнокомандующего Великого Князя Николая Николаевича отправить в крепость Осовец ландрата г. Лыка и 9 именитых граждан заложниками за зверства немецких войск над жителями г. Калиша, оставленного нашей кавалерией и занятого после ее ухода немцами. Они были отправлены в Осовец на автомобилях.

10 августа. В 9 часов утра в стороне г. Бялы были вновь слышны орудийные выстрелы орудий 6-ти дюймового калибра. Из штаба дивизии были получены для раздачи в полки схематические чертежи района Иоганнисбурга с нанесенными на них в лесу блокгаузами, но никаких распоряжений на 11 число не было. Все мирно легли спать.

11 августа. В час ночи меня разбудила записка начальника штаба дивизии, требовавшая приготовить бригаду к выступлению в 4 часа 40 мин.

[9]

ночи. К указанному времени бригада с артиллерией была на сборном пункте. Прождав до 6 часов утра распоряжения о выступлении, я послал в штаб дивизии офицера узнать, скоро ли мы выступим. Офицер вернулся и доложил, что начальник штаба приказал передать, что "приказ уже пишется" Прошло еще два часа, а приказа нет. Я запросил полковника Рудницкого, хватит ли до выступления времени накормить людей и лошадей. Ответа не последовало. Наконец, в 11 часов утра был получен приказ о выступлении. Мне было приказано перейти с бригадой в д. Граббен (к северо-востоку от с. Дригаллен). 1-я бригада генерал-майора Дружинина была направлена на север вдоль восточных берегов Больших Мазурских озер. Так как в приказе не было объявлено цели движения, то переход 26 дивизии на север давал основание предполагать, что или предполагается операция II корпуса против крепости Летцен, или совершается движение для сближения с 1-й армией. Не выспавшиеся солдаты и офицеры простояли с чувством неудовольствия и досады на сборном пункте более 6 часов и выступили в поход голодными. Бригада прибыла в д. Граббен около 5 часов дня.

12 августа. В 6 часов утра 2-я бригада выступила в д. Липовен (к северу от д. Граббен). На этом переходе к бригаде присоединился полковник Триковский, оставленный с двумя батальонами и 4-мя орудиями при штабе корпуса в г. Лык. На

[10]

большом привале бригаду осмотрел командир корпуса генерал Шейдеман и объявил, что к бригаде присоединяется 2-й мортирный дивизион. Однако на марше за несколько верст до д. Липовен я получил приказание отправить дивизион на станцию железной дороги Граево для присоединения его к XXIII корпусу. Дивизион немедленно был отправлен. Ночью к северо-западу от Липовен, за сторожевым охранением, была слышна сильная ружейная перестрелка. На переходе из Граббен в Липовен в 12 часов дня были встречены русские рабочие, которые были на полевых работах в имении немца-помещика в районе крепости Летцен. Они возвращались в Россию и сообщили, что ни в крепости ни в ее районе немецких войск нет, и работ по укреплению крепости они не видели. Эти не проверенные сведения были переданы в штаб дивизии.

13 августа. В 6 часов утра бригада с дивизионом выступила из Липовен в д. Штулихен (в 8-9 верстах к северу от г. Ангербурга). Переход был форсированный и без горячей пищи: офицеры и солдаты ели свой носимый сухарный запас. Большой привал был заменен двумя получасовыми малыми. Движение было фланговое, так как совершалось мимо крепости Летцен. Кухни были при обозе 2-го разряда, который шел по кружным дорогам. Расчета движения обоза штабом дивизии не было сделано, а потому походные кухни не могли

[11]

подойти своевременно к колоннам войск. 1-я бригада совершала фланговый марш левее 2-й бригады. На этом переходе нас поразила, оставив сильное впечатление, картина 3-х убитых немцев, одетых в старое поношенное статское платье. Они представляли группу, в которой двое лежали, а один старик лет 50-ти сидел с широко раскрытыми, выражающими безумный ужас, глазами. Его взор был устремлен туда, откуда ему, очевидно, была нанесена смертельная рана пикой в самое сердце. Правой рукой он оперся о землю, а левой схватил древко пики, которое затем было сломано пополам. Поза и выражение лица были, как у живого, и невероятны для мертвеца. Перед нами была как бы статуя смерти прекрасной работы художника. Мы предположили, что смерть, вероятно, последовала моментально. Бригада прибыла в Штулихен в 12 часов ночи, когда стал моросить дождь. Начальник дивизии со штабом и дивизионной конницей следовал за 2-й бригадой, а верст за 5 до Штулихена свернул в Ангербург, куда прибыла 1-я бригада по дороге от Поссессерн. Наше прибытие в район г. Ангербурга дивизионная конница ознаменовала двумя пожарами. Конница эта, как упомянуто, состояла из Донских казаков, которые были 2-й и 3-й очереди, и, за исключением урядников, мало обучены: даже таких употребительных терминов, как, например, авангард, арриергард, они не знали, а службу связи, донесений, разведки и охра-

[12]

нения вначале несли крайне небрежно и неохотно, - вообще были мало дисциплинированы. Ночью я получил приказ следовать с бригадой и дивизионом на г. Венден к г. Гердауен для поддержки левого фланга 1-й армии, завязавшей здесь бой с противником. 1-я бригада генерала Дружинина получила приказ выступить к г. Растенбургу, выделив один батальон и два орудуя для наблюдения за крепостью Летцен с запада.

14 августа. В 7 часов утра я выступил по дороге на Тиргартен-Дренгфурт в г. Венден. На большом привале у южного берега озера Резауер в 104 полку произошел несчастный случай: под уклон по шоссе понеслась неформенная повозка, наскочила на группу солдат и одному раздробила ногу. Повозка оказалась немецкая деревенская, запряженная немецкими же обывательскими лошадьми. Я по-слал офицера выяснить, почему в полку оказалась немецкая повозка, запряженная немецкими обывательскими лошадьми. Возвратившись, офицер доложил, что в 104 полку сформирован небольшой нештатный обоз для подвозки полку печеного хлеба из Августова и для отправки в Августов излишних вещей, но что первый транспорт подвезенного хлеба оказался покрытым плесенью и зарыт в землю. Я приказал командиру полка удалить из полка нештатный обоз, так как лишних предметов и повозок в походе иметь не полагается, а пок-

[13]

рытый плесенью хлеб вреден и ненужен. Бригада прибыла в Венден с наступлением темноты. Вслед за бригадой прибыл начальник дивизии со штабом.

15 августа. В 11 часов утра 2-я бригада выступила через г. Бартен к г. Гердауен. До этого времени командир 104 полка полковник Триковский, по приказанию начальника дивизии, реквизировал в каком-то имении два автомобиля: один новый темно-коричневого цвета фабрики Бенца, а другой попроще (кажется, Форда). Бенц был передан штабу дивизии, а Форд оставлен в 104 полку. Около 5 часов дня 2-я бригада прибыла в д. Моссауен. Полки стали биваком, а батареи квартиро-биваком в деревне. Вслед за бригадой прибыл штаб дивизии. Не доходя 4-5 верст до д. Моссауен, мы заметили около усадьбы вправо от дороги человека, который быстро скрылся. Его искали, но не нашли (усадьба находилась вблизи опушки леса). Производя осмотр двора, мы обнаружили в наполненном водою погребе большое количество утопленных свиней-йоркширов. В отлично обставленных комнатах дома царил полный безпорядок: бронза, столовое серебро, отличная стильная мебель, прекрасное белье и платье -все это валялось на полу. Шкафы, шкафики, ящики от столов были взломаны, а содержимое, очевидно, было похищено, и оставлено лишь то, что не удалось похитить. В столовой на длинном столе, накрытом

[14]

белой скатертью и прекрасно сервированном, стояли тарелки с супом: обед или ужин, повидимому, внезапно был прерван. Вечером мы готовились к бою, но наши ожидания не оправдались.

16 августа. Рано утром я получил приказ выступить обратно на Бартен-Венден к железнодорожной станции Граево. Бригада выступила в 8 часов утра, имея в боковом авангарде два батальона 103 полка при 4-х орудиях, под начальством полковника Алексеева. Через час движения я получил новый приказ: идти не на Граево, а, после большого привала, повернуть на юго-запад (если не ошибаюсь, на Крелигкейм-Лейденбург). По окончании большого привала, я выступил по новому направлению, выдвинув в авангард два батальона 104 полка с 4-мя орудиями, под начальством полковника Триковского, а боковой авангард полковника Алексеева вернул в состав колонны главных сил бригады. Переменив направление движения из флангового на фронтальное, бригада вступала теперь в первую линию развернутых корпусов 1-й и 2-й наших армий, между флангами которых было не менее 3-х переходов разстояния. Ни корпусной, ни дивизионной конницы впереди не было; расчитывать на армейскую конницу, конечно, нельзя: она выполняет обыкновенно определенное задание и находится впереди. Бригада шла под прикрытием лишь своей ближней пехотной разведки и могла встретить

[15]

если не пехотную, то кавалерийскую массу. Это соображение требовало принятия мер предосторожности и готовности к быстрому развертыванию в боевой порядок. Так как авангарду предстояло стать на ночлег отдельно от главных сил бригады, то я приказал выделить ему необходимые на ночлег повозки из обоза 1-го и 2-го разряда. Пропустив их мимо себя, я спросил командира нестроевой роты 104 полка капитана Гагарина, все ли прошли повозки для авангарда, и получил ответ утвердительный. В 3 часа дня я послал приказание начальнику авангарда с указанием места ночлега. Ко мне прибыл капитан Гагарин с просьбою остановить колонну главных сил бригады для пропуска в авангард отставшей повозки командира полка. На мой вопрос, почему она отстала, я получил ответ, что она запоздала сняться с большого привала. Я отказал, прибавив в пояснение, что мы не на маневрах мирного времени. Капитан Гагарин вновь прибыл и передал мне записку полковника Триковского, который выражал удивление и неудовольствие по поводу моего отказа. Я ответил, что все, повозки с ночлегов и привалов должны выступать одновременно, а иначе это поведет к беспорядку движения, да и самый Устав не разрешает останавливать колонну для пропуска одиночных повозок. Это маленькое дело, казалось бы, должно было окончиться. Но нет, привыкший к исключениям, благодаря своим георгиевским наградам,

[16]

полковник Триковский прислал вторую записку, в которой написал, что он "участник Японской войны, за которую имеет Георгиевский крест и Георгиевское оружие, что человек он больной, а его начальник над ним издевается и оставляет его на ночлег без палатки и кровати, что такое издевательство он видит над собою впервые и будет жаловаться". Это был уже довольно дерзкий прием. Я вынужден был написать ему в полевой записке выговор за дерзкую записку и угрозу. Перед закатом солнца авангард и главные силы бригады прибыли на места своих ночлегов, и повозка полковника Триковского своевременно проследовала в авангард, имевший ночлег в 2-х верстах впереди. Штаб дивизии ночевал в 8 верстах в тылу в имении какого-то графа (кажется, Шверина) и потребовал туда для охраны батальон 104 полка. В одной из комнат дома, где со мною поместился командир 103 полка полковник Алексеев, в скрытом месте был обнаружен телефон, по которому делались запросы. Все дома были осмотрены и телефоны сняты.

17 августа. Бригада выступила в 6 часов утра через узловую железнодорожную станцию Коршен в д. Вусляк (в 5 верстах к сев.-западу от Бишофштейна). В авангарде шел полковник Алексеев с двумя батальонами 103 полка при 4-х орудиях. В районе Гердауена раздавались выстрелы 6-ти дюймовых орудий. В д. Вусляк 2-я бригада прибыла

[17]

около 5 часов дня и выставила в охранение сторожевую цепь. Со стороны Бишофсбурга до нас доносились артиллерийские выстрелы 6-ти дюймового калибра. Я долго ожидал своего экипажа, который обыкновенно доставлял мне, по приходе на квартиро-бивак, из обоза 2-го разряда походную палатку и кровать. Эти вещи доставлены были только в 9 часов вечера, но не в моем экипаже, а в открытом немецком. Оказалось, что около с. Пляусен вдоль обоза 2-го разряда проскакали два пьяных казака дивизионной конницы и кричали: "На обоз идет немецкая кавалерия, спасайтесь скорее". "Повозки понеслись, задевая и опрокидывая одна другую. Произошла невероятная каша. Мой экипаж был разбит и исковеркан, сбруя на лошадях порвана, ноги лошадей окровавлены. Кучер перерезал постромки, а экипаж бросил и достал в с. Пляусен простой открытый немецкий экипаж, положил в него валявшиеся на дороге мои вещи и поздно вечером прибыл на бивак.

18 августа. В 7 часов утра было приказано немедленно сняться с бивака и следовать мимо станции железной дороги Коршен в с. Лямгарбен, так как во 2-й армии генерала Самсонова произошла крупная неудача. В начале движения над бригадой пролетели два немецких аэроплана, следуя один за другим с северо-востока на юго-запад. Бригада прибыла в с. Дямгарбен поздно вечером в совершенной темноте.

[18]

19 августа. Утром я получил приказание следовать в г. Венден. В Венден я сделал привал до 12 часов дня, когда было получено приказание продолжать путь в д. Грос Гуя через г. Дренгфурт и далее вдоль западного берега озера Резауер. У Дренгфурта моя бригада должна была пропустить 102 Вятский полк, который шел по шоссе из г. Растенбурга в г. Ангербург. Командир полка полковник Чевакинский сообщил мне, что армия генерала Самсонова разбита и находится в катастрофическом положении, но что об этом приказано молчать. При подходе к д. Грос Гуе, мы встретили два эскадрона 1-й кавалерийской дивизии, шедшей на разведку противника. Штаб дивизии отделившись от 2-й бригады в Вендене, направился в с. Энгельштейн на восточном берегу озера Энгельштейнер. Прибыв в д. Грос Гую, бригада со 2-м артиллерийским дивизионом расположилась квартиро-биваком. Д. Грос Гуя была длинная, но бедная деревня, расположенная в узкой долине ручья, слабое течение которого направлено в озеро Норденбургер. Вода в ручье была загрязненная, а колодцев мало. Население небольшое.

20 августа. При помощи сапер, полки соорудили полевые бани, которые дали возможность солдатам и офицерам почиститься и помыться.

21 августа. Утром было получено приказание начальника дивизии укрепить для бригады позицию между озерами Норденбургер-Резауер-Энгельштей-

[19]

нер. На дурно выполненной копии с немецкой карты линия окопов была обозначена красным карандашом по долине ручья, а в самом приказании подчеркнуто, что "начальник дивизии приказал строить окопы, не отступая от красной черты". Принявший приказание полковник Алексеев прочитал и передал мне, сказав: "приказано возводить окопы по долине ручья". Я сообщил по телефону полковнику Рудницкому, что по красной черте окопов строить нельзя, их надо отнести назад от красной черты. Он ответил: "Начальник дивизии вторично приказал исполнить его приказание, где строить окопы". Тогда я попросил начальника дивизии командировать начальника штаба для осмотра позиции бригады и решить на самой местности, где возводить линию окопов. Полковник Рудницкий прибыл в сопровождении полковника Триковского, который, как потом выяснилось, находился во время моего разговора по телефону в штабе дивизии с жалобой на меня начальнику дивизии по поводу непропуска его повозки. Полковник Рудницкий убедился в своей ошибке, сказав, что очень скверно вычерчена карта, и успокоенный уехал с докладом начальнику дивизии о результате своего осмотра. Линии окопов я отнес, конечно, назад к востоку от "красной черты", на холмы, сопровождавшие ручей.

Укрепленная позиция на которой 2-я бригада 26 дивизии выдержала трехдневный бой и отбила все

[20]

атаки XX немецкого корпуса 26-28 августа 1914 года, находились между озерами Норденбургер-Резауер-Энгельштейнер, имеющая общее направление фронта с севера на юг, длиною по фронту до 6,5 верст. Правый фланг ее вплотную примыкал к озеру Норденбургер у господской усадьбы Клейн-Гуя. От высокого берега озера окопы тянулись по холмам и их скатам вдоль восточного берега ручья (на копии с немецкой карты названия ручья не было). Южнее д. Грос Гуя позиция пересекалась узким глубоким оврагом, служащим руслом упомянутому ручью, в том месте, где ручей делает поворот на север. От этого изгиба ручья линия окопов шла на юго-запад по плато, образующему высокие и обрывистые северный и северо-восточный берега озера Резауер. Следуя далее по восточному постепенно понижающемуся берегу этого озера, линия окопов поворачивала под тупым углом к северо-западному низкому берегу озера Энгельштейнер, находящемуся в 1,5 верстах приблизительно к северо-востоку от южного берега озера Резауер. Таким образом, упираясь в озера, фланги позиции бригады обезпечивались от охватов. Обход их также был мало вероятен: севернее озера Норденбургер действовал наш IV армейский корпус, а перешеек между озерами Энгельштейнер и Мауер, поданный уступом назад относительно позиции 2-й бригады, был занят 102 Вятским полком с батареями 1-го артиллерийско-

[21]

го дивизиона. Перед правым флангом позиции бригады находился высокий сосновый лес, подходивший клином с запада к юго-западному углу озера Норденбургер, при чем южная опушка этого леса шла по прямой линии перпендикулярно к фронту позиции. К югу от леса местность была с незначительными волнами, покрытая низкими порослями вырубленного леса, могущими скрыть лишь лежащего человека. Участок позиции, непосредственно прилегающий к озеру Резауер, был прикрыт самим этим глубоким и широким озером. Местность перед фронтом левого фланга, между озерами Резауер и Энгельштейнер, была низкая, открытая и без волн. Таким образом, вероятные подступы для атаки позиции находились на правом фланге, между озерами Норденбургер и Резауер. Атака левого фланга позиции, на участке между озерами Энгельштейнер и Мауер (залив его Приновен) была мало вероятна, так как, атакуя этот участок, поданный уступом назад относительно позиции 2-й бригады, противник подставлял свой левый фланг и даже тыл удару войск левого фланга 2-й бригады.

На самом крайнем правом фланге позиции усадьба Клейн-Гуя была сильно укреплена: дом и постройки были приспособлены к двух-ярусной обороне с устройством гнезд для пулеметов, что вызывалось непосредственной близостью леса, в котором, за неимением проволоки, не было ни

[22]

хороших засек, ни проволочных полей заграждения. Окопы, построенные на обращенных скатах к противнику, были маскированы ложными окопами, т.-е. такими, которые стрелками не занимались. Словом, прикрытый с фронта от артиллерийского огня лесом, изрезанный в несколько линий окопами с ходами сообщений, правый фланг позиции давал возможность и надежду для упорной и последовательной его обороны. В центральной части позиции на плато был построен полукольцевой окоп с ходами сообщений, что, в связи с приведением в оборонительное состояние построек усадьбы Клейн Домбровкен, придавало большую устойчивость для обороны центра позиции. Перед фронтом позиции 104 полка, севернее озера Резауер, в разстоянии 0,5 версты от линии стрелкового огня находился песчаный бугор, скрывавший понижающуюся за ним местность, давая возможность противнику вынести сюда наблюдательный пункт и даже, после накапливания, повести атаку. Я приказал командиру 104 полка укрепить этот бугор и занять ротой или полуротой с двумя пулеметами. Полковник Триковский не находил нужным его занимать и укреплять, ссылаясь на боевой опыт Японской войны, когда передовые пункты наших позиций часто попадали в руки противника вместе с защитниками. Но имея в виду, что занятие этого передового пункта отдаляло атаку во времени и пространстве и способствовало также и ее выяснению, я все же приказал построить

[23]

здесь полукольцевой окоп, соединив его ходом сообщения с главной позицией. "А чтобы этот окоп не попал в руки противника вместе с защитниками, сказал я полковнику Триковскому, то его надо оставить "своевременно". Окоп был построен, но был мелок и не одет, в чем я, к сожалению, убедился поздновато, На левом фланге позиции 2-й бригады, между озерами Резауер и Энгельштейнер, окопы были расположены на местности открытой и низменной, но давали возможность держать противника под артиллерийским и ружейным огнем с дальнего разстояния. Для орудий были построены полууглубленные и углубленные батареи и ложементы. С целью затруднить воздушную разведку число батарей и ложментов было построено больше, чем следует, чтобы ночью менять постановку орудий. При некоторых окопах были устроены землянки для отдыха офицеров и солдат. Постройкою земляных сооружений в техническом отношении руководил командующий саперной ротой штабс-капитан Бабицкий, показавший отличное изучение траектории полевых орудий различного калибра со всех разстояний.

Местность в тылу позиции возвышалась и давала противнику возможность наблюдать передвижение наших войск, и только глубокий овраг, направляясь своею западною ветвью от с. Бидашкен к озеру Энгельштейнер, мог до некоторой степени скрывать

[24]

передвижение пехоты, но для движения артиллерии он требовал разработки. Так как атака левого фланга была мало вероятна, то роты бригадного резерва держались в окопах за правым флангом. Наблюдательные пункты за ходом боя находились: у Вессоловен, Клейн Домбровкен, Бидашкен, у домика Эрнстгофкен на шоссе, на берегу озера Резауер и на холме восточнее с. Бидашкен. Блиндажей на этих наблюдательных пунктах не было, их заменили ямки и ровики. Укрепление позиции было окончено 25 августа. Из Гродно прибыл 4 батальон 103 полка. Так как мне приходилось проводить большую часть времени в поле, а штаб дивизии постоянно требовал разного рода сведения и справки, то я назначил в помощь себе для письменной и чертежной работы капитана 103 полка Медовщикова, который очень облегчил мою работу. Командование 1-й ротой было возложено на штабс-капитана Дорошкевича 1-го. В приказании по дивизии было только теперь объявлено о перечислении II корпуса в состав 1-й армии.

23 августа. Я был вызван в штаб дивизии начальником дивизии. Когда я прибыл в штаб, начальник дивизии и начальник штаба обедали. Не отвечая на мое воинское приветствие и продолжая кушать, генерал-лейтенант Порецкий строгим тоном задал мне вопрос: "Что это там вышло у Вас с полковником Триковским?" - "Я не понимаю, в чем дело, Ваше Превосходительство",

[25]

ответил я, совершенно забыв об инциденте с полковником Триковским 16 августа. - "Как, в чем дело? - вскипел генерал Порецкий: Вы же отдали ему выговор в приказе по бригаде, а теперь спрашиваете, "в чем дело". - Я, начальник дивизии, не делаю никому выговоров в такое время, а командир бригады делает в приказе выговор заслуженному командиру полка, георгиевскому кавалеру, за какую-то повозку", закончил генерал Порецкий. Как подчиненный, я должен был скрыть охватившее меня чувство возмущения и ответил: "Я сделал выговор не в приказе, а в полевой записке"... Генерал Порецкий прервал: "Да это все равно, мне все известно, - полковник Триковский принес мне на Вас жалобу. Вы вмешиваетесь даже в хозяйственные дела его полка и приказали ему расформировать небольшой обоз, который я разрешил ему иметь для подвозки печеного хлеба из Августова". - Я написал ему выговор не за повозку, которую я не пропустил, а за дерзскую мне, как начальнику, записку; в хозяйственные дела полка я не вмешиваюсь, если они не вредны для строевого и боевого дела, а требовать, чтобы в полках моей бригады не было нештатных повозок и отвозки на них приобретаемых вещей, я, как и каждый начальник, обязан. Полковник Триковский, конечно, донес в штаб дивизии, что 14 августа на большом привале у озера Резауер одна из повозок этого нештатного обо-

[26]

[27]

за раздробила ногу солдату. Что касается подвозки полку печеного хлеба из Августова, то она пока совершенно не нужна, потому что другие полки находят же здесь зерно и муку и сами выпекают хлеб. А первый транспорт печеного хлеба, доставленный 104 полку из Августова, оказался покрытым плесенью и зарыт в землю", доложил я начальнику дивизии. Произошла значительная пауза. Начальник дивизии наставительно произнес: "Не надо ссориться в такое время; Вы уж как-нибудь помиритесь и уладьте между собою это недоразумение". - Улаживать нечего, Ваше Превосходительство, потому, что я не ссорился с полковником Триковским, а мой выговор, конечно, не будет иметь никакого влияния на его служебное движение", ответил я, откланиваясь и уходя с тяжелым чувством из штаба дивизии.

24 августа. Рано утром от конницы генерала Гурко были получены сведения, что большие силы немцев наступают по дорогам с юго-запада. Аэропланы противника производили разведку позиции. Хотя артиллерии воспрещено было стрелять по аэропланам, но артиллеристы не выдерживали и открывали огонь, однако безуспешно. Штаб дивизии перешел в д. Приновен, за левый фланг позиции дивизии (за боевой участок 102 Вятского полка), я перешел в д. Бидашкен, а д. Грос Гуя, мешавшая обстрелу и дававшая близкий подступ, была сожжена.

25 августа. В 9 часов утра в Бидашкен прибыл в автомобиле, в сопровождении штаб-офицера для поручений Генерального штаба полковника Лебедева, начальник 43 пехотной дивизии генерал-лейтенант Слюсаренко, вступивший во временное командование II армейским корпусом, так как генерал Шейдеман получил назначение на пост Командующего 2-й армией, вместо погибшего генерала Самсонова. Выслушав мой доклад об укреплении позиции и расположении войск, он осмотрел более близкие части, остался, по видимому, удовлетворенным и, пожелав успеха, направился по шоссе в с. Приновен. Штаб дивизии потребовал кроки укрепленной позиции с расположением на ней полков и батарей. Все это вечером было отправлено. В ночь на 26 августа от разведчиков поступали одно за другим донесения, что по шоссе от Дренгфурта с юга на север идет непрерывное движение артиллерии и обозов противника.

26 августа. Рано утром я получил донесение, что артиллерия противника находится в двух группах: одна на позиции у старой полуразрушенной башни около г. Дренгфурта, а другая за большим лесом, что перед правым флангом нашей позиции. Я приказал начальникам боевых участков принять боевую готовность и усилить разведку леса, а артиллерии без разрешения огня не открывать.

В 9 часов утра был получен боевой приказ для обороны позиции. К приказу была приложена

[28]

копия директивы Командующего 1-й армией генерала Ренненкампфа такого содержания: "26 дивизии оборонять позицию пассивно, но упорно; кто оставит самовольно окопы, того разстреливать на месте без суда и следствия".

Такое предупреждение произвело неблагоприятное и обидное впечатление: с одной стороны, это был не-ганнибаловский прием для воодушевления перед боем и не было основания подозревать у защитников отсутствие чувства долга и воинской доблести. а с другой, оно свидетельствовало о сильном опасении генерала Ренненкампфа и его штаба армии за судьбу ее, после того как наша 2-я армия была разбита противником, который получил превосходство в силах и висел над левым флангом нашей 1-й армии, мог окружить ее и прижать к морю. Поэтому предупреждение Командующего 1-й армией было понято, как требование от 26 дивизии самопожертвования ради спасения 1-й армии.

Войска 26 дивизии были расположены на укрепленной позиции следующим образом.

Правый боевой участок от озера Норденбургер до оврага ручья, где он делает крутой поворот на север, оборонял 103 Петрозаводский полк.

Левый боевой участок бригады, от упомянутого оврага до озера Энгельштейнер, оборонял 104

[29]

Устюгский полк без 1-го батальона; 24 легких орудия 2 артиллерийского дивизиона и 4 орудия 1-го артиллерийского дивизиона, группируясь по всему фронту боевого участка бригады, по 4 и по 2 орудия, были расположены частью в ложементах, частью в батереях, углубленных и полууглубленных. Участок позиции дивизии между озерами Энгельштейнер и Мауер (залив его Приновен) оборонял 102 Вятский полк и 16 орудий 1-го артиллерийского дивизиона, поданные уступом назад относительно позиции 2-й бригады, 1-й батальон 104 полка и 4 ор. 1-го артиллерийского дивизиона, составляя дивизионный резерв, находились при штабе дивизии в с. Приновен, за левым флангом боевого расположения дивизии. Таким образом, укрепленную позицию 26 дивизии между озерами Норденбургер и Мауер, длиною по фронту 9-10 верст, обороняли 12 батальонов пехоты и 48 орудий 26 артиллерийской бригады. Из них 7 батальонов и 28 орудия обороняли важнейший участок позиции, длиною 6-6,5 верст по фронту, а 5 батальонов и 20 орудий, считая в том числе и дивизионный резерв, обороняли второстепенный участок позиции дивизии в 2-2,5 версты по фронту. 101 Пермский полк был выделен в корпусный резерв к с. Гронден, находившемуся в 20 верстах от правого фланга укрепленной позиции дивизии и в 16-17 от левого. При таком удалении, 101-й полк, очевидно, не мог оказать своевременной поддержки

[30]

своей 26 дивизии, он мог поддержать только полки 2-й бригады 43 дивизии, охранявшие и оборонявшие левый фланг нашей 1-й армии в районе крепости Летцен у Поссессерн и Круглянкен. Полки 43 дивизии 1-й бригады находились еще южнее, в районе г. Арис. Следовательно, II армейский корпус, охранявший левый фланг 1-й армии от озера Норденбургер до озера Арис, был растянут по фронту, считая по воздушной линии, на 40-50 верст, т.-е. в случае необходимости, сосредоточение его к одному из флангов требовало два дня, - время вполне достаточное для того, чтобы разбить его по частям.

В 9 часов 15 минут утра немецкая гаубичная батарея открыла огонь с позиции у старой башни около г. Дренгфурта по боевому участку 2 бригады дивизии. По характеру огня, она искала нашу артиллерию, которая умышленно молчала. Не получая ответа, она перешла к пристрелке по участкам окопов, подготовляя, очевидно, данные для стрельбы. В 12 часов она замолчала, а в 4 часа дня вновь открыла огонь. К огню гаубиц присоединился огонь легких батарей из-за леса. В начале 6-го часа вечера немецкая пехота повела наступление из-за озера Резауера на левый фланг 104 полка в промежутке между озерами Энгельштейнер и Резауер. Наступление велось густыми боевыми цепя-

[31]

ми, которые издали казались колоннами. Я приказал командиру 2-го дивизиона открыть огонь. Открыла огонь и артиллерия боевого участка 102-го Вятского полка. Немецкая пехота повернула назад, унося убитых и раненных. Отбив немецкую пехоту, командир 2-го дивизиона приказал перенести огонь на гаубичную батарею у Дренгфуртовской полуразрушенной башни. Но дистанционная трубка оказалась коротка. Командир дивизиона приказал перейти на гранату, но и для гранаты предельный прицел оказался недостаточен. Наша батарея принуждена была отказаться от борьбы с немецкой гаубичной батареей и замолчала. Это обстоятельство сильно огорчило нас, в особенности артиллеристов: предельный прицел немецкой гаубицы был 8 верст, а нашей легкой пушки только 6 верст. Но к концу 1915 и в 1916 году наша легкая пушка имела предельный прицел также 8 верст. Перед закатом солнца немецкая пехота еще раз попыталась наступать из-за южного берега озера Резауер, но вновь была отбита огнем нашей артиллерии. Бой окончился в 7 часов вечера. Наши разведчики в ночь на 27 августа были оттеснены в лесу противником, и потому нам не удалось выяснить, какие были против нас немецкие части.

27 августа. Ровно в 6 часов утра немецкая артиллерия открыла огонь. Обрушившись на одну из батарей правого фланга, она разбила гаубичным

[32]

снарядом ее командный и наблюдательный пункт. Командир батареи был ранен, младший офицер контужен, а батарея замолчала, пока приводился в оборудование запасный наблюдательный пункт. Около 10 часов артиллерийский огонь немцев дошел до степени ураганного. Под его прикрытием немецкая пехота продвигалась к нашей позиции на фронте озер Норденбургер-Резауер. Однако огонь нашей артиллерии заставлял ее или поворачивать назад, или залегать в незначительных складках местности между южной опушкой леса и озером Резауер. В 11 часов утра немецкая артиллерия с особою силой набросилась на центральную часть окопов боевого участка 2-й бригады, помогая своей пехоте продвинуться вперед. В 12 часов дня командир 104 попка полковник Триковский донес мне по телефону, что "бывшая в полукольцевом окопе на песчаном бугре рота с 2-мя пулеметами уничтожена, что от нее осталось только 4 человека и что с бугра затрещал немецкий пулемет". Такое донесение заставило меня отдать приказание командиру 2-го артиллерийского дивизиона полковнику Шпилеву заглушить бугор огнем батареи. В на-чале 5-го часа дня противник сосредоточил артиллерийский огонь по боевому участку 103 Петровского полка и повел атаку из леса, но был отбит. В 5 часов 40 минут немецкая пехота повела наступление, как и 26 августа, из-за южного берега озера Резауер на левый фланг 104 Устюгского полка. Взятая в перекрестный огонь артиллерией

[33]

бригады и артиллерией боевого участка 102 Вятского полка, она и на этот раз должна была отказаться от атаки и в разстройстве повернула назад. Желая выручить свою пехоту, которая несла заметные потери от нашего огня, немецкая гаубичная батарея у Дренгфуртской башни стала искать нашу левофланговую батарею в районе усадьбы Клейн Домбровкен-домик Эрнстгофкен залпами 4-х гаубиц, производя их шкалою вперед и назад. Я был на этот раз на наблюдательном пункте у Эрнстгофкен и попал в район ее исканий. Со мною были подпоручик Косолапов и 3 телефониста; мы счастливо избежали опасности, скрывшись в лощину. Около 6,5 часов вечера прибыл с 1,5 сотнями казаков командир 5 сотни дивизионной конницы есаул Лесников и доложил, что он прислан начальником штаба в мое распоряжение для поддержания связи с 57 пехотной дивизией; которая в 9 часов утра 28-го будет атаковать со стороны Норденбурга лес, находящийся перед правым флангом моей бригады. Такое мероприятие было крайне желательно и полезно, потому что этот лес давал противнику прекрасный скрытый и близкий подступ для атаки правого фланга позиции 2-й бригады. Вслед за ним прибыл 1-й батальон 104 полка с 4 орудиями, бывший в дивизионном резерве при штабе дивизии у с. Приновен. Бой окончился с наступлением темноты. В срочных вечерних донесениях начальники боевых участков показали, что потери в ротах были от 10 до 12

[34]

человек на роту. Командир 103 полка полковник Алексеев донес, что он не знает, для какой цели ему прислана рота 104 полка. Ясно, что это была та рота, о которой полковник Триковский донес, что она полностью уничтожена, что от нее осталось только 4 человека. Я приказал отправить ее в свой полк, а командиру 104 полка предложил делать на будущее время верные донесения, так как на неверных нельзя вести боя, - они могут повести к печальным результатам. Следовало, конечно, разследовать причину оставления ротой передового пункта позиции 104 полка, но дальнейшие боевые действия и события помешали этому. Впоследствии я убедился, что во время Мировой войны у нас в армии ложные донесения получили какой-то эпидемический характер, в особенности в тех случаях, когда дело касалось георгиевской награды.

В 9 часов вечера был получен приказ по дивизии, которая должна "продолжать упорную, но пассивную оборону", тогда как 57 пехотная дивизия, при поддержке 5 стрелковой бригады и конницы генерала Гурко, в 9 часов утра 28 августа будет атаковать лес, что перед правым флангом 2-й бригады". Мне предписывалось поддержать эту атаку артиллерией из-за озера Норденбургер (артиллерией моего правого фланга). Отдельными записками начальник штаба дивизии известил, что находящийся севернее г. Норденбурга наш IV корпус генерала Алиева успешно атаковал немцев и отбро-

[35]

сил их к упомянутому лесу, и что утром убит гаубичным снарядом командир 1-й бригады дивизии генерал-майор Дружинин, когда сходил с холма вблизи с. Тиргартен. В течение всего вечера до 11-12 часов ночи противник обстреливал редким гаубичным огнем д. Бидашкен. Хотя и произвел небольшие разрушения, но деревни все же не зажег. Ночью разведчики 103 полка далеко углубились в лес, им приходилось встречаться с большими партиями немцев и дело не обходилось без ожесточенных схваток. В одной из таких схваток погиб начальник разведчиков поручик Приходько. Это был смелый и храбрый офицер, - вечная ему память! На этот раз было выяснено, что перед нами находились части XX немецкого корпуса. Ночью прибыл телефонист из штаба 57 пехотной дивизии, который установил телефонную связь штаба 57 дивизии со мною, соединив для этого перерезанные провода телеграфной и телефонной сети на столбах между гг. Норденбургом и Ангербургом.

28 августа. В 6 часов утра противник открыл артиллерийский огонь по центру позиции 2-й бригады и вскоре перенес его на правый фланг 103-го полка. В 8 часов утра артиллерийский огонь

[36]

обеих сторон представлял собою неистовый гул, грохот орудий, гром и треск рвущихся артиллерийских снарядов. Около 9 часов немцы повели атаку на 103-й полк. Я приказал подтянуть к нему ближе 1-й батальон 104 полка, но его не оказалось: начальник штаба дивизии помимо меня приказал ночью вернуть его вместе с 4 орудиями обратно к штабу дивизии, а командир 104 полка, которому было сделано распоряжение, мне не доложил. Ушел обратно к штабу дивизии с сотней и есаул Лесников, оставив в моем распоряжении полусотню. 103 полк, поддержанный артиллерией, отбил атаку. Я с нетерпением ожидал начала атаки леса 57-й дивизией, но, смотря в бинокль за озеро Норденбургер, не обнаружил никаких признаков движения каких-либо войсковых частей. В 9 часов утра меня вызвал к телефону полковник Рудницкий. Вот наш разговор. Полковник Рудницкий: "Начальник дивизии приказал снять с позиции правого фланга полубатарею I дивизиона и немедленно отправить ее к штабу дивизии".-Генерал-майор Ларионов: "Эта полубатарея имеет огромное значение для обороны правого фланга 103 полка, она ведет огонь, поддерживает 103 полк и находится в котле рвущихся снарядов; снять ее в настоящий момент боя было бы преступлением, потому что правый фланг 103 полка лишится мощной артиллерийской поддержки, а при снятии она может быть уничтожена противником".-Полковник Руд-

[37]

ницкий: "Начальник дивизии приказал немедленно исполнить его приказание".-Генерал-майор Ларионов: "Прошу соединить меня со штабом корпуса для личного моего доклада вр. командующему корпусом о невозможности исполнить приказание начальника дивизии, так как, кроме данного мною объяснения, эта полубатарея должна поддерживать атаку леса 57-й дивизией, но атака еще не начиналась". - Полковник Рудницкий: "Вы скоро получите приказ по дивизии", и оставил телефонную трубку. Во время этого разговора командир 103 полка донес по телефону, что немцы готовят новую атаку. Вскоре немцы атаковали самый правый фланг 103 полка, поведя атаку на укрепленную усадьбу Клейн Гуя, но вторично были отбиты. При отражении этой атаки, полк понес большие потери солдатами и офицерами, в числе которых командир 3-го батальона подполковник Клейн был ранен, а командир роты капитан Казачков был убит.

В 11 часов 30 минут был получен приказ по дивизии. К моему изумлению, это был приказ об отходе с укрепленной позиции. В приказе было сказано:

[38]

О действиях 43 пехотной дивизии в районе Поссессерн-Летцен-Арис никаких сведений в приказе не было.

Внезапный отход 1-й армии на линию Спангельм-Грос-Соброст, при чем осаживал и левый важный фланг ее у озерного дефиле Норденбург-Ангербург, который 26 дивизии приказано было "защищать упорно, но пассивно", с угрозой, разстреливать без суда и следствия тех, кто самовольно оставит окопы", - ясно подсказывал вместе с умолчанием в приказе о действиях 43 дивизии, что в районе кр. Летцен произошло огромной важности событие, для нас неблагоприятное и заставившее отходить всю 1-ю армию: немцы нас обошли, подумал я. Я приказал вызвать к телефону начальника штаба дивизии, но телефон оказался сня-

[39]

тым. Я послал подпоручика Косолапова к телефону штаба 57 дивизии. Он вернулся и доложил, что телефонист более часа тому назад снял свой телефон и без доклада ушел к своему штабу. Оказалось, что ушел с позиции 102-й полк, обнажив левый фланг моей бригады, которую XX немецкий корпус держит в напряженном состоянии, под угрозой с минуты на минуту повести на нее решительную атаку, на что указывало новое донесение командира 103 полка. В такой обстановке, когда бригада ведет бой с превосходным в силах противником, а ей приказано отходить, принимать атаку было нельзя, - ее надо было предупредить быстрым отходом с позиции, оторвавшись от противника. Но вывести бригаду из боя с 6-верстного фронта по одной дороге через с. Брозовен, которое было на склоне холма в 3 верстах от оставляемой позиции и на виду противника, как было указано в приказе, было бы большой тактической ошибкой: это повело бы к излишним потерям и затянуло бы отход, чем противник не преминул бы воспользоваться для охвата флангов бригады, создав ей огневой мешок во время отхода.

Поэтому я приказал начальникам боевых участков отходить одновременно, направив 103 полк по дороге на Вессоловен-Перльсвальде-Линдгваровен-Пионткен-Илльмен к Каваррен, а 104 полк по дороге на Брозовен, указанной приказом.

[40]

Командиру 2-го артиллерийского дивизиона полковнику Шпилеву приказал развить ураганный огонь по ближайшим войскам противника, а затем прикрыть отход полков огнем с позиций у Вессоловен и Брозовен. Оставив при себе лишь 5 казаков, остальных, по взводу, передал командирам полков, приказав командиру 103 полка найти 57 дивизию и держать с нею связь, а командиру 104 полка держать связь с 102 полком. При начале отхода в тяжелом положении оказались роты левого фланга 103 полка: противник занял нашу позицию у Клейн-Гуя и открыл сильный огонь по ним, когда эти роты отходили на фронт Вессоловен-Бидашкен. Но они скоро были выручены полубатареей у Вессоловен. Когда роты 104 полка поднимались по западному склону холма, на котором находится северная окраина с. Брозовен, гаубичная батарея противника открыла огонь залпами от Клейн Домбровкен и зажгла два крайних домика северной окраины селения. Пройдя Леопольдсгоф-Брозовен, полки перешли в походные колонны, имея в арриергард каждый по батальону с 4 орудиями. В 1 час дня я послал донесение начальнику дивизии об отходе бригады по двум дорогам. В Ольшовене я получил донесение командира 103 полка о том, что он не может найти 57 дивизии и что его колонна была обстреляна у Линдгваровен артиллерией противника с севера, поэтому он свернул вправо и пошел низиной. Я по-

[41]

слал его донесение начальнику дивизии. От Илльмен полковник Алексеев вновь донес, что казаки нигде не могут обнаружить 57 дивизию, но что у Илльмен он вошел в связь с 20 и 17 стрелковыми полками 5 стрелковой бригады, которые были в поддержке конницы генерала Гурко, получившего приказание направиться на восток. И это донесение я отправил начальнику дивизии. Преследовавшая 103 полк колонна противника открыла по его арриергарду артиллерийский огонь. Полковник Алексеев запросил, следует ли принимать бой, в виду близости Каваррен. Я приказал занять позицию арриергардом, а с главными силами продолжать отход к Каваррен. Командиру 104 полка я приказал расположить свой арриергад в боевом порядке у леса в 1 версте к югу от с. Илльмен. Полковник Триковский занялся поверкой расположения на позиции арриергарда, а я продолжал путь к Каваррен выигрывая время для получения указания от начальника дивизии о дальнейшем плане действий дивизии и о задаче 2-й бригады. Правее дороги (шоссе) из Ленкелишкен в Каваррен у северо-западной опушки леса, что к западу от Каваррен, стоял в запряжке вагенбургом обоз 2-го разряда 26-й дивизии и парки. Командир обоза обратился ко мне за указанием, куда ему вести обоз, так как вблизи идет бой, а он уже несколько часов ожидает приказания штаба дивизии, но не получает его и не может найти штаба. Я отве-

[42]

тил ему, что я также пока не знаю, какие будут дальнейшие действия дивизии и бригады; поэтому я не могу дать никакого указания относительно обоза. Приказание мы, вероятно, скоро получим, добавил я.

Не имея сведений об отходе 102 полка и штаба дивизии, и где они находятся, я безпокоился за наш левый фланг. По крутому южному скату довольно высокого холма я поднялся на его вершину и стал осматривать в бинокль местность. Западнее с. Ленкелишкен находились на позиции арриергард 103-го полка, 20-й и 17-й стрелковые полки и вели бой с противником, который был за Илльмен: его перебегающие стрелковые цепи, при освещении солнцем, были видны в перелесках, а шрапнели рвались не только над войсками, но и над с. Ленкелишкен. Я перенес свое наблюдение на южный район местности, где среди зелени деревьев были видны домики д. Домбровкен, куда согласно приказа должен отойти 102-й Вятский полк. К юго-западу от Домбровкен раздался отдаленный залп из двух немецких гаубиц (выстрел немецкой гаубицы характерно отличался от выстрела нашей гаубицы), после чего в полуторых или в двух верстах восточнее Домбровкен последовали два разрыва шрапнелей, из которых один низкий, а другой клевок. Минут через пять залп повторился, но разрывы на этот раз были выше нормального, дав ясную проекцию на фоне крупного соснового леса, покрываю-

[43]

щего склоны правого берега р. Ангерап. С недоумением, по какой цели стреляет противник, я стал сходить с холма на шоссе, где меня ожидали офицеры, казаки и ординарцы. Подпоручик Косолапов мне крикнул, что по шоссе от Яутекен к нам едет с тремя казаками старший адъютант штаба капитан Дьяков. Я ускорил шаг, полагая, что он везет приказание. Он спешился, подошел ко мне и спросил, не здесь ли начальник дивизии с начальником штаба. "Здесь их нет, ответил я, а Вы давайте скорее приказание, что мы дальше будем делать". Капитан Дьяков сказал, что дальнейшие действия дивизии ему неизвестны, но он разослал в 3,5 часа дня приказание о расположении на ночлег, а теперь ищет начальника дивизии и начальника штаба, которые должны быть в Альт Саускойен, но их там нет-Как же Вы их потеряли? - спросил я. Капитан Дьяков объяснил, что они уехали вперед в Альт Саускойен, где назначен ночлег штабу дивизии, но там никого нет. - "А 102 полк оторвался от Вас, Ваше Превосходительство, и пошел прямо на восток к Даркмен", добавил капитан Дьяков. Это важное обстоятельство было совсем неожиданным, линия отхода для дивизии назначена приказом Каваррен-Грос Соброст, а 102 полк, с которым отходил штаб дивизии с дивизионным резервом, ушел прямо на восток к Даркамен, при чем старший адъютант не может найти начальника дивизии и

[44]

начальника штаба. Я склонен был предположить, что начальник дивизии получил во время отхода новое приказание продолжать отход далее на восток к переправе через р. Ангерап у Даркемен, и высказал эту мысль капитану Дьякову. Он ответил, что такого приказания до 3,5 часов дня не получалось, оно могло быть получено только после того, как начальник дивизии с начальником штаба уехали вперед. Тогда я потребовал от него копию приказания, но ее у него не было, так как полевая книжка осталась у начальника штаба. Солнце закатывалось, начинало темнеть. Подошел с двумя батальонами и артиллерией полковник Триковский. Я пригласил его, полковника Алексеева, полковника Шпилева и бывших при мне офицеров в находящийся у шоссе домик Каваррен. Там я сообщил собравшимся о том, что доложил мне капитан Дьяков, и предложил последнему показать по карте, где, согласно приказания, должны быть расположены на ночлег части дивизии. Капитан Дьяков сказал, что он не помнит точного расположения частей. Я предложил показать по карте, хотя приблизительно. Капитан Дьяков показал по карте, что моей правой колонне ночлег назначен у Каваррен с арриергардом у Илльмен, а левой колонне (102 полку с артиллерией) ночлег назначен в с. Домбровкен с арриергардом у рощи Росшоссер Шпитце; штаб дивизии с дивизионным резервом должен ночевать в Альт Саускойен. Ме-

[45]

сто ночлега обоза 2-го разряда капитан Дьяков не мог припомнить.

Разсматривая карту, я обратил внимание на подступы к левому флангу района расположения дивизии, где ночью могут развиться неблагоприятные для нас действия, так как с юга и с юго-запада к левому флангу ведут отличные дороги. Пользуясь ими, XX немецкий корпус может или атаковать дивизию ночью, с охватом ее левого фланга и даже с захватом ее тыла, или ночью сделать подход и атаковать утром 29 августа. Теперь же, когда 102 полк ушел на восток к Даркемен, обнажив таким отходом левый фланг моей правой колонны на ночь и бросив наблюдение и охрану путей к югу от Бейнуненскаго леса, правой колонне (2-й бригаде с артиллерией) нельзя оставаться на ночлеге у Каваррен с арриергардом у Илльмен, тем более, что перед бригадой целый неприятельский корпус, преследующий дивизию. Действительно, на возможность и вероятность ночной или утренней атаки противником левого фланга дивизии, а теперь только бригады, указывали следующие дороги: 1) шоссе Лаунингкен-Яутекен-Каваррен. 2) Лаунингкен - Домбовкен - Саускойен-Грос-Бейнунен. 3) шоссе Домбровкен-Клейн Бейнунен-Кунигелен. 4) Грос Соброст-Бейнунен-Кунигелен и 5) Грос Соброст-Даркемен. Таким образом, если расположить бригаду на ночлег согласно приказания штаба дивизии, переданного мне словесно по карте в общих чертах старшим ад-

[46]

ютантом, у Каваррен с арриергардом у Илльмен, то весь район местности на левом фланге бригады от линии Яутекен-Клейн Бейнунен до самой реки Ангерап, вследствие отхода 102 полка и штаба с дивизионным резервом прямо к Даркемен, может оказаться во власти противника или ночью или утром 29 августа, Такого опасного положения бригады на ночлег у Каваррен с арриергардом у Илльмен нельзя было допустить, принимая к тому же во внимание, что в разстоянии около 3/4 версты к западу от Каваррен был лес, представляющий собою отличный подступ. Атакованная ночью или утром бригада корпусом противника могла быть отрезана от переправы у Даркемена и отброшена к северу на восток нашего IV корпуса. Тогда XX немецкий корпус, под фланговой защитой своего соседа XI немецкого корпуса, получил бы полную возможность резать левый фланг нашего IV корпуса с выходом ему в тыл. Все эти соображения поставили передо мною вопрос где и как расположить на ночлег бригаду, чтобы она могла отразить ночью или утром противника и задержать его, по крайней мере, до получения мною указания или боевой задачи 26 дивизии на 29 августа. С этою целью я отдал полевой запиской следующее письменное приказание:

1) Обозу 2-го разряда отойти к Даркемен.

2) Командиру 103 полка оттянуть арриергард пол-

[47]

ковника Веригина от р. Илльмен на высоту у Каваррен.

3) Командиру 104 полка выставить левый передний боковой отряд силою в 1 батальон при 4 орудиях на углу леса у Яутекен. Наблюдать и охранять местность юго-западного сектора.

4) Командиру 103 полка выставить левый тыльный боковой отряд силою в батальон при 4 орудиях к Клейн Бейнунен. Наблюдать и охранять местность к югу от Бейнуненского леса.

5) Главным силам бригады, под начальством полковника Триковского, отойти на ночлег квартиро-биваком в с. Грос Бейнунен.

Выставляя сильные отряды с артиллерией на важнейших направлениях, я имел в виду удержать за собою Бейнуненский лес, если противник разовьет боевые действия ночью или утром 29 августа, потому что придавать артиллерию в лесной местности, когда он начнет наступление и атаку, будет уже поздно. При прочном занятии Бейнуненского леса, даже в случае невозможности удержать его, бригада получала возможность отойти с боем к переправ у Даркемен, не рискуя быть обойденной с левого фланга, который имел бы тогда прикрытие в параллельном течении р. Ангерап.

Пропустив обозы и парки, полковник Триковский, отдав свои распоряжения, выступил в Грос

[48]

Бейнунен. Старший адъютант штаба дивизии капитан Дьяков отправился вновь искать начальника дивизии и начальника штаба, обещав сообщить мне в Грос Бейнунен, когда найдет их. Я остался в домике Каваррен ожидать донесений от начальников прикрывающих отрядов о занятии ими своих мест. Получив их, я выступил в 10 часов вечера в Грос Бейнунен к главным силам бригады. Со мною следовали командир 103 полка полковник Алексеев, командир 2-го артиллерийского дивизиона полковник Шпилев, полковой адъютант 103 полка поручик Коркуц, адъютант 2-го артиллерийского дивизиона штабс-капитан Голенкин, капитан Медовщиков, подпоручики Косолапов и Шиша, 10 рота 103 полка с полковым знаменем, конные ординарцы, артиллерийские разведчики и взвод казаков, переданных мною в распоряжение командира 103 полка. Недалеко от Каваррен нас встретил велосипедист и передал записку от полковника Триковского, который просил разрешения пройти с главными силами бригады в с. Кунигелен, так как с. Грос Бейнунен занято обозом 17 и 20 стрелковых полков и парком 5 стрелкового артиллерийского дивизиона. Селения смежные, я разрешил. Однако полковника Триковского с войсками бригады в Кунигелен не оказалось. В одном домике был виден свет. Мы направились к этому домику. Здесь доканчивали свой ужин артиллерийские

[49]

офицеры парка 5 стрелкового артиллерийского дивизиона. Они сообщили, что какая-то пехота прошла по шоссе на Даркемен. Я послал казаков и велосипедиста отыскать полковника Триковского. Артиллеристы накормили нас ужином, а посланные не возвращались. Полковник Триковский не давал известия, где он находится с главными силами бригады. Не было вестей и от капитана Дьякова, нашел-ли он штаб дивизии. У Илльмен, Ленкелишкен и в стороне нашего IV корпуса раздавалась редкая орудийная и ружейная стрельба, в трех местах были видны зарева пожаров.

Все это вместе взятое не способствовало хорошему настроению, меня же более всего угнетало то, что начальник дивизии ушел с дивизионным резервом куда-то на восток, не дав мне никаких сведений ни о предстоящих действиях корпуса и дивизии ни об обстановке в нашем тылу и на флангах. 102-й Вятский полк также не остановился на линии отхода дивизии в с. Домбровкен, а прошел к г. Даркемен. В довершение этого пропал с главными силами бригады и полковник Триковский. Между тем ХХ-й немецкий корпус может с минуты на минуту начать ночные боевые действия. Я послал подпоручика Косолапова с разъездом казаков в Альт Саускойен узнать, там ли капитан Дьяков и нашел ли он начальника дивизии со штабом. Наконец посланный

[50]

мною велосипедист вернулся и доложил, что "полковник Триковский с войсками находится в большой деревне на шоссе верстах в 4-5 отсюда". В таком разстоянии на карте значилась д. Гудваллен. Далекий отход полковника Триковского испортил все дело обороны Бейнуненского леса, вернуть же его назад, конечно, было уже поздно: уставшие офицеры и солдаты, несомненно, уже спали. Волей-неволей я должен был продолжать путь в Гудваллен.

В 1 час ночи в правой стороне от нас и несколько назади раздалась ружейная и пулеметная трескотня, просвистели три пули и загремели орудийные выстрелы; послышалась стрельба у Яутекен, у Ленкелишкен, загрохотала артиллерия в районе нашего IV корпуса. Я послал казаков в прикрывающие отряды узнать, в чем дело. От начальника левого переднего бокового отряда у Яутекен подполковника Грунде я получил довольно неприятное донесение: "Окруженный пехотой, артиллерией и кавалерией противника, спешно отхожу лесом". Относительно кавалерии я не поверил, но положение все же было скверное: противник мог захватить Бейнуненский лес, так как полковник Триковский с главными силами бригады находился в 7-8 верстах в д. Гудваллен, а полковник Грунде без боя отдавал этот лес и ставил к тому же в опасное положение арриергард полковника Веригина у Каваррен и оба стрелковые полка 5 стрел-

[51]

новой бригады у Ленкелишкен, - эти части могли получить удар с юга и быть отброшены на север. Я послал подполковнику Грунде полевую записку: "Приказываю не отходить и не терять связи с полковником Веригиным". Не зная, в каком положении находится арриергард полковника Веригина, я написал ему кратко, не стесняя свободы его действий: Подполковник Грунде донес, что, окруженный противником, он спешно отходит лесом. Я приказал не отходить и не терять связи с Вами. Сообразуйте ваши действия, имея в виду, что правее Вас стрелки". Получив мое приказание, подполковник Грунде остановился в лесу, а полковник Веригин, передав оборону высоты у Каваррен командиру 20 стрелкового полка насильственно (мне было доложено, что командир 20-го стрелкового полка отказался ее принять), спустился с высоты в лес, приблизившись к боковому отряду подполковника Грунде, и остановился на уступе впереди его правого фланга. Противник не рискнул продолжать в темноте наступление и вскоре отошел назад. Через пост летучей почты, оставленный мною в Кунигелен, я получил около 3 часов ночи две полевые записки, одну от капитана Дьякова, а другую от начальника дивизии. Капитан Дьяков извещал, что начальник дивизии, начальник штаба и весь штаб прибыли в 12 часов 20 минут ночи в Альт Саускойен, а начальник дивизии в своей полевой записке с да-

[52]

тою в 1 час 10 минут ночи писал: "В соседней колонне открыт ружейный, пулеметный и артиллерийский огонь; если противника перед собой не имеете, помогите". Прибывший перед началом атаки, начальник дивизии, как видно, совершенно не знал расположения войск 2-й бригады, вследствие чего левый тыльный боковой отряд подполковника Козел-Паклевского назвал "соседней колонной".

Около 4 часов утра начальник дивизии и начальник штаба прибыли в Гудваллен с двумя ротами, двумя орудиями дивизионного резерва и с 1,5 сотнями дивизионной конницы, оставив в Альт Саускойен две роты и два орудия для оказания помощи атакованному левому тыльному боковому отряду подполковника Козел-Паклевского. Атака, как выяснилось, была произведена на сторожевую роту поручика Сойкина. В отбитии ее со стороны с. Клейн Бейнуиен действовали роты сторожевого резерва, а со стороны Альт Саускойен две роты и два орудия дивизионного резерва, под начальством полковника Мациевского, оставленные в Альт-Саускойен начальником дивизии. Натолкнувшись в двух местах на сильные охраняющие части и убедившись, что Бейнуенский лес нами прочно занят, немцы не рискнули продолжать ночную атаку и отошли назад. Сохранение в наших руках этого леса в ночь с 28 на 29 августа дало возможность 2-й бригаде развернуться в нем и в прилегаю-

[53]

щих перелесках утром 29 августа, чтобы еще раз остановить рвавшийся вперед XX немецкий корпус.

Бой 29 августа 1914 года 2-й бригады, 26 дивизии при поддержке ее 17 и 20 стрелковыми полками 5-й стрелковой бригады, имел огромное стратегическое значение, так как он был главным фактором в деле предотвращения окружения нашей 1-й армии генерала Ренненкампфа в Восточной Пруссии, что можно будет ясно видеть из описания положения сторон утром 30 августа. В тактическом отношении этот бой имел ту особенность, что благодаря лесной местности, XX немецкий корпус не мог использовать свою более сильную и более многочисленную артиллерию, для которой у него не было хороших позиций и наблюдательных пунктов.

В Гудваллен я потребовал от полковника Триковского объяснения причины далекого отвода главных сил бригады от прикрывающих частей. Он объяснил тем, что в темноте не разобрал карты, приняв д. Кунигелен за д. Грос-Бейнунен, который в действительности он уже прошел, и свою записку послал из Кунигелен, полагая, что находится в Грос Бейнунен. Но в таком случае не понятно, почему он не прислал своевременного донесения о своей ошибке и о том, где он находится, а заставил меня искать его. Такой

[54]

дальний отход от места назначенного ночлега и сторожевых отрядов вселяет предположение, что полковник Триковский просто потянулся поближе к переправе за начальником дивизии и за 102 полком в уверенности, что и 2-й бригаде последует приказание отойти к Даркемен. Иначе трудно объяснить, чтобы командир полка не понимал, что далеким отводом главных сил бригады он облегчает противнику захватить лес, на важность удержания которого в наших руках ему было указано. На наше счастье, сторожевые отряды бригады, благодаря своей силе и организации, самостоятельно отбили атаку противника. Но если бы такого благополучия не случилось, последствия были бы печальны не только для 26 дивизии, но и для всей нашей 1-й армии, потому, что XX немецкий корпус перешел бы тогда р. Ангерап утром 29 августа, а это было бы началом расчленения и окружения нашей 1-й армии в Восточной Пруссии.

Что касается причины преждевременного отхода начальника дивизии с бывшими при нем войсками с укрепленной позиции, то причина осталась неизвестной. А что он спешил к переправе, так это несомнено и ясно из того, что он не держал связи, не интересовался, как идет дело в оставленной во время боя с XX немецким корпусом бригаде, и не дал распоряжения ни обозу 2-го разряда ни мне, принимать ли бой, если противник не пожелает оставить бригаду спокойно оставаться на ноч-

[55]

леге, или отходить далее на восток. Я склонен объяснить поспешность его отхода таким образом. Получив ночью 28 августа от штаба корпуса сведения о поражении 43 дивизии в районе креп. Летцен и приказе об отходе с укрепленной позиции, утром 28-го он мог получить сведение об угрозе со стороны противника нашему левому флангу. Это обстоятельство, вероятно, и заставило его преждевременно уйти с позиции. После же 3 часов дня, когда было написано приказание о расположении на ночлег и когда начальник дивизии уехал с начальником штаба вперед, он вероятно, получил уже более определенные сведения о близкой непосредственной угрозе не только левому флангу, но и тылу дивизии. Считая обстановку уже грозной и опасаясь быть отрезанным от переправы у Даркемен, начальник дивизии и увел к переправе всю левую колонну. Возможно, что он сделал это по указанию штаба корпуса, но во всяком случае об этом необходимо было сообщить мне и отдать соответствующее распоряжение, а не оставлять меня с завязанными глазами Это было тем более необходимо, что отход левой колонны требовал совершенно иного расположения на ночлег, раз 2-я бригада осталась одна перед противником. Когда штаб дивизии узнал от обозных прибывшего в Даркемен обоза, что 2-я бригада осталась в лесу у Каваррен, то начальник дивизии вернулся со штабом в назначенный для ночлега штабу Альт Саускойен в 12 часов 20 минут ночи. Начавшаяся немецкая

[56]

атака заставила его бросить неудачно выбранный для ночлега Альт Саускойен и перейти к главным силам 2-й бригады в Гудваллен.

29 августа. В Гудваллене был получен приказ по корпусу о задержании противника и копия директивы Командующего 1-й армией генерала Ренненкампфа, приказывавшего не только задержать немцев, но и "вогнать их обратно в лес". Такое приказание доказывает, что штабу 1-й армии было донесено в том смысле, что 26 дивизия не остановилась на предписанной ей линии отхода "Каваррен-Грос Соброс", а отошла к переправе у Даркмен. В действительности же к переправе у Даркмен отошла только левая колонна с начальником дивизии и со штабом, а правая колонна, сдерживавшая XX немецкий корпус, осталась на указанной 26 дивизии линии отхода, имея лес (Бейнуненский) в своих руках. Поэтому указание Командующего 1-й армией относилось в сущности только к начальнику дивизии с его левой колонной. Вот почему начальник дивизии и вернулся ночью от переправы в Альт Саускойен.

Так как выяснять потери в полках 2-й бригады за 28 августа не было времени и нового строевого расчета роты произвести не успели, то командиры полков просили через меня начальника дивизии доложить вр. командующему корпусом о том, чтобы принять бой на р. Ангерап у Даркемен. Имея уже директиву Командующего армией и

[57]

приказ по корпусу о развертывании боевого порядка на линии отхода, начальник дивизии, конечно, в такой просьбе отказал.

Начальник штаба дивизии приступил к составлению боевого приказа, а я отдал приказание о развертывании полков 2-й бригады в боевой порядок.

К 7,5 часам утра полки 2-й бригады развернулись в боевую линию немного западнее сс. Ней Бейнунен-Грос Бейнунен-Клейн Бейнунен и стали продвигаться вперед лесом и перелесками. Боевой участок 103-го полка был севернее шоссе Даркемен-Каваррен, а боевой участок 104-го полка был южнее шоссе. 102-й полк должен был развернуться левее 104-го полка, но так как он был в районе у Даркемен, то казаки поскакали его искать.

Боевой порядок понесшей значительные потери на укрепленной позиции 2-й бригады доходил до 3 верст, и в бригадном резерве осталась лишь одна рота 103 полка. Я доложил начальнику дивизии о необходимости усилить меня резервом, но и у него не было в непосредственном распоряжении войсковых частей. Он по этому поводу обратился с просьбой в штаб корпуса, после чего сообщил мне, что штаб корпуса направил на усиление дивизии 226 Землянский полк 57 дивизии, два батальо-

[58]

на которого будут присланы в мой бригадный резерв.

Батареи 2-го дивизиона заняли позиции в низинах и кустарниках левого фланга. 20 и 17 стрелковые полки с раннего утра отошли с линии Ленкелишкен-высота у Каваррен и в 7,5 часов находились правее моей бригады в районе дд. Скирляк-Кундшиккен; при чем 20-й стрелковый полк был хорошо виден с моего командного пункта (у шоссе вблизи Шункарин). В 8 часов утра, когда моя бригада вела уже бой, 20-й стрелковый полк выстраивал еще боевой порядок, отправляя в тыл повозки, группы солдат и роту со знаменем. В 8,25 мимо меня прошли две роты 1-го батальона 104 полка с двумя орудиями, принимавшие участие в отражении немецкой атаки на роту поручика Сойкина, направляясь в Гудваллен. Задержав их, я попросил разрешения у начальника дивизии усилить ими мой бригадный резерв, на что получил согласие. В 9 часов утра прибыл со стороны Даркемен 102-й Вятский полк и, направляясь вдоль шоссе к Кунигелен, стал разрезать боевой порядок моей бригады. На мое указание, что место 102 полка в бою левее 104-го полка, полковник Чевакинский ответил, что он лично получил приказание от начальника дивизии развернуться у Кунигелен. Я доложил начальнику дивизии по телефону, что направленный им к Кунигелен 102 полк разрезает боевой порядок моей бригады и мешает

[59]

ей действовать. Начальник дивизии отменил свое приказание полевой запиской:

102-й полк ушел за мой правый внутренний фланг и этим ограничилось его участие в бою 29 августа; он составил корпусный резерв и 30-го августа отходил из Восточной Пруссии при штабе корпуса.

В начале 10-го часа немцы стали сильно теснить в лесу 104 полк, охватывая его левый наружный фланг. Я послал полковнику Триковскому из моего резерва две роты 1-го батальона его полка, после чего у меня в резерве осталась только одна рота 103-го полка. Начальник правого батальонного боевого участка 103 полка полковник Томашевич донес: "Командир 20 стрелкового полка просит подкрепить его правый фланг, который охватывают немцы". Я ответил, что правый фланг 20 стрелкового полка рядом с 17 стрелковым полком, который и может его подкрепить". Полковник Томашевич ответил, что он ошибся:

[60]

находясь на правом фланге своего полка, он назвал левый фланг 20 стрелкового полка также правым, - "охватывается левый фланг, что и отсюда видно", добавил он. Я донес по телефону начальнику дивизии, прося ускорить присылку резерва. В 10 часов утра ко мне прибыл, в сопровождении 2-х офицеров, штаб-горниста и 5-6 конных ординарцев, командир 20 стрелкового полка полковник Тарановский и обратился ко мне со слезами на глазах и рыданием в голосе: "Ваше Превосходительство! Мой полк разбит, между нами образовался разрыв, немцы охватывают левый фланг моего полка. Ради Бога, помогите". - "Я об этом уже знаю, ответил я, но у меня нет резерва, который я ожидаю; как только он прибудет, я сейчас же направлю Вам помощь". Находясь в крайне взволнованном состоянии, полковник Тарановский, предполагая, вероятно, что я отказываю умышленно, настаивал на немедленной помощи. Видя, что он совершенно потерял душевное равновесие, я не особенно любезно сказал ему: "Полковник! Я отлично понимаю наше положение: Вас разобьют, разобьют потом и меня, - дело наше общее, но что я могу сделать без резерва? Держитесь во что бы то ни стало до подхода резерва". Полковник Тарановский, отъехав в сторону, написал записку, послал ее с ординарцем в свой полк, а затем с остальными лицами свиты отправился в Гудваллен, где и провел остальное время боя при штабе 26 дивизии вплоть до от-

[61]

хода с позиции. Через некоторое время после его отъезда, прибыл 1-й батальон 226 Землянского полка. Командующий батальоном капитан Андреев, на груди которого был орден Св. Владимира 4 ст. с бантом за Японскую войну, явился с рапортом о прибытии и доложил, что вслед за ним идет 2-й батальон полка. Я объяснил ему наше положение и положение противника, обстановку боя и дал задачу выручить от охвата левый фланг 20 стрелкового полка. Показав рукой в сторону правого фланга 103-го полка, я сказал: "Двиньте в этом направлении роту, уступом за ней вправо вторую и охватите в свою очередь фланг противника". Подпоручик Косолапов записал мое приказание, я его подписал и оно было вручено капитану Андрееву. Капитан Андреев удачно и незаметно для противника вывел свой батальон во фланг немецкой цепи и открыл огонь. Немецкая стрелковая цепь стала частью отбегать, частью отходить назад. Роты 3-го батальона 103 полка усилили огонь и двинулись вперед. За ними пошли вперед и остальные роты 103 полка, продвинулся вперед и 104 полк лесом. Охват левого фланга 20 стрелкового полка был ликвидирован. К полю боя подошел 101 Пермский полк и стал развертываться в боевой порядок левее 104 полка. От начальника дивизии я получил записку: "К полю сражения подходят 18 и 19 стрелковые полки".

[62]

В то время как шел бой в районе Скирляк-Бейнунен наших войск против ХХ-го немецкого корпуса и части XI-го немецкого, три правофланговых корпуса нашей I армии, XXVI, III и IV, отходили с боем к линии р. Ангерап, а ХХ-й наш корпус, растянутый на походе от Гавайтен до Кисселен, вступал по частям в бой с XVII немецким в районе Гавайтен-Гольдап. Сообщение начальника дивизии о том, что к полю сражения подходят 18 и 19 стрелковые полки, было радостною вестью, так как бой принял напряженный, упорный характер: явилась надежда не только сдержать, но и отбросить немцев назад. А это казалось более чем необходимым, потому что в нашем тылу левого фланга раздавалась сильная артиллерийская стрельба легких орудий и полевых гаубиц, все далее и далее перемещавшаяся к северо-востоку. Наконец, правее 17 стрелкового полка послышалась сильная, но короткая канонада легких орудий. У немцев произошло замешательство, превратившееся скоро в общий отход всего их боевого порядка. Наши части не замедлили воспользоваться и перешли в контр-атаку. Наша артиллерия, имея в первых частях пехоты артиллерийских наблюдателей (в 26 артиллерийской бригаде это было принято правилом), перешла к обстреливанию лесной площади, где отходила немецкая пехота. Гаубичная батарея противника у Ленкелишкен, стараясь сдержать нашу контр-атаку, стала бить залпами по

[63]

всей площади нашего боевого расположения шкалою вперед и назад. Стоящие за домиками Шункарин орудийные передки, попавшие в полосу обстрела, понеслись в тыл искать другое прикрытие. Но продвижение вперед нашей пехоты лесом заставило артиллерию противника сняться с позиции у Ленкелишкен и отойти на тыловую позицию за ручьем Илльмен. В 12 часов 15 минут дня начальник дивизии сообщил по телефону: "26 дивизия выполнила свою задачу, в два часа дня получите приказ об отходе". Я остановил контр-атаку. Увлеченный успехом полковник Триковский ругнул начальство, - сказав, что это настоящая измена, раз не позволяют отплатить за вчерашние потери. Я успокоил его, сказав: "Вероятно, не желают, чтобы мы с Вами остались в мешке". Успеху нашей контр-атаки, как я полагаю, способствовало то обстоятельство, что между 11 и 12 часами утра в районе Даркемен было видно движение большого количества войск нашего XX корпуса, шедших к р. Гольдап и появление на правом фланге 17 стрелкового полка подошедших войск IV нашего корпуса, а на левом 101-го Пермского полка. Все это вместе взятое могло создать у противника предположение, что против него направлены нами подавляющие силы.

В 2 часа дня я получил приказ об отходе с позиции, возлагавший на меня обязанность организовать самый отход и прикрыть при отходе полки 5 стрелковой бригады. Приказом по дивизии полки

[64]

1-й бригады дивизии были направлены на ночлег в сс. Кенигсфельде и Паббельн, а штаб дивизии и полки моей 2-й бригады были направлены на ночлег в с. Буйлиен по дороге на Даркемен-Веедерн-Дингляукен-Грасгиррен. Я послал командиру 20 стрелкового полка на его позицию полевую записку о том, что мною получен приказ об отходе и что мне приказано прикрывать полки 5 стрелковой бригады; поэтому просил не задерживать долго мою бригаду на позиции. Когда 20 и 17 стрелковые полки начали отходить, противник вернул свою артиллерию к Ленкелишкен, открыл залповый огонь и направил освободившуюся пехоту в охват правого фланга 1-го батальона 226 Землянского полка. Но командующий батальоном уже получил мое приказание и начал отходить с боем. 101-му Пермскому полку сравнительно не трудно было выйти из боя, как находившемуся на уступе левого фланга 104-го полка. Более трудное положение создалось для 103-го полка, который в этом бою понес наибольшие потери. Прикрепче отхода я возложил на 104-й полк с батареей, под начальством полковника Триковского. Приказание ему писал капитан Медовщиков уже при свисте ружейных пуль, при чем ожидавший пакет казак был тяжело ранен и упал с лошади.

Закончив распоряжения по отходу с позиции, я направился в Даркемен, чтобы осмотреть позицию и организовать арриергард для прикрытия переправы

[65]

104-го полка, будучи уверен, что ему придется переправляться с боем. В Гудваллен я встретил начальника дивизии, который с офицерами штаба выходил со двора на улицу. Здесь был также и командир 20 стрелкового полка полковник Тарановский, уехавший от меня в Гудваллен в 10 часов утра. Генерал Порецкий спросил, снялись ли с позиции 17 и 20 стрелковые полки. Я указал рукой на походную колонну этих полков, которые с артиллерией шли по дороге в Даркемен через Менцельсвальде в разстоянии около 1,5 верст к северо-востоку от Гудваллен. "Так Вы непременно прикрывайте их", сказал начальник дивизии и, не задерживаясь далее, пересел с лошади в автомобиль Бенца и покатил вместе с полковником Рудницким по шоссе на Даркемен, оставив записку, чтобы донесения посылать ему по дороге на Буйлиен. Полковник Тарановский со словами "и мне надо ехать к своим" двинулся с ординарцами полем догонять свой полк. Отхода 18 и 19 стрелковых полков я и офицеры моей бригады не видели: они направились, вероятно, к переправам через р. Ангерап у Гробинен или Бальшкемен, произведя лишь короткую контр-атаку севернее 17 стрелкового полка. Когда я прибыл в Даркемен, из госпиталя заканчивался вывоз раненых и больных. От сильной усталости, голода и жажды я сел отдохнуть на улице. Один из проходивших мимо солдат предложил мне твер-

[66]

дый, как камень, сухарь черного хлеба. Я попробовал размочить его в струе холодной воды, бившей из круглого отверстия каменной стены, но ничего не вышло: разжевать его было нельзя и я, с грустью положил его, сел на лошадь и поехал дальше. Когда я был на небольшой площади в северной части города, из левой боковой улицы выходила на площадь походная колонна 17 и 20 стрелковых полков с артиллерией.

Впереди колонны ехали рядом оба командира полка, полковник барон Корф и полковник Тарановский. 20-й стрелковый полк, 2-х баталионный по своей организации в самом начале войны, не произвел на меня впечатления сильно пострадавшего, каким я полагал его видеть. Поэтому я обратился к полковнику Тарановскому со словами: "Ну, слава Богу, я теперь вижу, что резерв подошел во-время". Полковник Тарановский ответил воинским поклоном, приложив руку к фуражке. Заметив, что полковник барон Корф меня не узнает, я напомнил ему, что мы были с ним в одно и то же время в Академии Генерального Штаба, но на разных курсах. Корф вспомнил, а затем спросил, куда отходит моя бригада и какое я имею задание. Я ответил, что моя бригада, согласно приказа, отходит на ночлег в с. Буйлиен. - "А мы так двое суток не имеем сведений о начальнике нашей бригады и об остальных полках; не знаем, где и ночевать. Разрешите, Ваше превосходительство,

[67]

держаться Вас, как вчера и сегодня", сделал заявление полковник Корф. - "Хорошо, держитесь, барон, только не занимайте моей дороги в Буйлиен", сказал я, и показал ему дорогу на карте. Вслед за 17 и 20 стрелковыми полками я поднялся, перейдя каменный мост, на правый высокий берег р. Ангерап. Правее шоссе стояли пулеметные двуколки и остатки рот 103-го полка. На пулеметных двуколках сидели и лежали раненые и контуженные пулеметчики. Одни стонали, другие неистово кричали, прося помощи, иные жалобно просили прикончить их сейчас же. Тела их, свободные от одежды, были синие и оранжево-багрового цвета. Чрезвычайно тяжело было сознавать, что не было возможности облегчить страдания этих несчастных, которые 1-2 часа тому назад были здоровы и телом и духом, встречая своею грудью врага в борьбе за свое отечество.

Среди офицеров пострадавших рот 103 полка был командир 1-го батальона полковник Козел-Паклевский. Я приказал ему составить из этих рот сводный батальон, так как здесь было около 350-400 человек от 9 рот. У опушки леса стояли в запряжке две легких батареи, запряженные низенькими деревенскими лошадками. Посланный мною конный ординарец, вернувшись, доложил, что эти батареи "73 артиллерийской бригады и задержаны инспектором артиллерии корпуса".

[68]

Так как 73 дивизии в районе действий II корпуса не было, то я подумал, что малограмотный ординарец число "57" принял за число "73". Причины задержания инспектором артиллерии корпуса этих батарей я не выяснял, предположив, что он оставил их на случай боя у Даркмен, а потому решил ими воспользоваться. Осмотрев позицию, я уже хотел приказать подполковнику Козел-Паклевскому расположить на ней сводный батальон с подошедшей 5-й батареей, как увидел в 1 версте к югу от Даркмена батальон, который переправлялся по мосткам на правый берег р. Ангерап, а два всадника уже переправились и поднимались по косогору на высокий берег реки. Мне пришла мысль задержать этот батальон для усиления сводного батальона Козел-Паклевского. Предполагая, что батальон этот 101 Пермского полка, я послал конного ординарца с приказанием направить батальон ко мне. Но батальон оказался батальоном 226 Землянского полка, а один из всадников был командир этого полка полковник Тутолмин, плотный мужчина, с окладистой бородой-лопатой. Он сообщил, что 101 Пермский полк уже с 0,5 часа тому назад переправился через р. Ангерап, но что, если нужно, у него здесь находятся два батальона его полка, бывшие в дивизионном резер-

[69]

в 26 дивизии. Я поблагодарил его за отличные действия 1-го батальона его полка и сказал, что капитан Андреев будет представлен к георгиевской награде за то, что его батальон выручил левый фланг 20 стрелкового полка от охвата немцами. Объявив полковнику Тутолмину, что начальник 26 дивизии уехал на ночлег в с. Буйлиен и поручил мне организацию и управление нашим отходом, я назначил два батальона его полка и стоявшие у леса две батареи в арриергард у Даркемен, под его начальством. Полковник Тутолмин приступил к отдаче приказаний по арриергарду. По шоссе в автомобиле проследовал в Даркемен причисленный к Генеральному Штабу штабс-капитан конной батареи Акинтиевский (Георгий Константинович), но быстро вернулся. Увидев меня, он вышел из автомобиля и спросил, где он может найти генерала Порецкого. Получив мой ответ, что он уехал в Буйлиен, штабс-капитан Акинтиевский сказал: "В таком случае я должен передать Вам, Ваше Превосходительство, как старшему здесь начальнику, приказание вр. командующего корпусом задержаться на р. Ангерап у Даркемен и принять бой".

- "Это приказание отдается слишком поздно, ответил я: полки дивизии находятся уже на марше к местам ночлега. Здесь только 104-й полк, который прикрывает наш отход, а от 103-го пол-

[70]

ка здесь только несколько взводов от 9 пострадавших рот, которые приводятся в порядок. Для дальнейшего прикрытия нашего отхода я назначил два батальона 226 Землянского полка и две батареи, задержанные инспектором артиллерии корпуса, в арриергарде, под начальством командира 226 Землянского полка полковника Тутолмина. Но противник нас не преследует. Доложите о положении дела вр. командующему корпусом, а я буду здесь ожидать его решения". Штабс-капитан Акинтиевский скоро вернулся и объявил мне, что вр. командующий корпусом приказал 26 дивизии продолжать отход. Солнце было уже низко и, как огненный шар, висело над Бейнуненским лесом, который мы только что оставили. Когда 104-й полк, не преследуемый противником, перешел по железно-дорожному мосту через р Ангерап, я отдал приказание полковнику Тутолмину оставаться на позиции у Даркемен до тех пор, пока его арриергарду не будет грозить опасность быть отрезанным. Вместе с тем я предложил ему поскорее собрать здесь весь полк и найти штаб 57 дивизии, от которого он и получит дальнейшие указания. 31-го августа я узнал, что полковник Тутолмин простоял с арриергардом у Даркемен всю ночь до утра 30 августа, и подошедший к Даркемен ХХ-й немецкий корпус не решился переправиться на правый берег р. Ангерап. А это имело огромное значение, для отхода из Восточной Пруссии всей

[71]

I армии, что доказывается тем положением наших правофланговых корпусов, в каком они находились утром 30 августа. Перед закатом солнца я выступил со сводным батальоном рот 103 полка и с 5 батареей в Буйлиен. Со мною следовал и командир 2 артиллерийского дивизиона полковник Шпилев с дивизионным адъютантом штабс-капитаном Голенкиным. На железно-дорожной станции лежало большое количество брошенных наших 6-ти дюймовых боевых патронов со снарядами. У Веедерна нам загородил дорогу 17 стрелковый полк, который, снявшись с большого привала, следовал за 20 стрелковым полком по дороге на Дингляукен. Наступили сумерки. В усадьбе Веедерн стоял в запряжке 20 артиллерийский мортирный парк. Командира парка не было, а старший фейерверкер не знал, куда он отлучился. Я приказал найти его и быть в готовности к выступлению, потому что у Даркемен остался только небольшой арриергард, с которым командиру парка надо держать связь. Выяснилось, что старший фейерверкер не знал, где находится также и 20 мортирный дивизион. Когда 17 стрелковый полк очистил разветвление дорог на Дингляукен и Грасгиррен, я пошел на Грасгиррен. Около 10 часов вечера среди непроглядной темноты колонна была остановлена застрявшими в грязи у сломанного мостика двумя санитарными двуколками. Хотя солдаты их вытащили, но из-за артиллерии пройти это место было нельзя; пришлось

[72]

вернуться назад, чтобы обойти этот участок дороги через д. Ишдагген. Усталые после 4-х дневного боя солдаты шли медленно, некоторые засыпали на ходу, спотыкались и падали. Когда прошли д. Ишдагген, от хвоста колонны послышалась тихая команда "стой". Колонна остановилась. Ко мне подъехал ординарец штаба дивизии и доложил, что начальник дивизии приказал направлять полки 2-й бригады в д. Кариоткемен, куда он и сам поехал с начальником штаба и что он, ординарец, направил уже туда командира 104-го полка. Я потребовал вручить мне письменное приказание, но ординарец ответил, что ему приказано доложить словесно. Обстановка, конечно, может потребовать отмены письменного приказа, но отмена должна быть письменная, а не словесная, да еще через малограмотного ординарца. В данном случае вопрос сводился к изменению группировки крупных частей почти что на поле сражения армейского соединения, для чего штаб 26 дивизии должен был иметь приказ или директиву от Штаба армии или приказание штаба корпуса и передать таковое распоряжение письменно, Я написал при электрическом фонаре начальнику дивизии записку, прося прислать мне письменное приказание, которое буду ожидать в д. Грос Колпакен до часа ночи. Если не получу его к этому времени, то буду продолжать путь в Буйлиен. Ординарец, в качестве проводника, довел колонну до д. Грос Колпакен, указал домик, откуда послал его начальник штаба и рысью по-

[73]

ехал в штаб дивизии, в Кариоткемен. Усталые солдаты быстро заснули. С большим трудом разбудили их офицеры и унтер-офицеры около 1 часа ночи, но ординарца с письменным приказанием от начальника дивизии не было. Я приказал выступать в Буйлиен по дороге на Грасгиррен. Не успела колонна вытянуться, как прибыл ординарец с письменным приказанием начальника дивизии идти в д. Кариоткемен. Приказание было написано не мне, а назначенному мною командующему сводным батальоном подполковнику Козел-Паклевскому, с очевидным намерением показать, что надо было идти в Кариоткемен по словесному приказанию, а не просить подтверждения его письменно. Колонна прибыла в Кариоткемен в 3-м часу ночи. Около офицерского собрания меня встретил полковник Триковский и доложил, что начальник дивизии приказал ему выставить сторожевое охранение, но, что у него только 6 рот, что за остальными он послал ординарцев, приказав разыскать их и привести в Кариоткемен.

В д. Кариоткемен оказалось также бригада разбитой на р. Гольдап 72-й пехотной дивизии с бригадным командиром генерал-майором Туровым во главе. Доложив начальнику дивизии о прибытии сводного батальона 103 полка, я спросил о причине перемены ночлега полков 2-й бригады и штаба дивизии. Начальник дивизии ответил: "Все очень устали, а до Буйлиена далеко, - все равно

[74]

не дошли бы; лучше отдохнем, а завтра пойдем в Буйлиен". Я выразил опасение, что ночью в незнакомой местности части могут проблуждать и не найти д. Кариоткемен. Начальник дивизии ответил, что "ординарцы доведут". Я спросил, в котором часу назначено выступление. - "В 6 часов утра", сказал начальник дивизии. - "Но ведь в 6 часов утра уже совсем светло, и это обычный у немцев час для начала боевых действий, - они нас предупредят", возразил я. - "Ничего, спать пора", сонливо и позевывая, произнес начальник дивизии, и уже совсем засыпая, тихо прошептал: "до свидания"! Из этого разговора мне стало ясно, что ночлег полков 2-й бригады начальник дивизии изменил собственною властью, и следовательно, я был прав, прося его дать мне на это письменное приказание. А к чему повела эта перемена ночлега - будет видно дальше.

Штаб дивизии был в сельской школе. Подпоручик Косолапов достал соломы, постелил ее на полу в классной комнате, - и мы моментально заснули.

30 августа. В 6 часов утра наш квартиро-бивак пришел в движение. Полковник Триковский доложил мне, что начальник дивизии прика-

[75]

зал ему следовать в боковом "авангарде", но что это трудно выполнить, потому что 6 рот его полка несли ночью службу охранения и еще не собраны, а остальных рот до сего времени не могут найти. Я послал подпоручика Косолапова за подполковником Козел-Паклевским, имея в виду заменить этот "боковой авангард" от 104 полка сводным батальоном от 103 полка. Но вернувшийся подпоручик Косолапов доложил, что подполковник Козел-Паклевский уже выступил с батальоном в Буйлиен для присоединения к своему полку. Я направился в сельскую школу, чтобы следовать в Буйлиен со штабом дивизии, но в школе его уже не было, - он находился в пути по дороге на Буйлиен, куда шла за ним и бригада генерал-майора Турова. Вместе с полковником Шпилевым, с адъютантом его артиллерийского дивизиона штабс-капитаном Голенкиным, подпоручиками Косолаповым и Шиша, 3-мя ординарцами, 6 артиллерийскими разведчиками и 5 казаками я двинулся рысью, чтобы обогнать бригаду генерала Турова.

У Даркемен раздавалась артиллерийская стрельба, за речкой Гавайте рвались шрапнели противника по отходящим с юга на север нашим войскам и обозам. У Гумбинена разгорался оживленный бой, что можно было заключить по

[76]

интенсивному артиллерийскому огню обеих сторон. Такая обстановка заставила меня поспешить в Буйлиен к 103 полку. Когда мы были у ветряной мельницы на плато, что восточнее д. Грюнданн, нам открылся широкий кругозор на север и северо-запад, ограниченный на северо-восток лесом, у юго-восточной опушки которого белели домики д. Буйлиен. К западу и юго-западу от леса на равнине стояли три длиннейших колонны наших войск и обозов. Эти три колонны во многих местах пересекались короткими колоннами, так что общий вид колонн походил на сектор паутинной сетки, длинные нити которой, как радиусы, направленные к центру, сходились у переезда через железную дорогу севернее д. Юкнишкен. Над хвостами длинных колонн, показались дымки рвущихся шрапнелей, хвосты заволновались, несколько повозок понеслись к лесу. Проходя у переезда через ручей Гавайте мимо головных частей длинных колонн, мы видели генералов Епанчина, Алиева, Десино и Чагина; на погонах ездовых стоявших батарей было число "27": здесь находились III-й и IV-й корпуса нашей 1-й армии. Это было около 7 часов утра (по моим часам в 6 час. 40 мин.). Я невольно задал себе вопрос: "Что было бы теперь, если бы 2-я бригада 26 дивизии была выбита в ночь на 29 августа из Бей-

[77]

нунеского леса, или если бы она вместе с 17 и 20 стрелковыми полками и 1-м батальоном 226 Землянского полка не сдержала дневным боем 29-го августа XX и дивизию XI немецких корпусов"? - "Несомненно XX немецкий корпус к вечеру 29 августа был бы на правом берегу р. Ангерап восточнее г. Даркеман и повел бы совместное наступление с XVII и 1 немецкими корпусами на север, в то время как наши фронтальные корпуса XXVI, III и IV, теснимые противником, только подходили бы к переправам через р. Ангерап. Такое положение было бы завершившимся фактом окружения нашей 1-й армии в Восточной Пруссии. Но теперь наши фронтальные корпуса были уже на восточном берегу р. Ангерап, а фронтальные корпуса противника были еще на западном берегу этой реки, при чем ХХ-й немецкий корпус только что вступил в бой с оставленным мною у Даркемен арриергардом полковника Тутолмина.

Таким образом, окружение нашей 1-й армии было предотвращено боем 29 августа 26-й дивизии, на 2-ю бригаду которой, усиленную 17 и 20 стрелковыми полками, а также 1 батальоном 226 Землянского полка, легла вся тяжесть этого боя: противник вынужден был вместо окружения ограничиться параллельным преследованием. В Буйлиен 103 полка не оказалось, там были только 3 походных кухни 103-го полка, из ко-

[78]

их одна была разбита налетевшим на нее зарядным ящиком артиллерии IV корпуса. Кашевары доложили, что 103 полка они не видели, но видели его обоз 2-го разряда, который пошел на восток. Вследствие распоряжения начальника дивизии, я оказался без моей доблестной бригады, которая 4-х дневным кровавым боем сдержала XX немецкий корпус и разрушила план противника окружить нашу 1-ю армию. Трудно и невозможно выразить то отчаяние, которое я испытал в те тяжелые минуты. Но другого ничего не оставалось, как направиться также на восток: мы перешли ручей Киаутенер в брод ниже колена лошади, потому что мост был сломан артиллерией и чинился. Следуя далее, мы поднялись на небольшой холмик-курган с домиком на нем и несколькими деревьями. Отсюда нам хорошо было видно движение на север и на северо-восток отходивших с юга под артиллерийским огнем наших войск, а вблизи нас отходили войска III и IV корпусов. Со стороны Вальтеркемен по вспаханному полю к нашему холмику скакал всадник. Это был ординарец, который подал мне полевую записку начальника штаба дивизии полковника Рудницкого, доложив, что он узнал меня по светлой масти моей лошади. Я прочел записку.

Эта записка была вторым актом распоряжения начальника дивизии по организации отступательного марша 26 дивизии из Восточной

[79]

Пруссии, если первым считать лично отданное начальником дивизии приказание полковнику Триковскому в Кариоткемене "следовать в боковом авангарде". Я спросил ординарца, где начальник дивизии и видел ли он полки. Ординарец ответил, что полков он не видел, а начальник дивизии и начальник штаба с дивизионной конницей находится верст 5 отсюда, показав рукой на Вальтеркемен, бывший от нас не далее 3-х верст. Итак, разбросав полки моей 2-й бригады по-ротно и по-батальонно в ночь на 30 августа, свернув их с дороги на Буйлиен в д. Кариоткемен разосланными ординарцами, начальник дивизии уже не мог их найти своей дивизионной конницей, и среди создавшегося хаоса движения корпусов 1-й армии в узкой полосе местности он не мог найти и полков 1-й бригады, принявших участие в общем отходе всех тех наших войск, которые вместе с обозами шли с юга на север и северо-восток под шрапнелью противника. Согласно Полевого Устава, начальник главных сил вступает в свои права и обязанности на исходном пункте колонны и только с этого времени несет ответственность за свою колонну, но в данном случае смысл приказания был таков, что я же, а не штаб дивизии, должен был направить части дивизии на "линию д. д. Грюнвайтшен-Коршамупхен" и пропустить походную колонну главных сил через какой-либо исходный пункт.

Я послал 3 казаков и 2 ординарцев разыскивать полки, а полковник Шпилев послал артиллерийских развъдчиков разыскивать батареи, на-

[80]

правляя всех к д. Грюнвайтшен. В Грюнватшен я прождал подхода частей дивизии около 2-х часов, но напрасно; один только казак-урядник привел 2,5 роты 103 полка с его командиром полковником Алексеевым и временно-командовавшим 3 батальоном полковником Томашевичем. Полковник Алексеев доложил, что он не может найти своего полка, батальонам которого приказал, по выходе из боя, собираться на дороге в Буйлиен, пройдя усадьбу Веедерн, но он не мог догнать ни одной роты и шел только с 2,5 ротами; вследствие усталости людей, до Буйлиена не дошел и ночевал в каких-то развалинах, а рано утром пришел в Буйлиен, но полка там не оказалось. Я разсказал ему о том, что изложено выше о перемене ночлега полков 2-й бригады, и мы пошли с этим зачатком "главных сил дивизии" в Коршамупхен. Мое ожидание в Коршамупхен подхода частей дивизии было также безплодно, потому что хаотическое движение частей войск, обозов, блуждавших в одиночку и группами солдат по полям и дорогам усилилось и представляло собою вид множества отдельных базарных площадей, которые все более и более разрастались. Два раза я пытался собрать в роты блуждавших различных частей солдат, но мне это не удавалось: наскоро собранные роты занимали позицию и окапывались, но достаточно было отойти от них на 0,5 версты, как солдаты разбегались в стороны, пристраиваясь

[81]

преимущественно к повозкам и обозам. Имея задачею собрать и вести "главные силы дивизии", я не имел возможности уделять достаточного времени на остановки при этих собранных ротах, а взять их с собой я не рисковал, потому что они могли иметь разлагающее влияние на роты 103 полка: среди хаоса за ними трудно было бы следить, а разбегаясь, они могли бы увлечь за собою слабонервных. У Энцунен, где был большой привал и где собралось огромное количество войск и обозов, присоединились еще 2 роты 103 полка и 1 рота 101-го: образовалось 5,5 рот "главных сил дивизии". Несколько раз я посылал разыскать сводный батальон подполковника Козел-Паклевского, но поиски были напрасны. Среди угрюмо настроенной массы солдат распространился слух, что "проехал в автомобиле какой-то офицер и искал командиров корпусов и начальников дивизий, объявляя, чтобы войска шли на Сталупенен, куда Командующий армией направил два-корпуса, под прикрытие которых и отходить". После большого привала, вся безпорядочная масса войск и обозов, впрослойку, двинулась на Сталупенен, заграждая шоссе обозами в 2-3 повозки. По параллельным дорогам видна была такая же картина с рвущимися над войсками шрапнелями противника. Не доходя 6-7 верст до Сталупенена, в котором начался пожар, часов в 6 вечера я остановился с ротами в небольшой деревушке. При подходе к деревушке, мы видели какую-то конницу, которая тихо тянулась вдоль же-

[82]

лезной дороги к Сталупенену. Мимо нас продолжала проходить непрерывная цепь обозов и войск. Около 9 часов вечер, а среди общего потока войск, к деревушке подошел с одной ротой и несколькими офицерами 101-го Пермского полка полковник Стельницкий: "в главных силах дивизии" образовалось 6,5 рот. В 9 часов вечера полковник Алексеев получил полевую записку, прочел и с недоумением передал ее мне для прочтения. Вот ее подлинный текст и форма:

В первое время я также недоумевал относительно ее смысла и порядка подписей, но, вспомнив доклад мне в Кариоткемен полковника Триковского о том, что "начальник дивизии приказал ему следовать в боковом авангарде до Буйлиена", я расшифровал ее так: полковник Триковский, среди создавшегося хаоса движения корпусов, не мог выполнить приказания начальника дивизии и написал ему. "ожидается приказание", поставив свою подпись; начальник дивизии на его же записке написал: "Командирам 101, 103 и 104 полков. Войдите в связь с полковником Триковским". Правильно ли я расшифровал - утверждать не ручаюсь, но думаю, что правильно, принимая во

[83]

внимание ту растерянность, которая овладела штабом 26 дивизии, сознававшим, очевидно, в это время свой роковой промах относительно несвоевременного распоряжения о перемене ночлега полков 2-й бригады. Не могу утверждать, но имею основание предполагать, что и 101-й полк получил, вероятно, на марше приказание идти на ночлег не в Кенигсфельде, а в Кариоткемен, потому что он отходил также не в полном составе, а ротами. В лучшем положении оказался один только 102 полк, который был в резерве и отходил в полном составе со штабом корпуса. Прочитав эту записку, я спросил, где находится начальник дивизии со штабом. Оказалось, что молодой офицер, получивший от казака записку, не спросил его об этом важном обстоятельстве. Тогда я сделал распоряжение разыскать штаб дивизии и 104 полк. Посланные казаки вернулись в 11-м часу вечера и доложили, что нигде не могли их отыскать. В 11 часов сторожевая застава открыла огонь. Роты встали в ружье, но тревога оказалась напрасной: колыхавшийся кустарник часовой принял за противника.

Движение войск и обозов, наконец, прекратилось, наступила полная тишина, нарушаемая лишь редким ружейным или артиллерийским выстрелом где-то вдали; в двух-трех местах виднелись зарева пожаров. Посланная разведка нигде не обнаружила позади нас войск. Хотя этому доверять, конечно, было нельзя, но, учитывая впечатлитель-

[84]

ность и нервное напряжение солдат, когда кустарник принимают за неприятеля, а также и возможность оказаться утром в непосредственной близости с сильной частью противника и быть ею окруженным без всякой пользы для дела, я приказал продолжать путь на Сталупенен. Мы выступили в 12 часов ночи. С большим трудом прошли мы в горящем городе между повозками и спящими солдатами. В передней роте я приказал громко объявлять: "Идут главные силы 26 дивизии. Кто 26 дивизии - присоединяйтесь". Несколько человек отозвались и присоединились". Мы дошли до какой-то небольшой площади и остановились. Сталупенен был так забит войсками и обозами, что расположиться на ночлег в нем было невозможно, - из него необходимо было выбраться. Я приказал найти выход на дорогу в Эйдкунен. Выход нашли, но, не смотря на принятые меры связи, две роты оторвались, попав в лабиринт нескончаемого ряда повозок. Выйдя из Сталупенена, мы расположились на ночлег у длинного омега сена (стог сена, имеющий площадью основания длинный прямоугольник), продолжая розыски оторвавшихся двух рот, но не нашли их. Пошел мелкий дождь.

31 августа. В 7 часов утра, когда началось общее движение, мы пошли на Эйдкунен. В Эйдкунен ликвидировался промежуточный продовольственный пункт, из которого мы получили немного хлеба и овса. Это было очень

[85]

кстати: с 28 августа люди и лошади питались кое-чем; я, например, 29-го ничего не ел, а 30-го съел только два кислых яблока, подаренных мне старшим урядником, искавшим полки и раздобывшим яблоки в каком-то садике. Истощение было настолько реальным, что некоторая часть белья и верхнего костюма самостоятельно падала вниз. В 10 часов утра на вокзале шла посадка больных и раненых для отправления в Ковно. К ним пристроились здоровые солдаты и даже молодые из запаса офицеры. Я обратил на них внимание коменданта, который и удалил их из поезда. В 11 часов утра мы выступили из Эйдкунена по шоссе на Кибарты-Вержболово-Вильковишки. В Кибартах мы догнали оторвавшиеся две роты, которые сидели на привале и обедали, - вновь стало "в главных силах" 6,5 рот. За Вержболовым, не доходя р. Ширвинты, произошла общая задержка движения, в правой стороне над лесом рвались шрапнели противника; полил сильнейший дождь. Промокнув до костей в солдатской шинели и почувствовав сильный озноб, я заехал с подпоручиком Косолаповым в один из домиков, находившихся правее шоссе, чтобы согреться.

Кстати, считаю уместным сказать несколько слов относительно обязательного ношения солдатских шинелей офицерами и генералами во время Великой мировой войны, в целях якобы сохранения офицерского командного состава.

[86]

Многим из нас, строевых начальников, приходилось побывать под сильнейшим ружейным и артиллерийским огнем противника, и мы знаем, что в бою, когда идет массовое выбрасывание свинца и чугуна, ни пули ни артиллерийские снаряды с их многочисленными осколками не разбирают своих жертв (здесь случай и Воля Божия), а надеть солдатскую шинель и думать, что противник не может издали различить, кто начальник и кто подчиненный-заблуждение, так как на открытой местности место и поведение начальника видны издалека; если же местность закрытая, то в солдатской шинели и совсем нет никакой надобности. Она, пожалуй, нужна для выполнения какой-нибудь разведывательной задачи, но тогда ее и надеть. Солдатская шинель не спасала генералов и штаб-офицеров, когда они ради тщеславия, а не ради дела, вскакивали, например, на бруствер и смотрели в бинокль на окопы противника, откуда немецкий стрелок сейчас же посылал им меткую пулю. Такая смерть некоторым кажется красивой, но едва ли кто будет отрицать, что она безполезна. По многим сделанным мною наблюдениям, я утверждаю, что приказ об обязательном ношении генералами и офицерами солдатской шинели принес огромное зло командному составу нашей Армии, уронив достоинство и престиж генералов и офицеров в глазах солдатской массы и подорвав дисциплину в Армии, которая не так, как ранее, стала чутка относительно исполнения

[87]

отдаваемых приказаний. Если форма одежды еще в мирное время резко отличает начальствующих лиц от подчиненных, которые привыкают видеть в ней силу закона, власти и государственные заслуги, то тем необходимее сохранить в них сознание этой силы и власти в военное время.

Когда прошел дождь, мы сели на лошадей и направились к голове стоящей войсковой и обозной массы. Намой вопрос, почему так долго стоят, я услышал, что "лес впереди занят немецкой кавалерией и потому пройти нельзя". Я пристыдил, сказав, что дело плохое, если пеший солдат с винтовкой боится в лесу конного, а когда с тыла подойдет немецкая пехота, то тогда будет и совсем скверно. Слова мои подействовали, и, по моему приказанию, сейчас же были составлены два сборных батальона и сборная пулеметная команда. Увидев командира 5 батареи 26 артиллерийской бригады, я приказал ему занять позицию вправо от шоссе. Батальоны пошли в боевом порядке вперед, а пулеметчики заняли выжидательное положение, под прикрытием аллеи столетних деревьев, ведущей влево от шоссе к богатой усадьбе при Озере. Никакой конницы не оказалось: за немецкую конницу были приняты наши войска и обозы, выходившие справа из леса и поворачивавшие на самой его опушке в г. Вильковишки. Вся стоявшая масса двинулась вперед. В Вильковишках нас

[88]

встретил командир нестроевой роты 103 полка, высланный из Мариамполя начальником хозяйственной части для встречи частей 103 полка и его командира. Он доложил, что II корпусу приказано собираться у г. Мариамполя и что туда уже прибыли некоторые роты 101, 103 и 104 полков, а три батареи 26 артиллерийской бригады он встретил под самым Мариамполем, но начальника дивизии там нет. Приказав вести роты полковнику Томашевичу, я направился с подпоручиком Косолаповым в Мариамполь, куда поехал и командир 103 полка полковник Алексеев. В Мариамполь мы прибыли поздно ночью. Гостинницы и частные дома были переполнены офицерами и солдатами, преимущественно кавалеристами. С большим трудом мы нашли себе приют у парикмахера в зале для стрижки и бритья.

1 сентября. В 6 часов утра я вошел для того, чтобы выяснить, какие прибыли части дивизии. На мосту через р. Шеоупу стояли два офицера: комендант города и личный адъютант Командующего 1-й армией полковник Грен. Полковник Грен объявил мне, что II корпусу приказано расположиться у Мариамполя, ХХ-му корпусу у Людвинова, а III-му и IV-му корпусам - между Мариамполем и Ковно, прикрывая шоссе на Ковно. У полковника Грен была схема расположения корпусов армии, с обозначением районов дивизий. Я перечертил в

[89]

свою полевую книжку расположение частей II корпуса у Мариамполя. На обратном пути я встретил командира 2 батальона 103 полка полковника Веригина и пригласил его к себе в парикмахерскую. Он вместе с подпоручиком Косолаповым перечертил необходимое число копий с моей схемы и разослал их в части дивизии для немедленного перехода на указанные в схеме места. В 8 часов утра прибыл с 6,5 ротами полковник Томашевич. В Мариамполь непрерывно прибывали мелкие части войск, отдельные солдаты (получившие прозвище "отдельных бойцов"), повозки, зарядные ящики, батареи, отдельные орудия, обозы, патронные и пулеметные двуколки и более или менее крупные части IV и XX корпусов и проч. Полковник Грен, стоя на мосту, одних задерживал для формирования команд, других направлял на Ковно, Олиту и Прены, третьих на Кальварию и Людвинов. В собравшейся 26 артиллерийской бригаде 2 или 3 орудия оказались подбитыми, а у одного был выдвинут на всю длину согнутый поршень компрессора.

Около 8-9 часов утра временно-командующий корпусом генерал-лейтенант Слюсаренко приказал выставить на пути в Вильковишки арриергард от 43 пехотной дивизии (от 2-й ее бригады, так как 1-й бригады здесь не было: отрезанная 26 августа немцами от II корпуса в районе Упальтен-Арис, она самостоятельно отходила из Восточной Пруссии на Марграбово-Сувалки), а для прикрытия направле-

[90]

ния со стороны д. Бартники, откуда доносились артиллерийские выстрелы, приказал выставить сторожевое охранение от 103-го полка, силою в 1 батальон. Поджидая начальника дивизии и начальника штаба дивизии, я занял для них 2-й этаж дома Почтовой конторы, откуда выносилось эвакуируемое имущество. А так как до прибытия начальника дивизии необходимо было отдавать распоряжения по частям дивизии, то для письменных работ я вновь привлек капитана Медовщикова, рота которого в числе 6,5 рот шла "в главных силах дивизии". Часов в 10-11 была получена телеграмма из Штаба 1 армии с объявлением о назначении командиром II корпуса числящегося по Генеральному Штабу Генерала от Инфантерии Чурина, который прибыл в Мариамполь в 12 часов дня и потребовал в штаб корпуса начальников дивизий. Так как начальника 26 дивизии не было, то, как старший после него в дивизии, явился я, захватив с собою только что составленную капитаном Медовщиковым боевую ведомость наличного состава полков и батарей. Генерал Чурин спросил меня, почему не явился сам начальник дивизии. Получив мой ответ, что он еще не прибыл, генерал Чурин покачал головой и протяжно произнес: "Нехорошо, нехорошо; командуйте до его прибытия дивизией. Затем он объявил, что Командующий армией приказал задержать немцев у Мариамполя. Просмотрев боевую ведомость, Генерал Чурин

[91]

сказал: "Маловато, но, быть может, еще подойдут". Я выразил сомнение, сказав, что 26 дивизия понесла большие потери. Боевой состав 43 дивизии оказался еще слабее, потому, что как упомянуто выше, 1-й ее бригады здесь не было. Отпуская меня и генерала Слюсаренко, командир корпуса предупредил: "Хоть и маловато штыков, а все же готовьтесь к бою".

Около 5 часов дня был получен боевой приказ по корпусу о занятии оборонительной позиции у г. Мариамполя для задержания немцев. Когда писался боевой приказ по дивизии, в комнату вошли старший адъютант штаба дивизии Генерального Штаба капитан Дьяков и командир 5 сотни дивизионной конницы есаул Лесников. Они доложили, что начальник дивизии и начальник штаба пошли на Ковно с войсками III корпуса, несмотря на полученное приказание, чтобы II корпус шел к Мариамполю. Опасаясь ответственности за неисполнение этого важного приказания, они не решились следовать дальше со штабом дивизии, а пошли с 5-й сотней в Мариамполь. Тогда я организовал временный штаб дивизии, назначив вр.-исполняющим должность начальника штаба капитана Дьякова, а вр.-исполняющими должности старших адъютантов капитана Медовщикова и подпоручика Косолапова. Предполагая, что начальник дивизии и начальник штаба все же должны прибыть, я приказал не разсылать боевого приказа до 11 часов вечера. А чтобы не задерживать в частях дивизии подготови-

[92]

тельных к бою работ, соответственные распоряжения отдавались полевыми записками. В 11 часов начальник дивизии и начальник штаба не прибыли, задерживать боевого приказа долее было нельзя, и я добавил в приказ два следующих неприятных пункта:

Подписав приказ, я приказал разослать его в части в 12-м часу ночи, отправив один экземпляр в штаб корпуса. Конечно, этими двумя пунктами приказа я наживал себе, в лице начальника дивизии и начальника штаба, сильных врагов, но нужно, во-первых, понять и мое душевное настроение, в котором я находился, благодаря именно начальнику дивизии и начальнику штаба, а во-вторых, управлять в предстоящем бою без штаба и не подчиненными предварительно частями и их начальниками более чем рискованно, потому что даже один случай неисполнения распоряжения может привести к печальным последствиям.

[93]

2 Сентября. В стороне г. Вильковишки и д. Бартники с раннего утра раздавалась артиллерийская стрельба. По дороге от Вильковишек подходил противник, тесня наш арриергард от 27 дивизии, под начальством командира бригады генерал-майора Беймельбурга. Согласно приказа по корпусу, войска заняли поспешно укрепленную позицию по обе стороны шоссе Мариамполь-Вильковишки, имея В тылу проходимую в брод р. Шешупу. Приданная на усиление II корпуса 57-я дивизия, собиравшаяся с утра в Мариамполе, удлинила боевой порядок, заняв правый фланг позиции корпуса. Однако боевой состав ее был очень слабый. В 12 часов дня к позиции подошел арриергард генерал-майора Беймельбурга, и у Мариамполя завязался бой, как последний акт отхода 1-й армии из Восточной Пруссии. Около 2 часов дня в дом эвакуированной Почтовой конторы прибыл конный ординарец из штаба 26 дивизии и доложил, что он послан начальником штаба дивизии узнать, не в Мариамполе ли находится 26 дивизия. На мой вопрос, где начальник дивизии и начальник штаба, ординарец доложил, что "они находятся в господской усадьбе на берегу речки верст 9 отсюда". Я донес начальнику дивизии полевой запиской, что дивизия в составе корпуса ведет бой у Мариамполя.

В начале бой был довольно оживленный. С нашей стороны производились контр-атаки, но к вечеру бой постепенно начал замирать, а часам к 5 вечера превратился в бросание противником

[94]

6-дюймовых бомб по городу. В 5 часов дня я перешел на ночь из дома Почтовой конторы к дивизионному резерву, поместившись в домик на окраине города вместе с командиром 2 бригады 43 дивизии генерал-майором Тернавским, который был назначен начальником корпусного резерва. В дивизионном и корпусном резервах было по одному батальону. При закате солнца бой затих, и только изредка противник посылал 15,5-сантиметровые бомбы на северную окраину Мариамполя.

На ночь войска корпуса остались на своей позиции, - противник, очевидно, не считал себя достаточно сильным, чтобы действовать решительно. При последних лучах солнца генерал Тернавский увидел из окна небольшую колонну пехоты с артиллерией, которая шла полем с востока на запад. Мы приняли ее за отряд от 57 дивизии, направленный для охраны левого фланга корпуса на ночь, но мы ошиблись: оказалось, что этот отряд сопровождал начальника 26 дивизии со штабом. В 10 часов вечера командир корпуса вызвал в штаб корпуса меня и начальника 43 дивизии генерал-лейтенанта Слюсаренко. Он объявил нам, что послал Командующему армией телеграмму о разрешении отвести корпус за болота Пале-Амальва-Жувинты, так как боевой состав корпуса очень слаб и нет патронов для винтовок И орудий: полковник Грен направил парки и патронные по-

[95]

возки с другими хозяйственными повозками на Олиту и Прены. Указав по карте пути отхода обеих дивизий, - 26 дивизии северный, а 43-й дивизии южный, - командир корпуса предупредил, что "приказ об отходе следует заготовить немедленно, но до получения разрешения не разсылать". Вернувшись в домик, я узнал, что начальник моего временного штаба капитан Дьяков вызван начальником штаба дивизии в фольварк, находившейся в 1,5 верстах от окраины города по пути на г. Кальварию. Тогда я приказал капитану Медовщикову написать приказ об отходе дивизии, предупредив об этом командиров частей дивизии полевыми записками.

В первом часу ночи, когда капитан Медовщиков и подпоручик Косолапов заканчивали писать копии приказа, в комнату с растерянным видом, в сопровождении полковника Рудницкого и капитана Дьякова, вошел начальник дивизии генерал Порецкий. Генерал Порецкий нервно произнес: "Вы ничего не знаете? Сейчас мы от командира корпуса, - мы отступаем". Я ответил, что об этом мы уже знаем, и приказ об отходе написан. Не отвечая мне, генерал Порецкий приказал полковнику Рудницкому написать приказ. Заявив об усталости, он попросил генерала Тернавского уступить ему диван, на котором генерал Тернавский приготовил себе постель. Я предложил генералу Тернавскому лечь на мою постель,

[96]

а сам сел на стул. Генерал Тернавский поблагодарил, но моего предложения не принял. Тогда я предложил ему лечь в верхней одежде рядом со мной. Он согласился. Событиями последних 5 дней моя нервная система сильно была взвинчена, и я не мог заснуть, не смотря на усталость. Я тихо вышел на улицу и сел на скамейке у окна нашего домика. В 3 часа ночи я наблюдал змеевидное движете ярко-светлых точек: это отходили наши III и IV корпуса, а электрические лампочки выдавали их движение.

3 сентября. Около 4 часов утра было получено разрешение отойти за болота Пале-Жувинты-Амальва. 26 дивизия выступила в 4,5 часа утра.

Во время большого привала прибыл командир корпуса генерал Чурин. Вначале он обошелся с генералом Порецким довольно сухо, но, как человек мягкий и большой добряк, прощаясь с ним, многозначительно сказал: Ну, до свидания, а там что было, то прошло". По отъезде командира корпуса, начальник дивизии с начальником штаба уехал вперед, поручив мне вести дивизию. Я оставил арриергард от 104 полка в перешейке между болотами, усилив его артиллерией, а главные силы расположил квартиро-биваком в деревнях за болотами. Начальника дивизии и начальника штаба в районе расположения дивизии не оказалось, - их нашли в фольварке, занятом штабом III или IV корпуса, откуда начальник дивизии прислал мне

[97]

приказание сделать все распоряжения по охранению квартиро-бивачнаго расположения дивизии. На правом фланге квартиро-бивака дивизии была д. Шлаванты, от которой фольварк был в 1 - 1,5 верст. Чтобы быть ближе к штабу дивизии, я перешел в эту деревню. Начальником арриергарда был полковник Триковский. Противник не появлялся.

4 сентября. По приказанию командира корпуса, два батальона 101 Пермского полка с 4 орудиями, под начальством полковника Стельницкого, были отправлены к м. Симно для прикрытия левого фланга квартиро-бивачного расположения корпуса. В ротах и батареях производилась чистка винтовок, орудий и аммуниции. Противник никаких активных действий не предпринимал.

5 сентября. От Командующего армией было получено приказание:

Начальник дивизии со штабом перешел из фольварка в район расположения дивизии, приказав мне полевой запиской порейти из д. Шлаванты в д. Видгереле, и вслед затем отдал следующий приказ:

[98]

Приказ этот многих тогда возмутил, так как знали, что капитан Лопатин, снял с позиции батарею не самовольно, а по приказанию инспектора артиллерии корпуса, от имени вр. команд. корпусом, ибо ее обстрелу мешали свои-же войска и обозы. Касающийся меня пункт приказа заставил меня задуматься: "Что это значит, что начальник дивизии объявляет в приказе о том, что он лично вступил в командование главными силами дивизии и приказывает мне обратиться к исполнению прямых обязанностей командира 2 бригады?". Значит, есть какая-то причина, которая заставила его командовать не только всей дивизией, но и главными силами ее, а командира бригады устранить. Если мои обязанности, как начальника главных сил дивизии окончились, с приходом дивизии на квартиро-бивак, то в приказе по дивизии об этом не отдают (начальник походной колонны главных сил дивизии есть начальник этой колонны только на походе и только тогда несет свои обязанности, а с приходом дивизии на место назначения, его обязанности сами собою оканчиваются без всяких приказов). Но в данном случае дивизия не закончила похода, а расположилась на временный отдых, имея в перешейке озер арриергард, а следовательно она имела и те главные силы, которые следовали под моим начальством, начиная с 30 августа, когда я получил записку полковника Рудницкого: "Начальник дивизии приказал Вам быть на-

[99]

чальником главных сил дивизии, которой собираться на линии дд. Грюнвайтшен-Коршамупхен". Если приказ устранял от командования батареей капитана Лопатина, с обозначением причины, то этот приказ устранял, в сущности, и меня от командования главными силами дивизии, но без объяснения причины, о которой начальник дивизии счел нужным умолчать. Какая же именно причина, что он сам вынужден командовать главными силами дивизии, устранив меня? - задавал я себе вопрос. Я пришел к заключенно, что этот приказ был актом мщения мне за мой приказ о сформировании 1 сентября в Мариамполе временного штаба дивизии и подготовкой взвалить на меня всю вину безпорядочного отхода главных сил 26 дивизии из Восточной Пруссии. Если приложить записку начальника штаба мне от 30-го августа и этот приказ к донесению на требование Командующего армией, то, конечно, виновником беспорядочного отхода дивизии из Восточной Пруссии в глазах Штаба I армии явится не генерал Порецкий и штаб 26 дивизии, а генерал-майор Ларионов, который, в лучшем случае, будет отчислен в резерв чинов. Доказывать, в особенности в военное время, что виновны не вы, а ваш начальник, довольно трудно да и долго, если вы не приняли своевременно мер против провокаций вашей якобы виновности. Поэтому, в ограждение себя от такого возможного образа действий со стороны штаба дивизии, я написал командирам частей дивизии циркулярно следующую за-

[100]

писку (приказа я уже не имел права отдать):

На следующий день, на марше дивизии к м. Олите командир 103 полка полковник Алексеев и командир 26 артиллерийской бригады генерал-майор Заец выразили мне свое удовольствие за мою предусмотрительность, так как они также были возмущены этим приказом и поняли истинную его цель. Приказ об отрешении капитана Лопатина не был приведен в исполнение; он снялся с позиции, как уже сказано, по приказанию инспектора артиллерии корпуса, вследствие того, что цели закрывались своими же войсками и обозами. А безпорядок движения в районе д. Нова Доля был такой, что даже начальник штаба II корпуса Генерального Штаба генерал-майор фон-Колен приказал писарям сжечь штабную повозку вместе с делами штаба, из опасения, чтобы она не попала в руки противника.

[101]

6, 7 и 8 сентября. 26 дивизия перешла к м. Олита, где и простояла квартиро-бивакомъ в ближайших деревнях на левом берегу р. Немана. Сведений о противнике штаб дивизии не давал.

1 бригада перешла на правый берег р. Немана. 9 сентября. 2-я бригада также перешла на правый берег реки в д. Ужупе, находящуюся к югу от шоссе Олита-Дауги. Штаб дивизии с 1-й бригадой заняли деревни севернее шоссе, 43 дивизия находилась правее 26-й, штаб корпуса в м. Потаранцах. Севернее II корпуса на правом берегу р. Немана от Олиты до Яново на р. Вилии расположились IV, III и XXVI корпуса I армии. ХХ-й корпус оставлен был на левом берегу р. Немана на Олитской позиции, имея своею задачею прикрывать расположение остальных корпусов 1-й армии.

Обозы частей дивизии, направленные полковником Греном из Мариамполя на м. Прены для переправы через р. Неман, прошли после переправы в м. Высокий Двор. Долго их разыскивали, наконец нашли. Они прибыли в части 11-го числа, что доставило нам большую радость, так как мы могли теперь сменить свое белье и загрязненное платье.

10 и 11 сентября. Потерявшая в боях в Восточной Пруссии почти 3/4 своего состава 26 дивизия была пополнена, но все же далеко не до полного штата, преимущественно чинами разбитой на р. Голь-

[102]

дап второочередной 72-й дивизии. Вместе с ними, по ходатайству начальника дивизии, был переведен и назначен на должность командира 1-й бригады генерал-майор Туров, вместо убитого 27-го августа у Тиргартена генерал-майора Дружинина. Неудачное пополнение личным составом разбитой в первом же бою дивизии, одна бригада которой сдалась в плен, а другая, как говорили очевидцы, побросав много ружей и аммуниции, отскочила в Карюткемен, сильно понизило боеспособность 26 дивизии в качественном отношении, не возместив ее и в количественном. В материальном же отношении оно поставило командиров полков в весьма трудное положение: надо было достать ружья, шинели, сапоги, полотнища походных палаток и проч. Достать все это было очень трудно, но в первой половине октября полки кое-как справились, получив эти предметы частью из своих полковых запасов, а частью нелегальным путем в г. Варшаве через евреев. Но полотнищ походных палаток достать не могли.

Во время стоянки II корпуса у Олиты из штаба 1-й армии приезжал военный следователь для производства следствия о начальниках, которые, при отходе армии из Восточной Пруссии, оставили свои части или следовали не при своих частях. Для начальника дивизии и начальника штаба 26 дивизии такое разследование могло окончиться довольно печально, если не прибегнуть к силе штабной бумаги. Поэтому, чтобы

[103]

выйти из такого неприятного случая, начальник дивизии отдал приказ о перечислении боев, в которых вместе с ним участвовали начальники частей 26 дивизии, для внесения этих боев в их послужные списки (как будто в этом была большая срочность?!). В приказе сказано, что "в бою 2-го сентября у Мариамполя вместе с начальником дивизии участвовали полковник Рудницкий и генерал-майор Ларионов". Прочитав такой приказ, кто же может подумать, что при отходе 1-й армии из Восточной Пруссии, начальник 26 дивизии и начальник штаба оставили свою дивизию, раз они были в заключительном бою дивизии, отошедшей к Мариамполю? Такого приказа вполне достаточно, чтобы отвергнуть все дошедшие до Командующего 1-й армией слухи и не начинать следствия. А если его начать, то вслед за этим следствием надо начинать второе - о самом приказе. Дело обошлось вполне благополучно, без всякого разследования, так как формальная сторона была в полном бумажном порядке. Приказ этот части войск своевременно не получили, а до меня он дошел случайно только в 1916 году, когда я уже командовал 7 Туркестанской стрелковой дивизией. Здесь я временно прерываю хронологическое описание событий и познакомлю читателя с перепиской, которую я получил зимою 1916 года от временно командующего 26 дивизией генерал-майора Ветвеницкого. Переписка заключала в себе:

[104]

1) Представление к награждению орденом Св. Георгия 4 ст. начальника штаба 26 дивизии полковника Рудницкого за бой 31 августа 1914 года у д. Гиже во время отхода 1-й армии из Восточной Пруссии (Гиже находится вблизи шоссе из г. Вильковишки в г. Мариамполь);

2) Реляцию полковника Рудницкого;

3) Свидетельское показание подпрапорщика 103-го Петрозаводского полка (фамилия стерлась);

4) Приказ начальника дивизии с перечислением боев, в которых участвовали вместе с начальником дивизии командиры частей дивизии, - тот самый приказ, о котором сказано выше.

В своей надписи на переписке генерал Ветвеницкий запросил меня, как бывшего командира 2-й бригады 26 дивизии, какое я могу дать свидетельское показание о подвиге храбрости и распорядительности полковника Рудницкого, так как из описания подвига не усматривается ни храбрости ни распорядительности, за что можно было бы представить хоть к какой-нибудь награде. Представление, действительно, очень странное и характерное, в смысле определения личности самого полковника Рудницкого, как офицера вообще, и как офицера Генерального Штаба в особенности. А потому я записал его содержание в конспективном извлечении. Подвиг полковника Рудницкого в реляции и в представлении изложен так:

[105]

Штаб 26 пехотной дивизии, следуя в сопровождении 2-х рот 104 Устюгского полка, под командой подполковника Гардинского с запада на восток, пересекал 31 августа 1914 года шоссе между г. Вильковишки и д. Гиже. В тылу штаба к западу от шоссе виднелась немецкая конница с артиллерией. Начальник дивизии приказал остановить повозки шедшего по шоссе обоза, и тогда штаб дивизии и роты "перебежали через шоссе". Затем, одна часть обоза продолжала следовать по шоссе, а другую часть полковник Рудницкий направил восточнее шоссе по проселочной дороге. Увидев, что какой-то подпрапорщик 103 Петрозаводского полка расположил вдоль шоссе один или два взвода в цепь, чтобы встретить немецкую конницу, полковник Рудницкий быстро сообразил, что положение опасное и доложил начальнику дивизии, что надо принять меры. Из проходящих мимо солдат полковник Рудницкий тотчас составил две роты и, поставив им начальников, сформировал из этих двух рот и двух своих батальон. Командиром батальона начальник дивизии назначил подполковника Гардинского. Батальон немедленно был разсыпан в цепь. Прибыл командир дивизиона 72-й артиллерийской бригады полковник Бодиско и обратился с просьбою помочь артиллеристам вытащить из болота завязшие орудия. Начальник дивизии приказал их вытащить, присоединил к батальону и отдал при-

[106]

казание полковнику Бодиско занять позицию. Вблизи проходил штаб 30 пехотной дивизии. Полковник Рудницкий заметил начальника штаба 30 дивизии полковника Тихменева и решил обратиться к нему за помощью. Доложив об этом генералу Порецкому, он написал полковнику Тихменеву записку, с просьбою оказать помощь войсками 30 пехотной дивизии для отражения атаки немецкой конницы. Полковник Тихменев ответил: "Начальник 30 пехотной дивизии выполняет полученную от своего командира корпуса задачу и не может расходовать войска дивизии по другому назначению". "Если помощь нужна, то начальник 26 дивизии может обратиться к начальнику арриергарда 30 дивизии, который находится у д. Гиже, в 1 версте от штаба 26 дивизии". Тогда генерал Порецкий объединил командование батальоном и батареей под начальством полковника Рудницкого, подчинив ему полковника Бодиско и подполковника Гардинского, о чем громко объявил по всему отряду. (Это разсыпанному-то в цепь батальону и находящейся на позиции батарее!). Через короткое время полковник Рудницкий доложил генералу Порецкому, что в таком положении долго оставаться нельзя, положение опасное, а патронов нет. Генерал Порецкий приказал сняться с позиции и продолжать путь за штабом 30 пехотной дивизии. Полковник Рудницкий исполнил приказание начальника дивизии: снялся с позиции и продолжал путь, захватив с собою 4 орудия и 400 повозок обоза.

[107]

(Так пишет в своей реляции и в представлении начальник штаба 26 дивизии, Генерального штаба полковник Рудницкий, вполне веруя, что его действия заслуживают награждения орденом Св. Георгия 4 ст.) В 8-9 верстах к востоку от Мариамполя штаб 26 дивизии остановился на ночлег. В заключительной части представления сказано: "Результатом распоряжений и действий полковника Рудницкого было спасение от неприятельской конницы 400 повозок обоза и 4 орудий с передками, которые его отряд вытащил из болота и захватил с собой.

Представление о награждении имело подпись "Порецкий", но не обычным красивым и твердым его подчерком, а прямыми полудюймовыми печатной формы буквами, как подписывают тяжело больные и умирающие, когда их рукою водит чужая рука. Я, разумеется, не дал свидетельского показания об этом "выдающемся подвиге" полковника Рудницкого, так как не был его свидетелем: о самом "подвиге" прочитал только в первый раз, а ранее ни от кого из офицеров не слышал. Из реляции же полковника Рудницкого увидел, что когда он совершал свой "подвиг" у Гиже, я в то же, приблизительно, время совершал между Вержболовым и Вильковишками у р. Ширвинты не подвиг, а только "сдвиг" стоявшей массы обозов и солдат, нерешавшихся "пройти мимо леса, потому что лес занят немецкой конницей". Но когда выяснилось, что

[108]

никакой конницы противника нет, то мне самому мое наступательное предприятие против воображаемого солдатами противника показалось довольно комичным. Я мысленно находил себе оправдание в той мысли, что и другой, вероятно, поступил бы так же, если бы ему доложили как и мне, про эту "конницу". Мне пришла мысль, не взял ли полковник Рудницкий "немецкую конницу" из моей "реляции о действиях 2-й бригады 26 дивизии с 26 августа по 3 сентября", в которой я упомянул об эпизоде относительно этой конницы и о "сдвиге" стоявшей массы обозов и солдат". Это возможно тем более, что мою реляцию, как будет сказано ниже, он скрыл. Не знаю, получил ли полковник Рудницкий орден Св. Георгия 4 ст. за его "кровавый бой" у д. Гиже, но что он сумел получить Георпевское оружие за то, что, не без его горячего, "до самоотвержения", участия, моя 2-я бригада была брошена на произвол судьбы утром 28 августа, во время повторных атак XX немецкого корпуса, - это мне стало известно еще в апреле 1915 года (о чем будет сказано также ниже).

12 сентября. 26 дивизия перешла к озеру Дауги. Во время марша я познакомился с вновь назначенным командиром 1-й бригады генерал-майором Туровым, который одиноко шел по дороге. Разговорились о только что пережитых печальных собы-

[109]

тиях. Отзываясь отрицательно об управлении бывшей и теперь расформированной 72 дивизии, он спросил меня: "А у Вас в дивизии как обстояло на этот счет"?. Я ответил, что главное несчастье наше в том, что начальник дивизии находится под гипнозом бездарного начальника штаба дивизии. На мои слова генерал-майор Туров сказал: "Ну, вдвоем-то мы ему воли не дадим". Затем спросил меня, когда я произведен в чин генерал-майора. Получив ответ, что я произведен 26 мая 1911 года, он заявил, что он значительно старше меня в чине, так как имеет старшинство за орден Св. Георгия с 1909 года. 13 сентября. Из штаба дивизии было получено приказание представить реляцию о действиях 2-й бригады за время с 26 августа по 3 сентября. Реляция мною была начата составлением, но не могла быть закончена, так как должна была обнять собою 9 суток, полных важных событий. Я набросал ее вчерне менее половины и далее писать прекратил, потому что был получен приказ о выступлении дивизии 14-го сентября к м. Меречу.

14 сентября. Дивизия выступила к Меречу около 7 часов утра двумя бригадными колоннами, с артиллерийским дивизионом каждая. 1-я бригада, шедшая правой колонной, стала на квартиро-бивак в двух больших ближайших к Меречу деревнях, а 2-й бригаде, шедшей левой колонной, была указана штабом дивизии одна маленькая деревушка

[110]

в 9-10 дворов, при маленьком озерке, в 6-7 верстах к востоку от Мереча. Время было уже холодное, в особенности по ночам, а походных палаток в полках бригады не хватало, по крайней мере, на 1/3 состава (причина указана выше). Нужно отметить, что у полковника Рудницкого в характере была одна распространенная между многими людьми черта: переносить свое нерасположение и недоброжелательство к начальнику и на его часть, которою он командует. В этом я убедился еще в г. Гродно, когда в марте и апреле временно командовал дивизией вместо генерала Порецкого, находившегося в отпуску, и тогда же между мною и полковником Рудницким пробежала первая "черная кошка". Эта черта полковника Рудницкого выразилась в данном случае и к моей колонне, потому что были незанятыми даже две больших деревни. Действуя в таких случаях прямолинейно, я донес начальнику дивизии о недостаточности дворов для квартиро-бивачного расположения моей колонны в отведенной маленькой деревушке, подчеркнув малую заботливость штаба дивизии о здоровье войск, и просил разрешения перейти в одну из незанятых больших деревень вблизи Мереча. Вместо разрешения на переход, мне в 6 часов вечера приказано было отправить 103 полк в Мереч. Я отправил полк и вновь донес, что для оставшихся в колонне войск дворов все равно недо-

[111]

статочно. Наконец, в 10 часов вечера я получил разрешение перейти в просимую мною деревню. Я перешел в нее в 12 часов ночи. - Ненужное трение отразилось, конечно, на отдыхе войск колонны.

15 сентября. В 5 часов утра начальник дивизии потребовал меня срочной запиской в Мереч, где был штаб дивизии. В штабе начальник дивизии строгим тоном, в присутствии генерала Турова, спросил меня, почему я не прибыл в Мереч вчера вместе с 103 полком, а затем иронически добавил: "Командир 1-й бригады прибыл, а Вы не пожаловали". Я ответил: "В моей колонне остался 104 полк и 2 артиллерийский дивизион; место начальника, если он не получил указания, быть там, где находится большая часть его войск. Если мое присутствие в Мереч вчера было необходимо, то начальнику штаба следовало потребовать меня запиской". После некоторой паузы начальник дивизии сказал: "В 2 часа Вы получите боевую задачу". В два часа дадут боевую задачу а в 5 часов утра требуют в штаб, лишая отдыха, невольно подумал я. Без дела и без завтрака я стал ожидать задачи. К двум часам дня была вытребована батарея от 2-го артиллерийского дивизиона в Мереч. В 2 часа мне была вручена боевая задача, которая состояла в том,

[112]

чтобы оттеснить от м. Друскеники немцев, которые сожгли постройки курорта. Для выполнены этой задачи, мне был дан только 103 полк с батареей, а силы немцев не были известны, хотя бы приблизительно. Разстояние от Меречи до Друскеник один переход. В 2 часа 30 минут дня я выступил с отрядом через понтонный мост, наведенный у Мереча, на левый берег р. Немана. На 9-й верст марша я получил приказание сделать остановку и выждать подхода 104 полка и остальных батарей 2-го артиллерийского дивизиона. Распоряжение это было сделано командиром корпуса, который был удивлен слабости отряда, посланного к Друскеникам. По прибытии 104 полка и 2-х батарей, я возобновил движение в 7 часов вечера под проливным дождем. Ночлег был в деревне, не доходя 10 верст до Друскеник. Жители деревни сообщили, что немцы 13 и 14 числа уходили лесом в сторону м. Копциова. Их сообщение подтвердил и лесник посланной мною для осмотра леса команде разведчиков.

16 сентября. Я прибыл в Друскеники около 9 часов 30 минут утра и сделал большой привал, так как здесь, если не окажется противника, я должен был выждать указания от штаба дивизии относительно дальнейших действий бригады. Получив это указание, я выступил в 11 часов по лесной дороге на м. Копциово. В лесу во время марша было найдено некоторое количество немецких ка-

[113]

валерийских карабинов, пустых и с патронами патронташей. В 3 часа дня авангард бригады вошел в соприкосновение с дивизией генерала Жданко, который шел также на Копциово и находился к нему ближе, чем моя бригада. Я остановил бригаду в лесу и донес начальнику дивизии. В ожидании указания, куда продолжать путь, я расположил бригаду в лесу на квартиро-бивак, заняв две лесных деревни. Приказание было получено ночью.

17 сентября. Согласно полученного ночью приказания, я выступил с бригадой ранним утром в м. Лейпуны, куда прибыл около 10 часов утра. Сюда же прибыл из Мереча и штаб дивизии с 1-й бригадой и 1-м артиллерийским дивизионом. После полудня 26 дивизия выступила по шоссе в м. Серее двумя бригадными эшелонами: в первом эшелоне шла 1-я бригада со штабом, а во 2-м эшелоне 2-я бригада. Дивизия прибыла в Серее в 5 часов дня. Генерал Порецкий заболел.

18 сентября. Утром в м. Серее прибыл штаб II корпуса и приказал освободить дома и постройки при костеле, где были расположены штабы дивизии и полков. Генерал Порецкий был эвакуирован в госпиталь для лечения, так как болезнь оказалась серьезной. Во временное командование дивизией вступил генерал майор Туров, как старший в чине. Я закончил черновик своей реляции и отдал подпоручику Косолапову пе-

[114]

реписать, но переписать ее он не успел, так как на следующий день дивизия выступила в поход.

19 сентября. Дивизия, под начальством генерал-майора Турова, выступила дивизионной колонной по дороге на м. Лодзее для преследования немцев, которые, по сообщению жителей, отошли на два перехода к западу от Лодзее.

Не лишним считаю сказать несколько слов по поводу старшинства в чине вступившего в командование дивизией генерал-майора Турова, совершенно не подготовленного к управлению крупными войсковыми соединениями. Из списка по старшинству полковников за 1913 год видно, что он значился в этом году командиром 161 Александропольского полка, произведен в полковники в 1905 году и занимал в круглых цифрах 460 место среди полковников. В списке по старшинству генералов в том же 1913 году начальник штаба 1-го Сибирского корпуса Генерального Штаба генерал-майор Ларионов, произведенный в полковники в 1903 году, а в генерал-майоры в 1911 году, стоял выше 450 генерал-майоров, и, следовательно, был старше по чинопроизводству полковника Турова в 1913 году на 910 полковников и генерал-майоров вместе взятых. В 1914 году полковник Туров получает чин генерал-майора и ему дается обратное старшинство в чине с 1909 года. Он становится старше всех генерал-майо-

[115]

ров, произведенных в этот чин в 1910-1913 годах. Такое обратное старшинство в чине молниеносно выдвигает его кандидатуру не только на должность начальника дивизии, но и ставит его близким кандидатом на командование корпусов. Естественно задать вопрос: за какие же именно заслуги произведенный в 1914 году в генерал-майоры полковник Туров получил обратное 5-летнее старшинство в генеральском чине? Вот за какие. 10 августа 1913 го года был Высочайше утвержден переработанный комиссией Статус ордена Св. Великомученика и Победоносца Георгия и Георгиевского Оружия. Статьею 49 нового Статута дано право полковникам и генералам, кавалерам ордена Св. Георгия, просить, по прослужении 4-х лет в чине, о производстве в следующий чин. В конце же Статута, после всех его статей, добавлено, как Высочайшее Повеление, что Статут этот применяется и к тем кавалерам Ордена, которые награждены Орденом по старому Статуту. Добавление, очевидно, сделано не комиссией, перерабатывавшей Статут, а отделением Главного Штаба. Такое добавление дало полную возможность столоначальникам и начальникам отделения Главного Штаба выдвигать на законном основании желательных им лиц, приближая их кандидатуру на высокие командные должности. Генерал-майор Туров, во время боксерского возстания в Китае в 1900 году, участвовал в чине поручика или штабс-капитана

[116]

во взятии форта Таку и в числе других был награжден, по представлению генерала Стесселя, орденом Св. Георгия 4 ст. При представлении его в 1914 году в чин генерал-майора, ему отсчитали 4 года состояния его в чине полковника и, применив статью 49 Статута, дали старшинство в чине генерал-майора с 1909 года. Каждый понимает, что применять эту статью через 13 лет после совершения молодым офицером подвига личной храбрости к производимому в генеральский чин полковнику, по крайней мере, опрометчиво, чтобы не сказать больше, потому что личная храбрость с годами может ослабеть (а по наблюдению опытных лиц, даже часто совсем утрачивается). Для начальников же крупных войсковых соединений, кроме храбрости, необходимо умение управлять ими на поле сражения или на театре военных действий. Генерал-майор Туров, как он доказал вскоре же, совсем не мог управлять дивизией, предоставив управление ею тому же полковнику Рудницкому, который неудачно управлял и при генерале Порецком, без совета полковника Рудницкого или без его указания, генерал-майор Туров, был, как без рук. До войны в среде офицеров Генерального Штаба получила известность фраза бывшего Командующего войсками Киевского Военного Округа генерала Михаила Ивановича Драгомирова, взятая из

[117]

его аттестации на одного командира корпуса, генерала О-ра, от которого он решил избавиться: "Генерал О-р может заседать в Военном Совете, но советов подавать не может". "Совершенно то же самое можно сказать и относительно характера советов полковника Рудницкого, - его советы ускорили отчисление генерал-майора Турова в резерв чинов Армии.

20 сентября. В м. Лодзее 26 дивизия только переночевала и выступила обратно в м. Серее, чтобы следовать далее к м. Олита на р. Неман, для перевозки ее в составе всего II корпуса по железной дороге на Польский театр военных действий, где, после поражения 2-й и 1-й наших армий в Восточной Пруссии, немцы развили энергично наступательную операцию на левом берегу р. Вислы, имея ближайшею целью захватить оборонительную линию этой реки, в ее среднем течении, с городом Варшавой, политическим центром края и богатым городом Польши, во многих отношениях служившим базой для наших армий.

21 сентября. Утром дивизия выступила из Серее в Олиту по двум дорогам: штаб дивизии, 1-я бригада, 26 артиллерийская бригада, парки и обозы были направлены по шоссе, а 2-я бригада-по старой проселочной дороге, которая сильно была испорчена прошедшим ливнем, поэтому, несмотря на отсутствие в составе бригады артиллерии и обоза, она подошла к Олите значительно позже 1-й бригады.

[118]

Посланные с большого привала в штаб дивизии квартиръеры за получением указания квартиро-бивачного района 2-й бригады вернулись и доложили, что штаб дивизии квартиро-бивачных районов не распределял, а начальник штаба приказал доложить, чтобы полки сами нашли себе деревни и сегодня же вечером донесли, где какая часть расположилась. К нашему несчастью, скоро полил страшнейший дождь. В 4 верстах от станции Олита оказалась незанятой маленькая в 6-8 дворов деревушка. Чтобы не мокнуть под дождем, ее занял 104 полк. 103 полк простоял под этим ливнем два часа, пока его квартиръеры не нашли две свободные деревни в 5 верстах к северу от Олиты. По нераспорядительности штаба дивизии, солдаты и офицеры 103-го полка промокли до костей.

22-23 и 24 сентября. Штаб дивизии потребовал срочно представить реляцию о действиях и боях 2-й бригады в Восточной Пруссии. 22-го или 23-го подпоручик Косолапов закончил переписку моей реляции и я отправил ее начальнику штаба дивизии с ним же. Полковник Рудницкий потребовал представить наградные листы на офицеров и наградные списки на нижних чинов, отличившихся в боях в Восточной Пруссии. Я со своей стороны представил полковника Триковского, как имевшего все штаб-офицерские награды, к награждению чином генерал-майора, а полковника Алексеева к ордену Св. Владимира 3 ст. с мечами. Награждение артил-

[119]

леристов шло от командиров дивизионов через командира артиллерийской бригады. Относительно командующего I-м батальоном 226 Землянского полка капитана Андреева я донес запиской, что он подлежит награждению орденом Св. Георгия 4 ст. за то, что выручил в бою 29 августа левый фланг 20 стрелкового полка от охвата немцами. Статута Ордена у меня не было, и я полагал, что ходатайство о награждении капитана Андреева должен возбудить по моей записке начальник дивизии. Пользуясь временем переброски корпуса на Польский театр, полковник Рудницкий повез наградные представления на подпись начальнику дивизии генералу Порецкому в госпиталь.

[120]