После возвращения Государя Императора из Царского Села в Ставку в феврале 1917 года, не было уже того спокойствия в смысле общего настроения, как было до убийства Распутина.

Толковали обо всем, что делалось, о министерстве Голицына, о Протопопове и т. п.

Ко мне в кабинет часто заходили делиться впечатлениями самые высокопоставленные лица. Однажды зашел Великий Князь Кирилл Владимирович и долго говорил о том, что так продолжаться не может, что все неминуемо кончится катастрофой. Другой раз зашел П. М. Кауфман, перед тем как идти к Государю с целью указать на невозможность продолжения принятого курса внутренней политики.

Делился со иною своими впечатлениями и Протопресвитер, отец Георгий, который рассказывал, что когда он попробовал заговорить с Его Величеством на эту же тему, Государь решительно перевел разговор на другую тему. Тем же кончались попытки других лиц. Иных Государь все таки выслушивал, иных обрывал. Слухи из Петрограда шли очень нехорошие. Наконец стало известно о начавшихся там волнениях черни.

Особенного значения этому вначале не придавалось.

В феврале я был приглашен к Высочайшему обеду. Обед прошел как-то очень скоро, в каком-то при давленном общем настроении.

После обеда Государь, как всегда, обошел всех, при чем передал мне какое-то поручение, какое - теперь не помню. Я уехал домой. У нас был генерал Лукомский с женой. Вечером, когда мы пили чай, мне передали по

[104]

телефону на квартиру, что Начальник Штаба экстренно требует к себе меня и генерала Лукомского За нами был немедленно прислан автомобиль, и мы поехали.

Оказалось, что Государь Император решил направить в Петроград генерал-адъютанта Иванова дав ему широкие полномочия в целях водворения порядка в столице. Сопровождать генерала Иванова должен был Георгиевский батальон.

Генерал Алексеев поручил мне набросать проэкт предписания генералу Иванову, с указанием тех полномочий, коими он снабжался.

Генералу Лукомскому было поручено спешно отдать разные распоряжения в связи с этим. Я вернулся домой довольно поздно и отвез в гостиницу С. М. Лукомскую, так как Лукомский задержался еще дольше меня. Уже поздно ночью, я еще не спал, когда услышал сильный гул от быстрого движения нескольких автомобилей. Бросившись к окну, я увидел, что мимо, полным ходом, промчались по направлению к вокзалу Царский автомобиль и за ним все машины со Свитой.

Ясно, что Государь уезжал из Ставки. Какое-то жуткое впечатление произвел этот отъезд в глухую ночь.

На другой день стало известно, что Государь поехал в Царское Село, где была Государыня с детьми, больными корью.

После этого несколько дней прошли как в тумане. Из Петрограда доходили самые чудовищные слухи о том, что там происходило.

О Государе первый день ничего не было известно; затем дошел слух, что через станцию Дно Царский поезд направился в Псков.

Помню, что меня поразило название станции Дно, где оказался Царский поезд. Затем события пошли с безумной быстротой: отречение Государя от престола в пользу Наследника, затем с передачей престола Великому Князю Михаилу Александровичу, - все эти вести приходили одна за другой. Ставка была ошеломлена в полном смысле слова.

Затем стало известно, что Государь Император едет в Ставку.

[105]

Начальник Штаба разрешил присутствовать на встрече Государя, кроме старших начальников, встречавших Государя при каждом его приезде в Ставку, также и всем чинам Штаба, занимавшим должности не ниже делопроизводителей.

Почти весь Штаб, за исключением самых младших чинов, собрался на платформе. Поезд приходил вечером. Погода была ужасная, сильный холодный ветер, мокрый снег.

На военной платформе, к которой должен был подойти поезд, был барак; чтобы временно укрыться от непогоды, я зашел туда; в числе находившихся уже там были Великие Князья Борис Владимирович и Сергей Михайлович.

К приходу поезда метель немного улеглась. Все выстроились в две длинные шеренги. Поезд подошел. Как всегда к Царскому вагону подставили сходни, стали два казака конвойца, вышла Свита.

Сейчас же показался Государь, поздоровался с Великими Князьями и своим обычным спокойным тоном заговорил о погоде. Затем, как-то сразу оборвал и стал всех обходить, здороваясь с каждым и, как всегда, глубоко в каждого вглядываясь. Я стоял на правом фланге и могу засвидетельствовать, что вначале Государь был совершенно спокоен, но мои офицеры говорили мне потом, что к концу обхода всех встречавших, у Государя по щекам текли слезы.

На всех эта встреча Государя произвела неизгладимое тяжелое впечатление, - по наружному виду как будто бы ничего не измнилось, все, как прежде, а между тем это был на самом деле только мираж, ибо Царя уже не было.

Затем прошло несколько дней пребывания Государя в Ставке.

Дни эти были тяжелые, ибо в Ставке проявились элементы, которые скоро стали очень живо реагиро вать на все что вторилось в Петрограде. Из нижних чинов, как я узнал, тон взяли, и притом самый революционный, электротехники т. е. солдатская интеллигенция. Они влияли на все остальные команды, и их слушались. Хотя, в общем, порядок в Ставке сохра-

[106]

нялся еще очень долго, во всяком случае до моего оть езда, т. е. еще три месяца, но настроение нижних чинов, их взгляды и понятия перевернулись почти моментально.

Георгиевский батальон, эта отборная из отборных частей, тотчас по возвращении в Ставку после безрезультатной поездки с генералом Ивановым к Петербургу для водворения порядка, первые два дня был настроен очень контрреволюционно, но затем, одного обвинения именно в этой контр-революционности со стороны задававших тон электротехников было довольно, чтобы внести в эту часть смущение и некоторое волнение, потребовавшее даже посещения батальона генералом Алексеевым. Затем батальон был охвачен тем же революционным настроением, что и другие части.

Вся эта революционная метаморфоза и все события, вообще, шли так быстро, что как-то нельзя было еще усвоить только что совершившегося, как уже развертывались новые события и с ними новые взгляды, новые понятия.

Уже через два или три дня после возвращения Государя в Ставку, по приказу из Петрограда электротехниками было решено устроить революционный праздник, и вот, во все части и команды дано было распоряжение выступить, разукрасившись красными бантами, к такому то часу, на городскую площадь.

Все это - помимо начальства, помимо офицеров. Мне обо всем этом было доложено и я, перед докладом Начальнику Штаба, хотел вызвать к себе по телефону начальников частей; когда я велел соединить меня конвоем Его Величества, то мне с главной станции ответили, что телефон туда испорчен.

Как потом выяснилось, электротехники все время следили за моим телефоном, подслушивая мои разговоры, и не пожелали соединить меня с конвоем, вероят но не будучи уверены в его настроении. Как бы то ни было, но когда я доложил о готовящемся солдатском параде, то было решено, дабы не выпускать управление частями из рук, сделать этот парад по распоряжению Начальника Штаба.

[107]

К определенному часу приказано было всем частям и командам Ставки, со всеми офицерами, прибыть на городскую площадь. Там генерал Алексеев обошел части, а затем пропустил их мимо себя церемониальным маршем.

Помню хорошо, что к моему приезду на площадь, она оказалась запруженной массой народа, главным образом, конечно, евреями. При этом два молодых еврея непременно хотели над тем местом, где стояли начальствующие лица с генералом Алексеевым, водрузить какую то революционную надпись, изображенную на куске красной материи, натянутой между двумя длинными палками, которые они держали. Как я, так и Лукомский несколько раз решительно прогоняли их, но они самым наглым образом лезли опять.

Вот как быстро пришло в Ставку это революционное настроение, что в присутствии только что отрекшегося от престола Императора, в его Ставке был устроен праздник революции, и мимо дворца шли на этот праздник с музыкой и с красными бантами на груди почти все части Ставки.

Мало того, в Ставке стали говорить о нежелательности состояния при Государе двух лиц: генерала графа Фредерикса и генерала Воейкова, первого - ввиду его немецкого происхождения, второго - вследствие общего скверного к нему отношения и, главное, ввиду нелюбви его солдатами подчиненного ему Собственного Его Величества Сводного полка, которые якобы готовились, в случае неудаления его, арестовать его во дворце.

Быть может все эти получаемые с разных сторон сведения были преувеличены, быть может до самовольного ареста Воейква дело не дошло бы, но уже и в среде офицеров Ставки на этой почве началось брожение.

Как бы то ни было, генерал Алексеев решил доложить Государю о желательности удаления как графа Фредерикса, так и Воейкова.

Отчего то генерала Алексеева поддержал в этом отношении Принц Ольденбургский, прибывший в Ставку и постоянно бывавший во дворце.

[108]

Когда графу Фредериксу было сказано, что он должен выехать из Ставки, то преданный Государю старик никак не мог уяснить себе, как это так - Государь остается здесь без него, а он должен почему то уехать.

В результате, бедный старик должен был в сопровождении преданного ему чиновника, ухаживающего за ним всегда, как хорошая нянька, сесть в петербургский поезд. В Петербурге, на Царскосельском вокзале, обезумевшая толпа чуть не вытащила его из кареты и подвергла всевозможным оскорблениям, но в конце концов удалось все таки отвезти его в Думу, а затем он был выпущен на свободу.

Воейков решил поступить иначе; он отлично понимал, что немедленно по приезде в Петербург, он будет арестован и неизвестно чему может подвергнуться. И он решил инкогнито бежать в свое имение и там пока спрятаться. Поэтому он отправился переодетый и чуть ли не пешком на вокзал и сел в поезд, шедший в обратном от Петербурга направлении, с тем, чтобы с несколькими пересадками добраться до своего имения, кажется в Рязанской губернии. Это ему не удалось. Его проследили и на одной из станций под Москвой арестовали и отвезли в Петербург, где он сначала сидел в здании Государственной Думы, а затем в Петропавловской крепости.

Через день или два после приезда Государя в Ставку, в Могилев к Его Величеству прибыла из Киева Государыня Императрица Мария Федоровна с состоящим всегда при ней Гофмейстером, князем Шервашидзе. Ее Величество почти весь день проводила с Государем и в ближайшее воскресенье они оба были в нашей церкви.

Это была обедня, которую трудно забыть. В первый раз на ектениях не поминали Их Величеств; было ужасно тяжело видеть Государя и Императрицу-Мать на клиросе, на том самом месте, на котором Государь всегда стоял эти полтора года, и вместе с тем понимать, что этого ничего больше нет, - это было ужасно!

Когда на Великом Входе диакон вместо "Благочестивейшего, Самодержавнейшего", стал возглашать что-то странное и такое всем чуждое о Временном Правительстве - стало невыносимо, у всех слезы

[109]

из глаз, а стоявший рядом со мной Б. М. Петрово-Соловово рыдал навзрыд.

Все эти дни пребывания Государя в Ставке мы почти не видели Его Величества, ибо к столу, конечно, никого не приглашали.

Государь выезжал из дому только гулять, или к Императрице-Матери, но большей частью Государыня приезжала к Его Величеству и подолгу оставалась у него.

Состоявший при Императрице князь Шервашидзе, знавший мою жену еще с детства, увидев меня и узнав, что моя семья со мною, сказал, что непременно заедет повидать жену; действительно, он приехал в придворном автомобиле, застал жену и довольно долго сидел; остался бы он, может быть, и гораздо дольше, но визит его был прерван тем, что шофер и лакей заявили, что им холодно и долго ли еще князь собирается оставаться. Это имели наглость заявить эти подлые холуи, жившие постоянными "на-чаями", и кому же, князю Шервашидзе, который, в отношении щедрости этих "на-чаев", был всегда исключителен.

Но что же искать благодарности и признательности со стороны таких людей, как придворные лакеи, народ заведомо невысокой нравственности, когда люди действительно приближенные показали себя по отношению к Государю в эту трудную минуту часто ничуть не лучше лакеев. С другой стороны, если среди вторых оказалось несколько лиц, истинно преданных Государю и Его семье, то и среди простых людей, состоявших при Царской Семье, нашлось несколько человек, доказавших свою беззаветную преданность и поплатившихся за это жизнью.

Действительно, в Ставке при Его Величестве было несколько лиц постоянно всюду его сопровождавших, а именно граф Фредерикс, Воейков, Нилов, Федоров, князь Долгорукий, граф Граббе и Нарышкин.

Граф Фредерикс и Воейков были удалены. Адмирал Нилов был тоже удален, как я укажу ниже. Из остальных четверых остался при Государе до конца один Долгорукий, который и был, как известно, убит большевиками одновременно с убийством ими Царя и

[110]

всей Царской Семьи. Я не знаю почему ни Нарышкин, ни граф Граббе, ни один из флигель-адьютантов, состоящих постоянно при Государе, не сопровождали Eго Величество после его отречения, после отъезда из Ставки и в дальнейшем.

Предпочитаю не передавать циркулировавшие по этому поводу слухи, но не могу не упомянуть о разговоре, который у меня был всего за два-три дня до окончательного отъезда Его Величества из Ставки с профессором Федоровым. Отношения у нас были очень хорошие; раньше, когда я бывал во дворце и у меня была свободная минутка, то я часто заходил к нему, а профессор тоже изредка заходил ко мне. На этот раз он пришел попрощаться; естественно, разговор зашел об отъезде Его Величества и о том, кто будет сопровождать Государя впоследствии.

Надо сказать, что тогда все мы были уверены, что Государь со своей Семьей выедет заграницу. И вот, Федоров сказал несколько таких фраз, которые, должен сказать прямо, больно резанули меня по сердцу. Почему то, говоря о Государе, он не назвал его ни "Государь", ни "Его Величество", а говорил "он". И это "он" было ужасно!..

Ну, а затем и то, что было сказано профессором, навсегда оттолкнуло меня от него. Он стал говорить, что совершенно не знает, кто из докторов будет сопровождать Государя заграницу, ибо прежде это было просто: "он" пожелает, чтобы ехал такой то, ну и едет; теперь же другое дело. У Боткина большая семья, у Деревеньки тоже и у него тоже. Бросать семью, все дела и ехать с "ним" заграницу - это не так просто.

Примерно в этом духе был весь разговор. Отнюдь ничего враждебного Государю сказано не было, скажу даже больше: все сказанное было житейски, может быть, понятно, но я никак не ожидал от профессора Федорова такого цинично-житейского разговора.

Наконец стало известно, что Государь уезжает в Царское Село.

Накануне отъезла Его Величество отдал собественноручно им написанный прощальный приказ по действующей армии. Приказ этот был немедленно отпе

[111]

читан в нашей типографии. В дальнейшем, я не уверен, но кажется, что прежде чем рассылать его по фронты Алексеев сообщил этот приказ Военному Министру Гучкову, и тот велел приказ задержать. Однако, или мы успели уже часть приказов послать или впоследствии он был все же распространен, но факт тот, что приказ этот не остался в секрете, а стал многим известен.

Накануне отъезда, Государь пожелал проститься со Штабом.

Единственный зал, где могли поместиться все чины Штаба, к этому времени уже очень разросшегося, был зал окружного суда, в котором помещалось Управление Дежурного Генерала. Он был совершенно освобожден от мебели, и к назначенному часу туда собрались все офицеры и чиновники Штаба. Не могу не отметить, что и здесь уже сказалось проникновение революционного яда в офицерскую среду. Мне сказали, что едва ли удобно, чтобы Государь прощался с одними офицерами, что по этому поводу могут потом пойти среди нижним чинов нежелательные разговоры, во избежание коих желательно было бы присутствие при прощании Государя хотя бы немногих нижних чинов.

Тогда я, с разрешения Начальника Штаба, вызвал по одному представителю из нижних чинов от всех частей и команд Штаба.

В зале были выстроены все чины Штаба по старшинству Управлений: Генерал-Квартирмейстера, Дежурного Генерала, Военных Сообщений и т. д. Последними, около выхода, стали представители нижних чинов, - это были, конечно, старые вахмистра, фельдфебеля и старшие писаря. Несмотря на большие размеры зала, многолюдность собравшихся потребовала стать группами, в две и три шеренги в глубину.

Все были при холодном оружии.

Государь Император пришел пешком, вместе с генералом Алексеевым. Кажется Его Величество пожелал в этот день в последний раз присутствовать на оперативном докладе и пришел прямо оттуда. При входе

Его Величества в зал, я скомандовал "Смирно, господа

[112]

офицеры!" и стал на свое место, на правом фланге своего управления.

Его Величество, войдя и поклонившись всем стал посередине и сказал всем теплые прощальные слова; затем сказал несколько слов генерал Алексеев. Мне они оба были хорошо видны, и я ясно видел, как слезы катились по щекам Его Величества. Плакал и генерал Алексеев. Я чувствовал, как какой то комок подступает к горлу, что могу сейчас разрыдаться; глаза застилал туман.

Государь стал всех обходить и прощаться со всеми, протягивая каждому руку и глядя каждому в глаза своим чудным, добрым взглядом. Подошла моя очередь; Государь крепко пожал мне руку, в последний раз я видел его чудные глаза. В зале все громче и громче слышались рыдания многих, которые не в силах были сдержаться. Слезы были буквально на глазах у всех.

Вдруг один офицер конвоец грохнулся во весь рост, ему стало дурно; затем другой, георгиевского батальона. Нервы всех были напряжены до крайности.

Государь не смог окончить обхода всех и поспешно повернул к выходу, но, проходя мимо нижних чинов, Его Величество попрощался с ними; они тоже почти все плакали, особенно старики. Его Величество вышел, сел в автомобиль и уехал на вокзал в свой поезд. Это прощание произвело на всех неизгладимое впечатление.

Отъезд Государя в Царское Село ожидался на следующий день. Утром меня вызвал генерал Алексеев и сказал, что никто на вокзал ехать не должен, что поедет он один. Когда я стал ему возражать, указывая, что нельзя же нам запретить проводить своего Государя, генерал Алексеев сказал, что это желание самого Государя, чтобы никто из чинов Штаба его не провожал. "Раз это воля Его Величества", сказал я, "то, конечно, она будет исполнена, - я сейчас сообщу об этом всем по телефону". Таким образом никто из чинов Штаба Государя не провожал (в записках ген. Дубенского обратное указано ошибочно). Когда генерал Алексеев вернулся с вокзала, я прошел к нему и попросил рассказать как произошел отъезд Государя.

Надо сказать, что в этот день утром из Петербурга

[113]

приехали специально для сопровождения Его Величества четыре комиссара.

Я их не видел и фамилий их не помню. Когда генерал Алексеев приехал на вокзал, то они ему объявили, что генерал-адъютант Нилов подлежит исключению из числа лиц, которые могут сопровождать Государя Затем они объявили генералу Алексееву, чтобы он предупредил Государя, что он должен считать себя на положении арестованного.

Генерал Алексеев сказал мне, что он попробовал протестовать, но ему ответили, что по этому поводу получены определенные указания.

Сначала генерал Алексеев не хотел брать на себя передачу Его Величеству этого тяжелого поручения, но потом решил, что Государю легче будет выслушать это от него, а не от комиссаров, и потому пошел доложить Его Величеству, что он должен считать себя арестованным. По словам Алексеева, Государь принял эту весть вполне спокойно, известие же о недопущении Нилова его сопровождать очень огорчило Государя.

Его Величество тепло простился с адмиралом, который был страшно взволнован и, по своему обыкновению, бранился, не стесняясь.

При прощании адмирал Нилов поцеловал руку Его Величества.

Мы были за завтраком, когда мне доложили, что адмирал вернулся с вокзала, ибо ему не разрешили сопровождать Его Величество.

Надо было устроить и успокоить расстроенного адмирала. Поместить его в комнате, которую он раньше занимал во дворце было неудобно, и он сам не хотел этого, поэтому я распорядился поместить его в одной из комнат при моем Управлении освободившихся за отъездом членов Свиты.

Относительно разрешения отъезда его из Ставки была послана телеграмма, и через два дня он беспрепятственно уехал в Царское Село, где и жил, кажется никем не беспокоенный, до своей смерти, два-три года спустя

Кажется, через три дня после отъезда Его Величества, в Ставку прибыл Великий Князь Николай Нико-

[114]

лаевич которого, перед самым своим отречением от престола, Государь Император вновь назначил Верховным Главнокомандующим.

Его Высочество приехал в сопровождении Велико го Князя Петра Николаевича и почти всех тех же лиц своей Свиты, которые состояли при нем в Ставке в первый год войны. Приехал также и бывший помощник Великого Князя по гражданской части, князь Орлов.

После официальной встречи все очень скоро разъехались, а я отчего то немного задержался, разговаривая с лицами Свиты Его Высочества. Как только я выехал от вокзала на Днепровский проспект, то увидел идущую мне навстречу, к вокзалу, революционную процессию со всевозможными красными флагами; я велел шоферу повернуть и вернулся к поезду Великого Князя, предупредить о приближении этого шествия, чтобы оно не застало бы всех врасплох.

Однако, как я потом узнал, процессия дошла только до вокзала, а к поезду Великого Князя не подходила. Наоборот, как мне потом рассказывал Б. М. Петрово-Соловово, вечером к поезду Великого Князя пришли делегаты от могилевских фабричных и просили допустить их к Великому Князю; Его Высочество принял их в столовой: рабочие держали себя исключительно почтительно и благожелательно по отношению к Великому Князю, говорили о том, что все только на него и надеются, что весь народ совсем не так на все смотрит, как в Петербурге, что теперь всем командует Петербург, но что они заставят услышать их голос; в заключение они просили разрешения поцеловать руку Его Высочества.

Днем генерал Алексеев сказал мне, что я должен буду с ним поехать к Великому Князю.

Перед этим он получил письмо от князя Львова о том, что им предлагается Великому Князю, для спокойствия в стране, отказаться от поста Верховного Главнокомандующего. Таким образом мы были у Великого Князя зная уже, что Его Высочество не остается верховным, но Алексеев не доложил еще этого Великому Князю и вообще никому это еще известно не было.

Оказывается, письмо это должно было прийти в

[115]

Ставку ко времени приезда Его Высочества и, таким образом предупредить вступление Великого Князя на пост Верховного Главнокомандующего; но, как мне потом говорил Начальник Фельдъегерского Корпуса Носов, письмо было отправлено не через Фельдъегерский Корпус, а каким то революционным способом, и, в результате, оно опоздало ровно на сутки.

Когда мы с Алексеевым были у Великого Князя, Его Высочество подписал приказ о своем вступлении в Верховное Командование войсками и приказал заготовить приказ о двух или трех переменах в высшем командном составе. Из этих перемен помню только, что Великий Князь указал сместить адмирала Русина с должности Начальника Морского Штаба Верховного Главнокомандующего; других не помню.

Когда мы вернулись в Штаб, то я спросил Алексеева, следует ли проводить эти перемены, если заведомо известно, что завтра уже Великий Князь не останется Верховным; не помню, были ли отданы приказы об остальных переменах, но приказ о смене адмирала Русина не был отдан.

На другой день Великий Князь должен был принести присягу Временному Правительству. Меня вызвал генерал Алексеев и сказал, что он должен был в качестве свидетеля присутствовать при присяге Великого лнязя, но никак не может, ввиду спешности разных важных дел, поэтому просит меня заменить его и ехать сейчас же в поезд Великого Князя, захватив с собой несколько присяжных листов.

При этом генерал Алексеев показал мне письмо князя Львова и сказал, что я могу доложить Великому Князю, что я посвящен им, Алексеевым, в этот секрет, Когда я приехал к великокняжескому поезду и прошел в вагон Великого Князя, то из начавшегося разговора и какой то таинственности понял, что Великий Князь не знает, известно ли мне, что он не остается Вер-ховным Главнокомандующим. Тогда я доложил Его Высочеству, что мне под большим секретом сообщил об этом генерал Алексеев. Великий Князь тотчас же крикнул бывшему в соседнем купэ Великому Князю Петру Николаевичу: "С ним можно не секретничать, он все

[116]

знает". Тогда я стал говорить Великому Князю о том ужасе, к которому мы идем с каждым днем все вернее и вернее; как быстро разлагаются войска, какое ужасное влияние идет из Петербурга; что до сих пор все еще надеялись, что с назначением Великого Князя Верховным, все еще может поправиться, а что теперь и эта надежда рухнула.

Великий Князь вдруг прервал меня и спросил: "Кондзеровский, Вы верите в Бога?" "Верю, Ваше Высочество". "Так вот смотрите, вот какую массу телеграмм получил я на пути сюда со всех концов России, от всех слоев населения, с приветствиями мне. Значит, народ смотрит иначе, и это отразится на всем. Верьте, что Господь Бог не оставит Россию, молитесь ему." "Верю, Ваше Высочество, и молюсь, но повторяю, что все идет такими шагами, что поневоле страшно становится за будущее."

Великий Князь был очень взволнован. Перешли в соседний салон, где должна была произойти присяга.

Комната была освобождена от лишней мебели, стоял аналой и, в стороне, письменный стол и несколько стульев. Кроме Великих Князей Николая Николаевича и Петра Николаевича, присягали: старик Принц Александр Петрович Ольденбургский, сын Великого Князя Петра Николаевича, Роман Петрович, и пасынок Великого Князя Николая Николаевича.

Отец Рыбаков читал слова присяги; я стоял поодаль, смотрел на Великого Князя и думал о том, что он переживает, принося эту присягу какому то самозванному Временному Правительству.

Когда окончилась присяга, Великий Князь взял перо и расписался на лежавшем на аналое присяжном листе, расписался нервно и когда делал свой обычный росчерк, то перо зацепило бумагу и разбрызгало чернила. Великий Князь взял прес-бювар и стал нервно бить им по бумаге, в результате чего получились огромные кляксы Потом он передал перо Великому Князю Петру Николаевичу, и как только тот расписался, начал нервными ударами прикладывать к свежей под-писи прес-бювар, и так со всеми остальными, после че-

[117]

та весь присяжный лист приобрел печальный вид. Великий Князь отдал этот лист мне и простился со мной. В тот же день Великий Князь объявил всем лицам своей Свиты, что он не остается Верховным Главнокомандующим, после чего все состоявшие при нем лица приехали ко мне с просьбой немедленно уволить их всех от службы.

Почти все собрались в моем кабинете и подписывали заготовлявшиеся для каждого по моему приказанию прошения об увольнении от службы; у некоторых, как ген. Крупенский, князь Шаховской, причина была преклонный возраст; когда я обратился к князю Орлову и спросил, какую причину он выставляет для своей отставки, то генерал Крупенский сказал: "Какая же может быть причина - довольно посмотреть на князя, и будет ясно, что он служить не может". Тогда же приезжал и князь Роман Петрович. Просьбы всех были удовлетворены.

Еще через день мы провожали Великого Князя, который с разрешения Временного Правительства отправился в Крым.

Верховным Главнокомандующим был назначен генерал Алексеев.

Должность Начальника Штаба исправлял помощник Начальника Штаба, генерал Клембовский.

Если не ошибаюсь, тотчас после отъезда из Ставки Государя Императора к нам приехал генерал Поливанов. По каким, собственно, делам он приезжал, я не помню, помню только, что он буквально сиял, так был доволен событиями.

Он являлся тогда как бы правой рукой Гучкова по военным вопросам и назначен был председателем особой комиссии, ставшей известной под названием "поливановской". Поливанов поручил мне, совместно с Лукомским составить ему список высших начальников, отметив, кто, по нашему мнению, достоин повышения и кто, наоборот, не соответствует своему назначению. Тог да же приезжали из Главного Штаба два полковника Генерального Штаба, князь Туманов и другой, которого фамилии не помню. Эти два молодых полковника стали неузнаваеиы, и Алексеев сказал мне про них: "с ни-

[118]

ми нельзя разговаривать, у них мозги какой-то красной пеленой покрыты".

Особенно князь Туманов производил впечатление какого-то болезненно восторженного всем происходящим человека. Говорили, что он действительно честно увлекался. Потом, при Керенском, он был назначен помощником Военного Министра и был зверски убит при большевистском перевороте.

Потом начались приезды в Ставку новых лиц, до сих пор нам чуждых, а теперь ставших нашим начальством.

Прежде всех приехал новый Военный Министр Гучков. За недолгое время своего министерства он побывал у нас несколько раз и успел побывать на всех фронтах. Ездил он, конечно, в специальном поезде с полным комфортом. Главной его заботой было обновление командного состава, то есть вопрос специально по моей части.

Кажется в первый же его приезд, когда он сидел в кабинете Алексеева, меня потребовали туда, и начался разбор высшего командного состава. Не помню, в какую армию надо было назначить командующего, но затруднялись выбором; тогда я сказал: "почему же вы не хотите взять генерала Бельковича?". Гучков посмотрел какой-то список и сказал: "да, у меня о нем хорошие сведения".

Меня заинтересовал этот список в руках Гучкова, - потом мне удалось узнать, что это такое было: так как сам он, конечно, не знал личного состава армии, то он предлагал тем, кого ему приходилось видеть и кому, вероятно, он доверял, давать свои заключения о тех генералах, кого кто знал, причем предлагалось только отметить против фамилии плюс или минус, а затем из сопоставления отметок нескольких лиц, получалось суждение о том или ином генерале.

Первые перемены в командном составе были решены в Ставке, а затем, по мере посещения каждого фронта, мы получали телеграммы о новых переменах, решенных Гучковым с Главнокомандующим каждого фронта. Тут началось что то невероятное: пошли массовые отчисления от должностей и, соответственно с эптим, за-

[119]

мощения высших должностей и следующих за ними и т. д. - другими словами, пошла, в полном смысле этого слова, чехарда.

Если принять во внимание, что каждый Главнокомандующий возбуждал ходатайство о замещении открывающейся должности кандидатом по своему выбору, то можно себе представить, что это было.

Как мы все это не перепутали, я сам не понимаю, ибо постоянно случалось, что одного и того же генерала разные Главнокомандующие просили назначить на разные должности. Например, Е. К. Миллера просили к себе сразу три Главнокомандующих. У меня в Управлении все вопросы о назначении на командные должности были сосредоточены в делопроизводстве полковника Барсова, который вообще был слаб, а тут совершенно потерял голову от той массы перемен, которые начались. Мне пришлось поэтому всецело взять это делопроизводство в свои руки и думаю, что только благодаря моей тогда хорошей памяти и знания высшего командного состава, мы благополучно вышли из этой чехарды. Говоря "мы", я имею в виду мою канцелярию, но армия из всего этого вышла совсем не благополучно. Перемены были массовые, так что почти ни один начальник дивизии не остался на своем посту; весь командный состав армии был переменен, все переезжали с одной должности на другую или были выброшены по "непригодности", и все это незадолго до готовившегося большого весеннего наступления.

Помню, что, проезжая через Могилев с Юго-Западного фронта, Гучков телеграммой вызвал меня приехать с докладом к нему к приходу его поезда; проезжал он ночью; я приехал на вокзал, прошел в его вагон и застал его совсем больным, - не знаю, чем он страдал, но дышал тяжело. Я в общих чертах доложил ему о произведенных в командном составе переменах и был отпущен.

Вскоре после назначения М. В. Алексеева Верховным Главнокомандующим, пошли слухи о том, что Начальником Штаба не будет оставлен Клембовский, который, как занимавший место помощника Начальника

[120]

Штаба, мог, естественно, рассчитывать на это назначение.

Надо сказать, что Клембовский с самого прибытия своего в Ставку, усиленно заботился о своем престиже и хотел, по-видимому, все прибрать к рукам; но тут ему прежде всего пришлось столкнуться с А. С Лукомским, который был Генерал-Квартирмейстером и характер которого был далеко не податливым.

Клембовский потребовал, чтобы Лукомский все докладывал ему, дабы он был в курсе операций; Лукомский же решительно отказался, заявив, что он имеет право личного доклада Начальнику Штаба, от которого не откажется, докладывать же второй раз не имеет времени; готов, однако, присылать ему для просмотра все получаемые телеграммы.

Относительно меня Клембовский испросил у Алексеева, чтобы я докладывал только ему, что Алексеев одобрил.

Зная, что мои доклады вообще не интересуют Алексеева и что ввиду его болезни надо, конечно, как можно меньше утруждать его докладами, я не противоречил и с докладами к Алексееву ходить перестал. Однако у Клембовского все же и со мной выходили недоразумения, ибо часто Алексеев вызывал меня по телефону, прося ему доложить то или другое; я шел, конечно, прямо к Алексееву, давал требуемую справку и получал распоряжение к исполнению; если я не успевал или забывал зайти сейчас же к Клембовскому и доложить обо всем, он был недоволен и мне это высказывал.

Так было то недолгое время, что Клембовский был помощником Алексеева, как Начальника Штаба, так продолжалось и тогда, когда Алексеев был назначен Верховным Главнокомандующим, а Клембовскии исполнял должность Начальника Штаба.

Помещались они рядом, в здании, занятом Управлением Генерал-Квартирмейстера. Алексеев, к чести его, наотрез отказался переехать в помещение, которо занимал раньше Государь Император, и остался в тех же комнатах, которые занимал до этого. Клембовскому тут же устроили две комнаты.

Отчасти отношения, создавшиеся у него с Клем-

[121]

бовским отчасти полная невозможность совместной работы с Алексеевым, привели к тому, что Лукомский очень скоро после революции попросил отпустить его на фронт.

Будучи взят в Ставку генералом Гурко, временно заменявшим Алексеева во время его болезни, Лукомский очень быстро завел свои порядки, и рука его, рука не легкая, дала себя чувствовать всем в Управлении. В результате очень скоро работа там пошла совсем иначе: дружная, толковая, в полном контакте с другими Управлениями Ставки. Надо сказать правду, сначала офицеры кряхтели и бранились, но потом скоро поняли, что у них появился действительно настоящий Генерал-Квартирмейстер и оценили его.

Нечего и говорить, что при Гурко Лукомскому дана была должная самостоятельность, в какие-либо мелочи Гурко отнюдь не входил.

Но иначе пошло дело с возвращением М. В. Алексеева.

Когда прошли кошмарные дни революции и отречения Государя, когда здоровье Алексеева поправилось и он мог снова заняться всецело оперативными вопросами, он стал, как до своей болезни, сам писать всякие телеграммы и т. п.

Если это вполне соответствовало наличию такого Генерал-Квартирмейстера, каким был Пустовойтенко, то, конечно, этого не мог перенести Лукомский. У него с Алексеевым, по этому поводу, было одно объяснение, потом второе, в результате которого он просил предоставить ему корпус. Алексеев согласился.

Лукомский хотел получить корпус на Юго-Западной Фронте, где он отлично командовал 32-ой пехотной дивизией, участвовавшей в Брусиловском прорыве, но на Юго-Западном Фронте вакантного корпуса не было в тот день, когда он пришел ко мне с известием о своем уходе. Лукомский, хотевший как можно скорей уйти, решил тогда принять вакантный в то время 1-ый армейский корпус на Северном фронте. Назначение это состоялось очень скоро, и он уехал.

Как я говорил выше, офицеры его Управления успели оценить его и тепло простились с ним. Я был

[122]

очень огорчен отъездом Лукомского, - не говоря о том что у меня лично были с ним и раньше и во все время его пребывания в Ставке самые лучшие отношения, но и работа Дежурства с его Управлением шла очень хорошо, не так как раньше.

Тем временем пошли слухи о том, что Начальником Штаба будет назначен генерал Деникин. Алексеев, на вопросы по этому поводу говорил, что он ничего не знает, что не имеет в виду брать нового Начальника Штаба. Однако, в один из приездов в Ставку Военного Министра Гучкова, когда я приехал на вокзал, то к своему удивлению увидел в общем зале Деникина; "Ваше превосходительство, что Вы здесь делаете?" "Да вот, второй день сижу здесь. Гучков велел мне сюда приехать ко времени его приезда в Могилев, я здесь и сижу." "Отчего же Вы в город не приедете, в наше собрание, неужели так здесь и сидите?" "Да, положение мое такое двусмысленное, что мне пока в Штаб приезжать неудобно!"

Вскоре пришел поезд, приехал Гучков, переговорил с Алексеевым, и вопрос о назначении Деникина Начальником Штаба был решен в положительном смысле. Естественно, что тогда должен был решиться вопрос о Клембовском, который был поставлен в неприятное положение. Кажется, Гучков переговорил с ним и предложил ему армию, но Клембовский ответил, что он армией уже командовал до назначения в Ставку и принимать теперь опять армию считает для себя обидным и желал бы или быть назначенным Главнокомандующим каким либо фронтом или в Военный Совет.

На назначение Главнокомандующим фронтом Гучков не согласился и сказал, что он будет назначен членом Военного Совета.

В этот свой приезд Гучков был со своими двумя помощниками, генералом Филатьевым и генералом Новицким (Василием), и постоянно с ними в стороне шушукался, что производило пренеприятное впечатление. Если не ошибаюсь, это был приезд нескольких министров нового правительства в Ставку, когда они, один за другим, появлялись на площадке вагона и заявляли: "я

[123]

такой-то" и затем говорили разные громкие слова о свободе, новой жизни и т.д.

Помню прекрасно, что гораздо большее впечатление, чем они, на меня произвели матросы гвардейского экипажа, которые составляли охрану поезда. Алексеев, который приехал на вокзал встречать министров, что то им говорил приветственное, и вот тут то я обратил внимание на близко стоявшего от Алексеева и от меня красавца матроса, который буквально впился глазами в Алексеева; взгляд этот меня поразил, - в нем было что то безумно злобное, кровожадное, можно сказать сатанинское. Потом, когда они заслужили название "красы и гордости русской революции", я вспоминал этого матроса и его хищный взгляд, - от этого зверя действительно можно было ожидать всего решительно в смысле ярости, злобы, кровожадности.

В этот приезд Гучкова был решен вопрос и относительно меня.

Надо сказать, что еще раньше, в один из своих приездов, Гучков обратился к Алексееву с просьбой указать ему кого-нибудь для замещения должности Начальника Главного Штаба, так как там предстоит большая созидательная работа, теперешний же Начальник Штаба, Михневич, стар и с этим делом не справится.

М.В. Алексеев ответил, что для этой должности вполне готов генерал Кондзеровский, который долго был Дежурным Генералом Главного Штаба, а с начала войны состоит Дежурным Генералом в Ставке.

Разговор этот, переданный мне М.В. Алексеевым, происходил у нас в столовой за завтраком, и Алексеев тогда же указал на меня Гучкову; когда мы все вышли из за стола, мне сказали, что Гучков просит меня к себе в автомобиль; мы сели вдвоем в автомобиль и по дороге от столовой до Штаба он мне сказал, что просит меня принять назначение на должность Начальника Главного Штаба; я ему отвечал, что там теперь предстоит слишком трудная работа, что мне с ней не справится и т.д., на что Гучков сказал, что потому он меня и берет и т.п.; в конце концов разговор окончился тем, что я просил дать мне ри дня срока для ответа.

Когда я узнал, что Алексеев сам предложил Гуч-

[124]

кову взять меня и что таким образом мне нельзя рассчитывать на то, чтобы он по моей прсьбе заявил Гучкову, что оставление мною должности Дежурного Гене рала в Ставке крайне нежелательно, - я решил, что у меня нет никаких придирок, по которым я мог бы отказаться от предложенной мне должности я дал телеграмму о своем согласим принять назначение.

Прошло несколько дней, и Гучков как раз приехал с министрами на совещание в Ставку; тогда же приехал как раз Деникин, как я рассказывал выше.

Гучкова сопровождали Новицкий и Филатьев. Василий Новицкий был мой товарищ по академии, которую он кончил в нашем выпуске первым и действительно был очень способный офицер, но мне он никогда не нравился, а особенно я был даже настроен против него, когда он после Японской войны проявил себя с очень некрасивой стороны своим сотрудничеством в газете "Военный Голос", где он помещал крайне неподходящие для русского офицера статьи.

Вообще, это был человек определенно несоответствующих хорошему офицеру взглядов, вел знакомство с очень подозрительными в политическом отношении элементами и в связи со всем этим его служебное продвижение по Генеральному Штабу было задержано. На войне, как раз перед революцией, он, занимая должность не то начальника дивизии, не то командира бригады, был представлен к отчислению от должности по обвинению в том, что по его вине бывшие под его начальством части подверглись жестокой немецкой атаке с удушливыми газами, не будучи им своевременно уведены на наш берег реки.

Как бы то ни было, для него революция произошла как раз вовремя, и дело это было замято, ввиду назначения его помощником Военного Министра, должность, на которую он попал вероятно вследствие того, что его революционность была хорошо известна таким деятелям революции, как Гучков, вероятно лично его знавшим.

Другим помощником был Филатьев. До войны он служил в Канцелярии Военного Министерства, затем был помощником Главного Начальника Снабжений За-

[125]

падного Фронта, а потом, когда организовался военно-промышленный комитет, то он состоял в нем, если не ошибаюсь, представителем от военного ведомства, откуда и близость его к Гучкову.

С Филатьевым мы были до войны знакомы домами и нередко играли с ним в карты; особой симпатии я к нему не питал, но отношения у нас были всегда хорошие.

Вскоре после приезда Гучкова со своими помощниками мне доложили, что генерал Филатьев передал одному из моих офицеров написанную им записку с приказанием немедленно отправить ее телеграммой в Петербург Начальнику Главного Штаба; записка эта заключала приказание Военного Министра задержать объявление в приказе моего назначения Начальником Главного Штаба.

Это было утром. После того было заседание, причем между прочим обсуждался вопрос о необходимости сокращения штатов Штаба Верховного Главнокомандующего, который по общему мнению был страшно раздут. Рассматривались эти штаты в большом заседании в гостинице "Бристоль", при участии нескольких министров и старших представителей всех управлений Штаба. Когда, после рассмотрения штатов Инспекторов Артиллерии и Инженерных войск, оказалось, что штаты этих управлений не только не будут сокращены, но даже будут расширены, - я не выдержал и громко заметил, что в результате выходит, что штаты Ставки вместо сокращения, наоборот, - расширяются; это мое замечание произвело, кажется, не особенно приятное впечатление на новых вершителей всех судеб и его замяли. Заседание кончилось, а мне никто ни слова не говорил.

Наконец, после обеда, когда Гучков уже ушел в отведенный ему в гостинице "Бристоль" номер, я поймал одного из его помощников, кажется Новицкого, и попросил его немедленно доложить Гучкову, что я прошу его со мной объясниться что я знаю что мое назначение задержано, что я этого назначения не просил, а

[126]

он сам на нем настаивал, но что теперь я, во всяком случае, хотел бы знать, в чем дело.

Новицкий очень скоро вернулся и сказал, что Гучков просит меня к себе.

Я вошел к нему в номер, и здесь в присутствии обоих помощников состоялось объяснение.

Гучков сказал мне, что мое назначение Начальником Главного Штаба состояться не может; на мое замечание, что я этого назначения и не хотел, но что теперь желал бы знать причины, по которым оно не может состояться, Гучков мне заявил, что своим отношением к армии я восстановил всех против себя.

Чего, чего, но этого я не ожидал и взволнованно воскликнул: "Это ложь, в армии меня давно и хорошо знают, и я совершенно спокоен за отношение армии ко мне, - это не то!".

Затем я повторил, что всю войну оставался на той же должности, ни к каким повышениям не стремился и буду рад на этой своей должности и остаться.

"Нет", сказал Гучков, "я Вас на этой должности оставить не могу, - Вы будете назначены в Военный Совет". "Что же это, почетная ссылка в архив? В 48 лет в Военный Совет это очень лестно, там таких молодых наверно никогда еще не было". "Мы будем пользоваться Вашим опытом и используем Вас там".

"Это слова, я это прекрасно понимаю. Во всяком случае, так как я за всю войну не пользовался ни одним днем отпуска, то я буду просить дать мне, по сдаче должности, двухмесячный отпуск."

"Пожалуйста, конечно, пожалуйста, я никаких препятствий к этому не вижу". Тем разговор и кончился.

На другой день я доложил о своем разговоре как своему новому начальнику, генералу Деникину, так и генералу Алексееву. Не знаю, говорил ли с Гучковым обо мне Алексеев, думаю, что нет, но Деникин в тот же день, во время заседания, передал Гучкову записку, в которой он писал, что никого другого на должности Дежурного Генерала иметь не хотел бы, кроме меня. На это Гучков ответил, что это невозможно.

Сначала предполагалось назначить Начальником Главного Штаба В. Н. Минута, а Дежурным Генералом

[127]

в Ставку А. П. Архангельского, но потом сделали наоборот: Архангельский был назначен Начальником Главного Штаба, а Минут на мое место в Ставку. Приезд Минута затянулся, и мне пришлось остаться в Ставке до 24-го мая, когда я сдал должность и выехал с семьей на Кавказ.

За это время революционное насторение армии вело ее гигантскими шагами к полному разложению. Ставка, конечно, тоже постепенно шла в том же направлении, но все же, до последнего дня моего там пребывания, порядок и дисциплина в Ставке еще поддерживались.

За это время революционное настроение армий ве-вольно интересных эпизодов, которые я хочу записать. Когда вместо Гучкова Военным Министром сделался Керенский, Алексеев мне сказал, что для моего собственного спокойствия мне следовало бы получить от него лично подтверждение разрешения мне отпуска. Поэтому, в первый же приезд Керенского в роли Военного Министра в Могилев, Алексеев, едучи на вокзал, взял меня с собой.

Сначала он прошел в вагон-салон Керенского сам, оставался там очень недолго и затем, выйдя из вагона, позвал меня и представил меня Керенскому; тот поздоровался и, когда я ему сказал, что хотел бы получить от него подтверждение разрешения моего отпуска, то он спросил: "Вы куда хотите ехать, на Кавказ?" "Да, хочу проехать на Кавказ, в Ессентуки, там воды, которые очень хороши для моей печени". "Ну теперь, после принятых нами мер, порядок на железных дорогах восстановился, и вы проедете вполне благополучно". "Если, г. Министр, вы посмотрите в это окно на поезд, только что пришедший с юга, то, я думаю вы будете другого мнения по этому вопросу".

Керенский высунулся в открытое окно, посмотрел, несколько изменился в лице и затем тотчас же меня отпустил.

Можно, собственно, и не пояснять, что он увидел в окно -- это была обычная тогда картина; поезд был облеплен "товарищами", точно мухами, они были и на крышах и на подножках, лезли в окна и вылезали из

[128]

окон; картина эта поневоле заставила г. Керенского сбавить свой тон и прикусить язычек. Это была моя единственная встреча с Керенским.

День моего отъезда из Ставки совпал с приездом туда нового Верховного Главнокомандующего, генерала Брусилова. Он приезжал утром, я уезжал днем.

Так как я уже никакой должности в Ставке не занимал, то и не поехал встречать его на вокзал. Встреча была вполне официальная, с почетным караулом от Георгиевского батальона. Все старшие чины, конечно, были на встрече.

И вот, прямо с вокзала, все более мне близкие, а именно адмирал Русин, генерал Минут, Петрово-Соловово, еще кто-то, приехали ко мне в полном ужасе.

Оказывается, новый Верховный не обратил никакого внимания на стоявших на фланге генералов, никому не подал руки, но, когда к нему с рапортом, держа ружье на караул, подошли назначенные от караула в ординарцы и на посылки, то, приняв их рапорт, он каждому протянул руку; те были в полном замешательстве, не зная, как поступить и что делать с винтовкой.

Конечно, на всех это произвело ошеломляющее впечатление.

Я был счастлив, что мне не пришлось ни одного дня служить с таким Верховным.

[129]