В очень скором времени после прибытия Государя в Ставку мне пришлось экстренно выехать в Петербург. Мой старший сын, молодой офицер Лейб-Гвардии Егерского полка, был на фронте. В августе вся гвардия была перекинута с Юго-Западного фронта на Северо-Западный и вела упорные бои с немцами на Виленском направлении.

Я ежедневно, со страхом ожидал известий и в последних числах августа получил телеграмму, что сын легко ранен в ногу и с санитарным поездом направлен в Москву.

Я тотчас же испросил разрешение М. В. Алексеева на небольшой отпуск, чтобы перехватить сына в пути и отвезти его в Петербург.

Мне дали вагон, и я отправился на север. В Витебске удалось перехватить санитарный поезд, в котором везли сына; мне разрешили взять его в мой вагон, и я доставил его в Петербург, где его поместили в Благовещенский лазарет Конного полка.

Рана оказалась не только не легкой, но даже исключительно тяжелой: пуля, на близком расстоянии, пробила ногу навылет, немного ниже колена и, хотя не раздробила кости, отбив только небольшой ее осколок, но зато перебила главную вену.

Старший врач лазарета, известный хирург Р. Р. Вреден, родной брат нашего начальника автомобильной команды, решил сделать все возможное, чтобы спасти ногу и жизнь юноши.

Пришлось сделать тяжелую операцию, которая, кажется, на медицинском языке называется операцией аневризма. После нее сын был несколько дней между

[81]

жизнью и смертью; температура была страшно высока временами же сразу спадала и затем вновь быстро поднималась; нога почернела, и налицо были все признаки заражения крови.

Однако, после тяжелой и упорной борьбы, Вредену удалось побороть недуг, не ампутируя ноги.

Все это происходило уже после моего отъезда из Петербурга, и все сведения я ежедневно имел от жены, которая в самые тяжелые дни не отходила от сына ни днем, ни ночью.

Я был в отсутствии всего несколько дней. По моем возвращении я тотчас же был приглашен к Высочайшему обеду. Здороваясь со много, Его Величество спросил меня: "У Вас ранен сын?", "Так точно, Ваше Величество, в ногу навылет". Государь спросил раздроблена ли кость, куда сын помещен, а уже за столом стал вновь расспрашивать меня о сыне, какого он полка, давно ли произведен в офицеры, откуда.

Узнав, что сын мой был фельдфебелем Пажеского корпуса, Государь удивился, что не помнит его, и стал вспоминать последних фельдфебелей, которых всех хорошо знал. Я тогда пояснил Его Величеству, что сын мой был первого ускоренного выпуска, производства октября 1914 года, поэтому фельдфебелем он фактически был всего два месяца и, в такое время, когда не было приемов, так что, вероятно, Государь видел его всего один раз, при производстве в офицеры.

После обеда, прощаясь со много, Государь пожелал моему сыну скорейшего выздоровления и сказал, что будет меня спрашивать о состоянии его здоровья.

Все это было так сердечно, в словах Государя было столько доброты и участия, что я был тронут до глу-бины души. Самый близкий человек не проявил бы больше участия, чем проявил в отношении меня Государь Император. Мало того, почти каждый раз, что он меня видел после этого, Государь спрашивал о сыне, и когда ему было очень плохо, то, видя как я беспокоюсь, Его Величество меня успокаивал и обнадеживал, причем в глазах его всегда светилась бесконечная доброта и ничего напускного, никакой рисовки.

[82]

Как сейчас вижу эти глаза Государя, добрые, ласковые...

Сентябрь 1915-го года был очень тревожный на фронте. Немцы произвели известный Молодечненский прорыв, куда ими была брошена конница. Ликвидировать этот прорыв было не так легко.

На всякий случай генералом Алексеевым были приняты меры к тому, чтобы перевести Ставку еще более вглубь страны. После осмотра Калуги, Вязьмы и еще какого-то города, выбор остановился на Калуге.

Однако ни малейшего изменения в обиходе жизни самого Верховного Главнокомандующего не произошло: как всегда, в определенный час Государь отправлялся на доклад Начальника Штаба, как всегда ездил на свои обычные прогулки. То же спокойствие, то же ко всем внимание, простота в обращении, никакой нервности, никакого волнения. Это, конечно, не могло не влиять и на работу Штаба.

Прорыв удалось ликвидировать и необходимость переезда Ставки в Калугу миновала.

Очень скоро после принятия Его Величеством Верховного Командования Армиями в Штабе были произведены некоторые перемены.

В Барановичах никакой пехотной части при Ставке не было; для службы охраны прикомандировывался лишь один кавалерийский полк; ближнюю охрану нес Гвардейский жандармский эскадрон.

Теперь признано было необходимым иметь небольшую пехотную часть. Для этого учреждена была новая часть под названием "Георгиевский батальон". Для его сформирования вызваны были от всех частей армии по определенному числу наиболее достойных, бывших раненых, георгиевских кавалеров солдат. Таким же порядком, по выбору Главнокомандующих и командующих армиями, назначено было в этот батальон необходимое количество штаб- и обер-офицеров. Командиром батальона был назначен тяжело раненный полковник Пожарский, тоже Георгиевский кавалер. От этого батальона ежедневно выставлялся офицерский караул, выставлявший необходимое число постов кругом дома, где жил Государь, и вокруг сада, окружающе-

[83]

го дом. В общем порядке этот батальон был подчинен мне.

Затем, в составе Штаба были учреждены новые должности: Генерал-Инспектора Артиллерии при Верховном Главнокомандующем, на которую был назначен Великий Князь Сергей Михайлович, и Начальника Морского Штаба при Верховном Главнокомандующем, с назначением на эту должность адмирала А. И. Русина. Великий Князь Сергей Михайлович, который в начале войны был очень тяжело болен, да и теперь еще не совсем оправился, приехал сейчас же в Ставку с двумя адъютантами и поселился в небольшом деревянном особняке, окруженном садиком, на уединенной улице города, в некотором отдалении от Ставки. Был выработан штат Управления, вызваны офицеры, и все артиллерийские вопросы были мною туда переданы. Хотя в то время в артиллерийских и ружейных патронах еще был значительный недостаток, но самое острое время кризиса миновало и, благодаря мерам, принятым Военным Министром Поливановым, этот вопрос понемногу налаживался.

Было поэтому немного обидно передавать теперь этот вопрос, который успел причинить столько волнений, беспокойств и огорчений.

С самого начала проявились некоторые трения и взаимные неудовольствия между причастными к этому делу моими офицерами и чинами нового артиллерийского Управления. Великий Князь очень недолюбливал офицеров Генерального Штаба, и мне пришлось несколько раз видеть Его Высочество, чтобы улаживать недоразумения.

Великого Князя я знал уже в течение нескольких лет по Высшей Аттестационной Комиссии, которой он был членом, а я докладчиком.

Когда, за несколько лет до войны, признано было необходимый по решению комиссии генерала Забели на, сосредоточить в Главном Штабе назначения на должности по всем родам войск, Великий Князь, быв ший тогда Генерал-Инспектором Артиллерии, просил Начальника Генерального Штаба, чтобы предварительно ка ких бы то ни было назначений, вместо письменных сно

[84]

шений с его Управлением, кто-либо из чинов Главного Штаба, ведавших этими назначениями, осведомлял лично Его Высочество с предположениями, дабы Великий Князь, великолепно знавший личный состав артиллерии, мог высказать свое мнение.

Должен сказать, что мне совсем не улыбалось тогда это сосредоточение в моих руках, кроме пехотных и кавалерийских, еще и назначений по артиллерии и всем инженерным и техническим войскам.

Но, видимо, генерал Забелин имел определенные указания свыше, и это состоялось.

Я доложил Начальнику Штаба, что с удовольствием буду лично бывать с докладом по артиллерийским назначениям у Великого Князя и таким образом началось мое более близкое знакомство с Его Высочеством. Доклады эти происходили в кабинете Великого Князя, во дворце на Миллионной улице; присутствовал на них всегда помощник Начальника Главного Артиллерийского Управления генерал Лехович.

Вскоре я очень полюбил эти доклады и с большим удовольствием ходил на Миллионную.

Великий Князь был известен своим очень острым и подчас злым язычком; действительно, иногда попадало, что называется "всем сестрам по серьгам", в том числе и моему высшему начальству, но так тонко, с таким злым юмором, что нельзя было не восхищаться.

Кроме живого, острого ума, Великий Князь обладал великолепной памятью, знал отлично не только личный состав артиллерии, но и весь высший командный состав армии, высказывая о каждом поразительно верное суждение. В результате этих моих докладов, установилось очень хорошее отношение ко мне Великого Князя, и это отношение нисколько не изменилось и в Ставке.

А. И. Русин, с самого начала своей службы в Ставке, поставил себя очень хорошо; держал он себя очень скромно, сумел, однако, очень скоро объединить в своих руках морское командование, что было, конечно, необходимо. У нас с ним вскоре установились очень хорошие отношения. С самого начала моей совместной службы с М.В.

[85]

Алексеевым, я не мог не заметить, что он сравнительно мало интересуется вопросами, проходящими через мое Управление.

Он выслушивал довольно внимательно мои доклады, но относился к ним скорее индифферентно. Это было вполне понятно, ибо все свое внимание М. В. Алексеев обращал на операционную часть. Но здесь уж он впадал в другую крайность: вследствие ли полной непригодности Пустовойтенко или же вследствие свойства своего характера, но ген. Алексеев вел лично всю главную работу Генерал-Квартирмейстерства. Дело это он поставил так, что писал собственноручно все оперативные телеграммы.

Мне постоянно приходилось заставать его за тем, что, сняв очки с одного уха и наклонившись совсем близко левым глазом к бумаге, он писал своим мелким, "бисерным", четким и ровным почерком длиннейшие телеграммы, которые затем приказывал передать Генерал-Квартирмейстеру. Я думаю, он потому и держал на должности Генерал-Квартирмейстера генерала Пустовойтенко, что тот не высказывал никакого протеста против такого его обезличения, - всякий другой едва ли согласился бы играть такую жалкую роль.

Мне не была ясна роль при Алексееве Борисова. Иногда, отыскивая по поручению Михаила Васильевича какой нибудь свой доклад или бумагу в папках, лежавших на его столе, мне случалось наталкиваться на какие-то записки Борисова, по-видимому переданные им Михаилу Васильевичу. Думаю, что некоторые из них подолгу лежали в этих папках без всякого результата, а были ли такие, которые получали какое-нибудь движение, - не знаю. Все это были записки по оперативной части.

Но вот, однажды, когда я докладывал ему какой то организационный вопрос, Михаил Васильевич велел мне оставить этот доклад у него, сказав, что он хочет предварительно показать его Борисову.

Я несколько удивился. Затем, при другом таком же докладе, Михаил Васильевич сказал, что он хотел бы вообще привлечь к организационным вопросам Борисова, у которого нет почти никакой работы и который в

[86]

организационных вопросах довольно силен Было бы поэтому желательно, чтобы я подумал, как это сделать

Это уже мне было совсем неприятно.

Я, однако, смолчал, сказав только "слушаюсь!" Я был в полном недоумении, что, собственно, хочет Алексеев и как мне из этого положения выйти.

Но вот, через день или два после этого, ко мне пришел Генерального Штаба полковник Носков, который, попросив моего разрешения быть откровенным, стал мне говорить о том, какое собственно участие Борисов хотел бы иметь в организационных вопросах.

Оказалось, что ему было бы желательно, чтобы мой штаб-офицер, ведавший этими вопросами, держал бы его в курсе всех этих вопросов и получал бы по ним от него, Борисова, указания, в соответствии с коими заготовлялись бы бумаги или доклады, которые шли бы на подпись ко мне.

Выслушав спокойно полковника Носкова, я лишь уточнил им изложенное: "Значит, собственно говоря, полковник Моторный, ведающий этими делами, будет делать доклады генералу Борисову. Ну, а мне он тоже будет докладывать, или нет?" "Нет, зачем же второй раз докладывать". "Выходит, следовательно, что я должен буду подписывать, как автомат, все то, что генерал Борисов признает нужным. Нет, уж извините, я на такую роль никогда не соглашусь. Если признается желательным передать эти вопросы генералу Борисову, то пусть он за них и несет всю ответственность, пусть все сам и подписывает. А чтобы это узаконить, мы проведем соответствующий штат". И тут же, вызвав полковника Моторного и объяснив ему в чем дело, я приказал ему составить проэкт приказа Верховного о передаче некоторых организационных вопросов генералу для поручений при Начальнике Штаба, в ведение которого для этого передается штаб-офицер Генерального Штаба, обер-офицер и два писаря.

Я был возмущен таким предложением до нельзя. Не зная, было ли это сделано с ведома М. В. Алексеева или нет, я на другой день понес все к Мих. Вас. и, не говоря ничс-го о визите Носкова, очень спокойно изложил проэкт официальной передачи этих вопросов генерал

[87]

Борисову. Михаил Васильевич велел оставить весь до клад об этом у него. Никакого движения он так и не по лучил.

Борисову, конечно, совсем не улыбался мой проэкт, да и генерал Алексеев не нашел, видимо, удобным его осуществление. С тех пор никаких больше разговоров об участии Борисова в организационных вопросах уже не было.

[88]