Вскоре после нашего водворения в Барановичи начались беспокойные дни. Началось с того, что однажды ночью Янушкевич вызвал к себе Ронжина, который через некоторое время дал по телефону распоряжение о вызове паровоза и об отцеплении его вагона. Ему приходилось немедленно ехать. Меня разбудили, пришлось наскоро одеться, забрать все свои вещи и перейти в вагон 1-го класса, где предназначенное мне купэ оставалось на всякий случай свободным.

Вернувшийся перед самым своим отъездом Рон-жин наскоро рассказал, что едет на Юго-Западный фронт ввиду происшедших там непорядков по железнодорожной части. Где то, кажется в Люблине, образовалась по железнодорожному выражению "пробка", т. е. вследствие слишком большого наплыва поездов и невозможности или неумения их после разгрузки своевременно убрать, все пути оказались настолько занятыми поездными составами, что и конечная станция и ближайшие к ней не могли больше принимать поездов и произошла остановка движения, тогда как необходимо было возможно скорее продвинуть поезда с направленными туда войсками. Вот эту "пробку" и отправлен был раскупорить С. А. Ронжин.

Через день он вернулся и я снова водворился в его вагон.

Но вскоре такая ночная тревога с моим поспешным изъятием из вагона повторилась вновь, и я решил, что приятного в этом мало и что лучше оставаться самостоятельным, если это будет часто повторяться.

[35]

Первое наше наступление на Юго-Западном фронте было неудачное.

Штаб Юго-Западного фронта был тогда в Ровно. Ночью Великий Князь, всем составом своего поезда, отправился туда. Когда он вернулся, Янушкевич тотчас вызвал меня и объявил, что Верхопным Главнокомандующим сменены Командующий 4-ой армией генерал Барон Зальца, командир 16-гo корпуса генерал Гейсман и начальник 3-ей гренадерской дивизии генерал Добрышин. Командующим 4-ой армией был назначен генерал Эверт, который должен был командовать сибирскими стрелками по их прибытии на фронт и, следовательно, был пока не у дел. Таким образом это назначение было вполне естественное и удачное.

Что касается командира корпуса, то им указано было назначить генерала Клембовского, который только перед самой войной был назначен начальником дивизии. На мой вопрос, отличился ли он особенно в бою, что его так выдвигают по сравнению с другими, Янушкевич рассказал, что Великий Князь спросил Н. И. Иванова, кого он считал бы соответствующим для принятия корпуса в теперешних трудных условиях, и И. И. ответил, что безусловно поручиться он может только за Клембовского. Великий Князь указал сделать нсмед' ленно соответствующие представления, а Клембовскому тотчac же вступить в командование корпусом. Я счел своим долгом указать Янушкевичу, что едва ли было справедливо обойти этим назначением многих старших генералов своего фронта, из которых есть безусловно выдающиеся, как например, генерал Рагоза. Поэтому я просил, чтобы впредь, в случае выезда Великого Князя или другой фронт, Янушкевич брал бы меня с собой, чтобы я мог всегда дать необходимую справку в случае замены каких нибудь начальников.

Вскоре Великому Князю пришлось ехать на Северо-Западный фронт. Погибла армия генерала Самсонова и Восточной Пруссии. Это был страшный и притом неожиданный удар. В этот день, ничего еще не подозревая, я пришел утром к Н.Н. Янушкевичу с обычным докладом и застал его в страшно угнетенном настроении.

[36]

Он спросил меня, какого я мнения о генерале Сам-сонове. Я отозвался с самой лучшей стороны.

"Ну вот", сказал Янушкевич, "и я был такого же мнения, а он погубил почти всю свою армию" и рассказал мне те сведения, которые были получены в то утро с Северо-Западного фронта.

Это была настоящая катастрофа.

Чтобы лично все выяснить более подробно, Великий Князь немедленно поехал к генералу Жилинскому в Белосток. Меня Янушкевич взял с собой; ночевал я в свитском вагоне.

Поездка была очень неприятная, настроение как Великого Князя, так и всех окружающих его, было ужасно подавленное. Приехали к небольшой платформе не доезжая Белостока, где Великого Князя встретил генерал Жилинский, сейчас же вошедший в вагон Верховного.

Это свидание производило такое впечатление точно мы находились около покойника: говорили все как-то вполголоса, Тут был и отчисленный от командования 1-ым армейским корпусом генерал Артамонов, который хотел, кажется, сделать что то очень трагическое, но Великий Князь не пожелал его видеть; его взял вышедший на платформу отец Георгий и увел в сторону; видно было, что Артамонов снял фуражку, крестился, что то горячо говорил, в чем то убеждал.

Разговор Великого Князя с Жилинским продолжался час или полтора и, когда Жилинский вышел, был тотчас дан приказ ехать обратно.

По Высочайшему повелению было назначено чрезвычайное расследование всей этой катастрофы. Возложено оно было на генерал-адъютанта Пантелеева; при нем состоял мой бывший подчиненный, военный юрист Бонч-Осмоловский, и еще два офицера. Они приезжали и в Ставку, просматривали все сношения Ставки с Северо-Западным фронтом, снимали подробные показания со всех причастных к этому несчастному делу лиц.

В результате это расследование вылилось в обширный доклад, но никаких определенных результатов не дало; не в характере генерала Пантелеева было выне-

[37]

сти кому-нибудь определенное обвинение. Все было, что называется, смазано. Я видел этот доклад и читал заключение: вот уже, кажется, будет такой-то генерал безусловно являться виноватым - смотришь, под конец помещена какая-то фраза, что мол всетаки нельзя считать все вполне ясным, а потому такого-то вполне виновным...

Как бы то ни было, но Артамонов, отчисленный было в резерв, вскоре был, по просьбе генерал-адъютанта Иванова, прикомандирован к штабу Юго-Западного фронта и по взятии Перемышля назначен его комендантом; однако и здесь нафокусничал и был тоже отчислен.

Надо сознаться, что большое наше несчастье заключалось в том, что в таких случаях никогда не говорили правды, за что именно отчисляли от должности; все скрывали.

Какой нибудь начальник проявит безусловную трусость, его своей властью отчислит от должности старший начальник, но в донесении об этом ничего определенного об истинных причинах отчисления не напишет, а, что называется, смажет и, как ни допытывайся, как ни запрашивай, ничего не добиться.

А тем временем отчисленный начинает жаловаться на несправедливость, доказывает полную свою невинность, подает письменные жалобы, их посылают на заключение; и все таки определенного ответа не получить.

Чаще всего давался ответ, что не встречается препятствий к предоставлению соответственного назначения, но на другом фронте.

Нередко такие генералы получали вновь назначения и очень часто их вновь отчисляли вскоре, а впоследствии мне приходилось нередко выслушивать - "как это можно было такому-то дать опять назначение, ведь он так позорно вел себя там-то".

"А Вы об этом так и доносили?" "Ну что же доносить, это и так известно".

Вот в этом замалчивании крылось большое зло; были даже случаи, когда начальник в пьяном виде не-

[38]

лепо вел войска на заведомо напрасные потери, и опять таки он только отчислялся и больше ничего.

С другой стороны, отчислялось настолько сравнительно большое число начальников разных степеней, что невольно, в виду отсутствия определенных причин отчисления, закрадывалось сомнение в справедливости их. Вообще много было лжи и замалчивания, - в этом надо признаться.

[39]