Ко времени начала европейской войны я уже шестой год занимал должность Дежурного Генерала Главного Штаба. Так как название это может дать превратное понятие о моих обязанностях, то считаю необходимым пояснить, что Дежурный Генерал ведал всем личным составом армии. Таким образом в моем ведении были сосредоточены: производство во все чины, назначения на должности, награды, переводы, ведение списков обо всех офицерах, и, наконец, выпуск Высочайших приказов. Кроме того, по своей должности, я состоял докладчиком и делопроизводителем Высшей Аттестационной Комиссии.

Дело было очень большое и ответственное, работы было масса, но я его любил, отдавался ему всей душой.

Я был еще не стар (к началу войны мне было 45 лет) и справлялся со своим делом, могу сказать со спокойной совестью, хорошо.

Только повторявшиеся иногда припадки болезни печени, требовали от времени до времени лечения на водах. В 1914 году я, с разрешения Военного Министра, 10 июля со всей своей семьей отправился на Кавказ, в Ессентуки.

Уже выехав из Петербурга (поезд отходил рано утром), я прочел газеты и увидел, что сербско-австрийский конфликт осложняется: был объявлен австрийский ультиматум.

Сам я всегда плохо следил за политикой, но как же Начальник Главного Штаба и Военный Министр могли отпустить меня?

[7]

Из Харькова я послал телеграмму с запросом не следует ли мне вернуться. Приехав в Ессентуки я узнал, что офицеры, по вызову своих частей, спешно разъезжаются.

С большим трудом удалось достать билеты для себя и для семьи и со следующим прямым курьерским поездом вернуться в Петербург.

В отсутствии я был всего шесть дней, но уже шла мобилизация.

От встретившего меня моего помощника, генерала Архангельского, я узнал, что назначаюсь Дежурным Генералом при Верховном Главнокомандующем, а что Начальником Штаба будет генерал Янушкевич.

На другое утро, явившись Начальнику Главного Штаба по случаю приезда, я отправился к своему новому начальнику, Н. Н. Янушкевичу, которого я знал хорошо; он окончил Академию Генерального Штаба позже меня, но, как артиллерист, был немного старше меня по службе и был только что произведен в генерал-лейтенанты. Мы были знакомы домами и лично у меня отношение к Н. Н. было самое лучшее, дружеское. Он отвечал всегда тем же.

От Н. Н. я узнал, что мое назначение было предрешено давно, по мобилизационному плану, согласно которому были заранее намечены поименно главнокомандующие фронтами и командующие армиями.

Это было для меня новостью, совершенно непонятной; меня, всегда настолько умевшего хранить секреты, что Военный Министр называл меня самым секретным человеком, не сочли нужным поставить заранее в известность о моем предназначении. Из-за этого я совершенно не был знаком с предстоящей мне работой, Еще предшествовавшей зимой мне было предложено сделать выбор нескольких чинов из моего отдела в Штаб Верховного; помню, я отнесся к этому вопросу серьезно, но, совсем не имея в виду выбор сотрудников себе, преследовал главным образом цель - не ослабить работу Главного Штаба.

Как бы то ни было, пришлось заняться изучением того, чем предстояло заниматься на новой должности. Пришлось сразу же прийти в отчаяние: по штату со

[8]

став Управления Дежурного Генерала был совершенно ничтожный: один штаб-офицер по хозяйственной части, назначенный из Интендантства, и два штаб-офицера по инспекторской части, взятые из моего отдела. Ни одного офицера Генерального Штаба не полагалось, между тем, как на Управление Дежурного Генерала возлагалось ведение всех штатных изменений в армии, как в войсках всех родов оружия, так и во всех войсковых управлениях и учреждениях, словом - все организационные вопросы. Кроме того, учет технических средств, артиллерийских запасов и т. д., словом - масса вопросов, ничего общего не имевших с моей деятельностью в Главном Штабе и мне совсем мало знакомых.

Произошло это потому, что при рассмотрении штатов полевых штабов старались елико возможно их сократить, дабы не повторилась история Японской войны с колоссальным штабом Главнокомандующего.

Здесь, однако, перестарались.

Отправился я к исполнявшему, за предстоящим уходом Н. Н. Янушкевича, обязанности Начальника Генерального Штаба М. А. Беляеву.

Тот сейчас же вошел в мое положение и выделил из Управления по устройству и службе войск трех офицеров Генерального штаба, а четвертого я получил из Управления Генерал-Квартирмейстера Генерального Штаба. Таким образом, как только была объявлена война, пришлось еще в Петербурге выпустить приказ Верховного Главнокомандующего об увеличении штата моего Управления.

Отъезд Штаба из Петербурга в место, избранное для Ставки и хранившееся в секрете, назначен был на 31-ое июля. Оставшиеся до отъезда дни были посвящены сборам в поход. Как я теперь вспоминаю, все эти сборы были прямо комичны. Началось с того, что в Офицерской Кавалерийской Школе мною был куплен конь "Дум-Дум", красавец с виду, которого мне посоветовал взять сам Начальник Школы, лично хорошо меня знавший. Надо сознаться, что в то недолгое время, которое я провел в строевых штабах до поступления в Главный Штаб, а именно 41/2 года, я мало ездил верхом, ибо 21/2 года служил в Финляндии, где ездил верхом только

[9]

на небольших маневрах и притом на лошадях Финляндского драгунского полка, т. е. на финках, и на уздечке. Последние два года в Петербургском округе, правда пришлось ездить несколько больше, но все же хорошим ездоком и знатоком лошадей назвать себя я никак не могу.

Ну, а поступив в 1899 году в Главный Штаб, я садился на коня только на больших Курских маневрах.

Нет ничего мудреного, что хваленый красавец конь оказался совсем старым, очень пугливым, горячим и совершенно непригодным для езды в поле. Но, как вскоре выяснилось, конь мне был совершенно и не нужен, так что я заявил своим офицерам, что сяду на своего "Дум-Дума" только тогда, когда мы будем торжественно въезжать в Берлин... и, действительно, за все три года я на него ни разу не сел, а под конец он так состарился, что после моего отъезда из Ставки, его с трудом продали в Могилеве за бесценок.

Заведено было, конечно, седло и все принадлежности, куплен револьвер, бинокль, сумка для карт и пр. все так и осталось неиспользованным, а зато когда мне пришлось в первый раз поехать на автомобиле в армию, то мои офицеры заставили меня взять теплые перчатки и полушубок у одного из них, доказывая, что в шинели я замерзну.

Пришлось послушаться и вместе с тем спешно заказать себе полушубок. Все это показывает, насколько мало мы имели представления о том, что, собственно, нам понадобится.

Итак, время проходило в покупках и приготовлениях к отъезду.

Работы почти никакой не было, ибо вся работа по Главному Штабу велась уже заменившим меня генералом Архангельским, а по новой должности работы было очень немного.

К Н.Н. Янушкевичу я заходил все же каждый день. Он рассказывал мне, что вопрос о том, кто будет Верховным Главнокомандующим решен был не сразу, ибо Государь император сам хотел стать во главе армий, но министры упросили Его Величество не оставлять управления государством.

[10]

Тогда, после некоторого колебания, был назначен Великий Князь Николай Николаевич, причем Государь Император выразил пожелание, чтобы никаких изменений в замещении высших должностей Штаба Великий Князь не делал. Несмотря на то, что Его Высочество совершенно не знал Н. Н. Янушкевича, он беспрекословно покорился воле Его Величества и оставил его своей правой рукой, равно как и всех его помощников. Единственным лицом, назначенным по выбору Великого Князя был Комендант Штаба, бывший командир Гвардейского жандармского эскадрона, Г. М. Саханский.

До выезда нашего в Ставку, Янушкевич несколько раз ездил в имение Великого Князя, Знаменское. Всем же остальным было указано, что Великий Князь познакомится с чинами Штаба по приезде в Ставку.

Н. Н. Янушкевич рассказал мне также, что после принятого решения и отданного распоряжения начать общую мобилизацию армии, Государь Император, под влиянием полученной от Императора Вильгельма успокаивающего свойства телеграммы, отдал распоряжение (кажется, лично Н. Н. Янушкевичу, по телефону) приостановить общую мобилизацию, заменив ее частичной мобилизацией для войны против Австро-Венгрии.

Произошло это вечером, и высшим военным начальникам, т. е. Янушкевичу и Военному Министру, предстояло крайне важное решение: привести в исполнение Высочайшее повеление значило испортить все дело мобилизации и тогда, в случае нового решения все таки возобновить ее, это оказалось бы крайне трудным и внесло бы в это сложное дело страшную путаницу; с другой стороны, можно было повременить с приведением в исполнение повеления Его Величества хотя бы до утра, до личного доклада, - но это явилось бы уже неисполнением Высочайшей воли. После совещания с Министром иностранных дел Сазоновым, решено было ничего не приостанавливать до утра. На следующее утро Государь Император окончательно повелел производить общую мобилизацию всей армии.

Все это время настроение в столице было крайне

[11]

приподнятое и высоко-патриотическое. Не говоря уже о том что творилось перед дворцом в день объявления войны когда народ стал на колени перед появившимся на балконе Государем, но каждый день и по несколько раз в день ко дворцу собирались громадные толпы с хоругвями, царскими портретами и пением "Боже Царя Храни". Окна нашей квартиры выходили на Большую Морскую, около Арки Дворцовой площади, и все эти манифестации происходили на наших глазах.

Между тем мобилизация шла. В тот день, когда по военно-конской повинности должны были быть приведены лошади и из них выбраны обозные лошади в Штаб Верховного Главнокомандующего, я поехал на плац Первого Кадетского Корпуса, куда была приведена масса лошадей; каких только дивных коней там не было. Особенно поразили меня колоссальные исполины пивоваренного завода Дурдина. Выбор был широкий и, конечно, лошади были выбраны одна другой лучше, сильнее и красивее.

Потом некоторые оказались даже непригодными для слишком легкой работы в Штабе - они играли так, что разносили все кругом.

Затем пришлось озаботиться и вопросом питания офицерских чинов Штаба. Я выбрал назначенного комендантским адъютантом штабс-капитана Зверева заведующим столовой; он переговорил с хозяином луч-ших вагон-ресторанов, татарином К., и условился, что-бы один вагон с полным комплектом необходимой прислуги и с полным инвентарем пошел бы с нашим поези остался бы при Штабе для нашего дальнейшего питания.

Наконец, последний вопрос, который надо было выполнить, это составить полный список всего личного состава Штаба и сообщить его в Управление Военных Сообщений для наряда соответствующего числа вагонов.

Наконец настало 31-ое июля - день, назначенный для выезда Штаба. Утром в церкви Главного Штаба был отслужен напутственный молебен, на который собрался весь Штаб с Начальником Штаба во главе.

Настоятель церкви сказал напутственное слово и,

[12]

после молебна, благословил всех отъезжающих шейными образками на золотых цепочках - проводы чинов Штаба; меня, кроме того, сослуживцы благословили прелестным небольшим образом-складнем. Посередине было изображение Георгия Победоносца, имени которого была наша церковь, а по бокам Святой Апостол Петр (мой святой) и Михаил Архангел.

Не мне судить, но думаю, что не ошибусь, если скажу, что мои сослуживцы и подчиненные любили меня и с сожалением расставались со мною; мне же безусловно тяжело было это прощание.

За время 15-летней службы в Главном Штабе, куда я поступил капитаном, а откуда уезжал генералом, я действительно сроднился со всеми. Многих уже пришлось мне самому за это время проводить, кого на высшие должности, кого в отставку, а кого и в могилу.

Большинство в моем отделе было принято при мне, а многие начали службу в нем под моим руководством и стали прекрасными работниками. Всех я хорошо знал, ко всем привык. Там же, на новом месте, не было ни одного человека из моих подчиненных, мне близкого; большинство было назначено из других управлений, и я даже не знал их в лицо. Предстояло всех узнать, оценить, сплотить.

В Главном Штабе более десяти лет я занимал казенную квартиру, там родилось двое моих детей; я с семьей все эти десять лет был прихожанином и постоянным посетителем нашей чудной церкви. Само грандиозное здание Штаба, подогнанное к общему стилю из несколько домов и поэтому очень запутанное внутри, с бесконечными кривыми коридорами, по которым с Большой Морской можно было, вдоль Дворцовой Площади, выйти на Невский проспект, все это здание тоже было для меня родное, так я сжился с ним.

Особенно любил я мой небольшой служебный кабинет, рлдом с круглым залом, где на мраморных досках золотыми буквами вырезаны имена Георгиевских кавалеров Генерального Штаба и где три раза в неделю собиралось на прием Дежурного Генерала по 30-40 человек, которых надо было внимательно, но без задержки, выслушать и удовлетворить. В кабинете я поч-

[13]

ти никогда не был один: начальники отделений со своими докладами, приезжие или петербургские генералы с просьбами, справками и т. д. Так ежедневно калейдоскоп лиц проходил до 4-5 часов дня, а тем временем горы бумаг, которые приносят из отделений и которые мой старый писарь, Иван Федорович Смолин, аккуратно раскладывает, растут и растут.

В 5 часов все это вслед за мною, по внутренней лестнице переносится Иваном Федоровичем на мою квартиру, где хватит работы на несколько часов. И так каждый день...

И как любил я все это, как больно было расставаться...

Теперь постоянно приходится читать и слышать нападки на те порядки, которые существовали в Военном Ведомстве в до-революционное время. Иногда об этом говорят так, как будто это общеизвестная и не подлежащая сомнению истина, что все было скверно. Главное, на что указывают при этом - протекционизм и произвол в назначениях на командные должности и незаслуженные привиллегии гвардии. Меня, долгое время близко стоявшего у всего этого дела, глубоко возмущает подобное отношение.

Действительно, в прежние годы (до Японской войны) Главный Штаб был довольно архаическим учреждением, особенно отдел личного состава: там все облекалось в форму секрета и прямым путем нельзя было навести никакой, даже самой невинной справки. Поэто-му, кто имел знакомых, служащих в Главном Штабе, даже в другом отделе, наводил справку через них, а кто таких знакомых неимел действовал через чиновников, которых тогда было в Штабе много, или даже через писарей. Одно время, в отделении по личному составу начальник этого отделения не допускал даже служащих в Главном штабе иначе, как с личного его разрешения. Но все это было раньше. Со времени Японской войны были введены новые порядки, иной дух, и должен скаэать, что в этом отношении особенно много было сделано моим предшественником по должности Дежурного Генерала, ген. лейт. Мышлаевским.

[14]

До Японской войны, в армейских пехотных и кавалерийских полках совсем почти не было своих полковников; если таковые были, то большей частью переведенные или из гвардии или с административных должностей. Попадая в кандидатские списки на отдельные части, эти полковники быстро получали назначения, тогда как чисто армейские кандидаты, подполковники, редко могли дождаться этого счастья, а большей частью достигали такого возраста, когда их исключали из числа кандидатов. Кроме того и вообще назначения от армии, по сравнению с гвардией и Генеральным Штабом были в пропорциональном отношении крайне несправедливы. Когда я был назначен начальником отделения по назначению на должности, там были приняты такие приемы: в кандидатских списках против фамилий многих старших кандидатов (преимущественно кандидатов Генерального Штаба и гвардии) были карандашные отметки столоначальника: ждет полка в Риге, в Москве и т. д.

Бывший тогда помощником Начальника Главного Штаба генерал Фролов при моем назначении потребовал, чтобы, ознакомившись с делом ближе, я доложил ему обо всем, что я найду желательным изменить.

В первую голову были уничтожены все карандашные отметки; ждавший два года полк в Риге, как сейчас помню, Генерального Штаба полковник Торклус получил предложение, под угрозой исключения из кандидатского списка на год, принять выпавший на его долю 194-ый Мстиславский полк (около города Дубно) и , принял его; следующему кандидату Генерального Штаба достался по очереди 7-ой стрелковый полк в Ченстохове и т. д.

Этим путем всяким выжиданиям желательных полков был сразу положен конец, и должности командиров полков замещались по мере их открытия очередными кандидатами. Армейская очередь была увеличена.

Все полковники армии, получившие этот чин не в строю армии, были изъяты из армейской очереди и включены в особую очередь переменной службы. Словом,

[15]

сделано было весьма многое для того, чтобы дать движение в армии.

Наконец, несколько позднее, при Военном Министре Pедигepe и при Дежурном Генерале Мышлаевском, был представлен всеподданнейший доклад о необходи-мости уравнения армии с гвардией путем уничтожения в армии чина подполковника. Доклад этот был Высочайше утвержден и тогда же во всех армейских полках была установлена должность старшего штаб-офицера в чине полковника.

Однако, во избежание каких-либо лишних разговоров, доклад этот указано было держать в полном секрете. Впоследствии, во исполнение этого доклада, во всех пехотных полках армии была введена вторая должность полковника. Так постепенно все армейские под-полковники должны были превратиться в полковников и чин подполковника должен был быть упразднен, чем и уничтожалась вся разница между армией и гвардией. Вследствие особой секретности доклада, который был известен лишь очень немногим в Штабе, это мероприя-тие вполне одобренное Государем Императором, осталось совершенно неизвестным, но я могу совершенно определенно заявить, что решение это было действительно принято.

Кандидатура на должности начальников дивизий и выше, а равно и увольнение высших начальников, делались высшей Аттестационной Комиссией, которая, под председательством Военного Министра, состояла из его помощника, Генерал-Инспекторов Артиллерии и Кавалерии, Начальников Герельного и Главного Штабов, а также всех Командующих войсками. Здесь надо признать, что иногда в кандидаты на высшие должности проводились не вполне заслуживающие этого лица, но за это были ответственны, главным образом, представлявшие их Командующие войсками; бывали случаи, что генералы, кандидатуры которых уже были однажды отклонены Высшей Аттестационной Комиссией и которые действительно не были достойны выдвижения, вновь настойчиво представлялись Командующими войсками на выдвижение.

Много портила дело и наша русская добросердеч-

[16]

ность, почему многие начальники оставлялись на должностях, хотя их следовало бы уволить.

Главным же недостатком этого высшего учреждения, по моему мнению, было то, что члены Высшей Аттестационной Комиссии весьма плохо знали большинство строевых начальников. В связи со всем этим и происходили, главным образом, ошибки в назначениях.

Кандидатура на должность ниже начальника дивизии проводилась Главным Штабом по представлению округов и им же проводились все назначения, как на высшие, так и на низшие должности, строго по очереди кандидатских списков.

Списки эти рассылались в штабы округов и корпусов, где, следовательно, кандидаты всегда могли следить за назначениями. Кроме того, справки о кандидатуре можно было всегда навести в Главном Штабе, и не тайком у писарей, как это было раньше, а открыто у Дежурного Генерала, его помощника или начальника отделения.

Теперь, конечно, легко говорить общими словами дурно о прошлом, но это происходит главным образом от незнания того, как на самом деле это производилось; я же могу определенно заявить, что главными лозунгами Главного Штаба во всем этом деле были честность и справедливость. Если добавить сюда, что каждому офицеру предоставлялась всегда возможность наводить справки об интересующем его переводе, производстве, назначении и т. д. письменно или лично, через справочное отделение или, в определенные дни и часы (3 раза в неделю), обращаясь непосредственно к Дежурному Генералу, то мне кажется, что я могу сказать, что Главный Штаб (во всяком случае со времени Японской войны) существовал действительно для войск, а не наоборот.

Я невольно отвлекся в своих воспоминаниях от темы, но этот вопрос для меня слишком близкий и больной и не затронуть его я не мог. Думаю, что приведенные мною сведения не безынтересны.

Перед отъездом на вокзал, после прощания с семьей, я сердечно распростился с моим старым писарем, Иваном Федоровичем; старик вообще легко ронял сле-

[17]

зу, но здесь плакал горько: он искренно любил не толь-ко меня, но и жену и всеx детей, которые платили ему тем же.

Отъезжали мы вечером, от вокзала Царской ветки, что у Царскосельского вокзала. Первым эшелоном шел поезд Великого Князя с состоящими при нем лицами; он выходил из Петергофа и, если не ошибаюсь, не заходил в Петербург. Собственно Штаб шел вторым эшелоном, а третьим - обоз.

Когда я приехал на вокзал, ехавший с нашим же эшелоном Начальник Военных Сообщении, Генерал С. А. Ронжин, попросил меня устроиться в его вагон-салоне. Я стал отказываться, так как совсем мало его знал, но Сергей Александрович так мило просил согласить-ся, что не принять приглашение было невозможно. На вокзал, кроме всей моей семьи, приехали проводить меня многие знакомые, сослуживцы и бывшие подчиненные. При громких криках "ура" всех провожавших, мы покинули Петербург.

[18]