Русская армия в Первой мировой войне
Архив проекта -> Головин Н.Н. Начало войны и операции в Восточной Пруссии -> Глава IX
Русская армия в Великой войне: Головин Н.Н. Начало войны и операции в Восточной Пруссии.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

АГОНИЯ ЦЕНТРАЛЬНЫХ КОРПУСОВ 2-ой АРМИИ
(Карты №№ 2 и 4, схема № 7)

В предыдущей главе мы дали подробную картину геройской борьбы войск 2-ой армии. В этой главе мы должны возстановить перед читателем печальную картину агонии XIII и XV корпусов и 2-ой пех. дивизии.
16/29 августа общее руководство армией по существу дела было лишь фиктивное. 15/28 ген. Самсонов сохраняет еще возможность, хотя и в небольшой степени, управлять XV и ХIII корпусами и частью XXIII-го. Но во второй половине дня и это воздействие осуществляется с трудом. Причиной этого является та дезорганизация, которая начинает проникать в войсковые части. Эта дезорганизация отражается, конечно, и на самой службе связи. Командные посты начальников сдвинулись с места; телефоны и телеграфы перестают функционировать. В еще большей мере эта дезорганизация проявляется в виде морального разложения частей войск. Лучшие начальники убиты или переранены. Вера в победу утеряна; устойчивость частей уменьшается; преждевременное отступление морально более пораженных частей вынуждает к отходу более устойчивые.
Сражение в paйoне Гогенштейна к концу дня 15/28 августа распадается на ряд несогласованных боев. Генералы Мартос и Клюев принимают все зависящие от них меры, чтобы сохранить в своих руках управление корпусами. Так же, как и ген. Самсонов, они отдают распоряжения.
[300]
пишут и посылают приказы. Но не все эти приказания доходят до места назначения. Психологический закон, по которому развивается поражение, приводит неизменно к тому, что постепенно и они уподобляются ведущим колесам расцепившимся своими зубцами с остальным сложным механизмом. Разложение армейского организма переходит в разложение корпусов, а затем опускается все ниже и ниже.
Чем лучше армия, тем дольше длится эта агония. Даже разложившись на мелкие составные части, она продолжает. в лице младшего строевого состава и солдат, отбиваться от неприятеля. Плохая армия капитулирует еще в начальной стадии разложения армейского аппарата.
Генерал Самсонов со своим штабом до полудня 16/29 августа находился у Орлау. В течение утра он принял личное участие в организации сопротивления частями ХХIII-го корпуса и подходящими к ним частями ХV-го корпуса на позиции у Лана фронтом на юго-запад и на юг. В 11 часов в Орлау начальником штаба армии было написано следующее приказание:
"XIII-му корпусу отходить на Хоржеле, XV-му и частям XXIII-го - на Янов. Движение ХIII-го корпуса до Мушакена прикрывается частями XV-го и ХХIII-го корпусов, расположенными на фронте Лана-Бартошкен. Дабы иметь возможность снять эти части возможно скорее, движение ХIII-го корпуса должно быть форсированным, с целью к разсвету 17-го/30-го августа занять позицию у Мушакена фронтом к Нейденбургу. Общее руководство операцией отхода всех трех корпусов командующий армией возложил на старшего из корпусных командиров. Штаб армии переезжает в Янов".
В то время, когда ген. Постовский писал это приказание, Бартошкен не был нами занят; там уже с вечера 15/28 августа находились немцы.
Условная редакция этого приказания относительно "общего руководства операцией отхода трех корпусов", а именно упо-
[301]
минающая о старшем из корпусных командиров", а не указывающая точно фамилии, объясняется тем, что местопребывание ген. Мартоса и Кондратовича не были известны; связь с их штабами отсутствовала. Поэтому приехавшему утром в штаб армии начальнику штаба XIII-го корпуса было отдано следующее дополнительное распоряжение для передачи ген. Клюеву:
"Руководство отходом всех трех корпусов возлагается на старшего из корпусных командиров, в настоящее время на Вас, так как ни ген. Мартоса, ни ген. Кондратовича (командир ХХIII-го корпуса) нигде найти не могут".
После полудня 16/29 августа ген. Самсонов со штабом поехал по направлению к Янову, где оставалась все время тыловая часть штаба армии.
Части XV-го корпуса начали свой отход во второй половине дня 15/28 августа до получения приказания об этом своего командира корпуса. Отходили они в полном порядке. Жестокий урок, данный в ночь с 15/28 на 16/29 августа у Надрау - произвел соответствующее впечатление на немцев, двигавшихся вслед за XV-м русским корпусом. Они больше не безпокоят части 6-ой и 8-ой пех. дивизий и днем 16/29 августа продвигаются вперед более, чем осторожно. Это значительно облегчало положение героев XV-го корпуса. Подошедшая первой к Лана бригада 6-ой пех. дивизии была сразу же направлена к Грюнфлису, где и развернулась фронтом на Нейденбург, продолжив таким образом левый фланг частей XXIII корпуса. После полудня начали подходить остальные части XV-го корпуса. В это время прискакал офицер штаба корпуса и доложил начальнику 8-ой пех. дивизии ген. Фиттингофу, что ген. Мартос убит. Ген. Фиттингоф, как старший, вступил в командование корпусом. Положение его сильно осложнялось тем, что штаб корпуса отсутствовал и потому ген. Фиттингофу приходилось налаживать прервавшееся управление корпусом при помощи сво-
[302]
его штаба дивизии. Он приказал частям XV-го корпуса остановить наступление немцев из Нейденбурга, дабы обезпечить отход ХIII-го корпуса, находившегося в это время еще в районе Куркена. Но создавшаяся дезорганизация в управлении неминуемо должна была отразиться на устойчивости войск. После полудня начала отходить от Грюнфлиса 6-я пех. дивизии. Затем отошла 8-я пех. дивизия и незадолго до сумерек оборонявшаяся у Лана 2-я пех. дивизия. Те части XV-го корпуса, который вместе со 2-ой дивизией находились у Лана, могли отойти только на Комузин. Здесь состоялось совещание старших начальников, решившее пробиваться между Яновом и Хоржеле.
Прежде, чем переходить к описанию того, что происходило в этот день в XIII-м корпусе, послушаем печальные страницы повествования командира XV-го корпуса ген. Мартоса о горестной судьбе, его постигшей.
Мы прервали приведенную выше выдержку из воспоминаний ген. Мартоса в том месте, где в ночь с 15/28 на 16/29 он ехал со своим штабом к Нейденбургу.
"Будучи крайне утомлен, я перед разсветом сел в автомобиль, чтобы немного отдохнуть и приберечь силы к следующему тяжелому дню. На разсвете мы вошли в большую деревню (верстах в 8-10 к северо-востоку от Нейденбурга), где офицеры штаба в ближайшем домике стали утолять жажду и голод. В это время к автомобилю подъехал офицер пограничной стражи с разъездом и доложил мне, что Нейденбург взят немцами еще накануне вечером и что Кегсгольмский полк и бригада 6-ой кавалерийской дивизии отошли не на Янов, а к отряду ген. Мингина.
Это сведение подтвердил и прибывший затем разъезд Глуховского драгунского полка. Положение менялось. Я решил занять позиции по дороге Янов - Нейденбург, как только подойдут какие-нибудь части. Подъехавший в это
[303]
время начальник 6-ой пеx. дивизии ген.-лейт. Торклус на мой вопрос, почему он здесь, ответил, что головные роты его дивизии следуют за ним в недалеком разстоянии".
На основании этого доклада, который не отвечал фактическому положенно вещей, так как мы уже знаем, что части 6-ой пех. дивизии были задержаны у Грюнфлиса для содействия левому флангу 2-й пех. дивизии, ген. Мартос приказал: "Штабу и конвою немедленно следовать за мной для выбора позиции". Большая часть людей конвойной сотни еще ночью была выслана в разъезды и дозоры, которые, как оказалось, следовали не по указанному им порядку, а осаживали на штаб, боясь немецких разъездов.
"Таким образом, не зная, что впереди меня нет никого, я неожиданно в недалеком разстоянии от деревни попал под шрапнельный огонь неприятельской батареи с дистанции не более 400 сажен. Возле меня было ранено и убито несколько казаков, а остальные казаки конвоя разсыпались по лесу. Остались при мне только некоторые офицеры штаба и урядник с 5-ю казаками. Мы были со всех сторон окружены немцами, но, благодаря лесу, нам удалось выйти из их боевого порядка и выжидать в лесу передвижения наших войск.
После полудня 16/29 августа послышалась с обеих сторон сильная канонада. Мы сообща решили ехать по лесу в направлении Янова, где могли встретить какую-либо прорвавшуюся часть. Направление наше было выбрано удачно и путь был освобожден от немецких разъездов. Но вот на лесной полянке появилось два крестьянина поляка, которые убедили нас изменить путь и направили прямо под немецкие пулеметы. Обстрелянные пулеметным огнем, мы разсыпались в разные стороны. Здесь был убит начальник штаба XV-го корпуса ген-майор Мачуговский. При мне остались лишь один офицер, капитан Федорчуков, совершенно больной человек, и два казака на слабых лошадях. Я с ними до темноты укрывался в лесу и слышал все время передвижение новых немецких войск, которые частью следовали на восток, частью располагались в непосредственной с нами близости. Несмотря на близость немцев и на мое
[304]
полное переутомление (я целый день ничего не ел, не пил и даже не курил, так как всe мои запасы в сумке остались у личного адъютанта, который с несколькими драгунами погнался за немецким разъездом, когда я сидел в автомобиле возле последней деревни, и больше я его уже не видел), я, не теряя энергии, с наступлением темноты вывел, держа лошадей в поводу, оставшихся при мне людей из леса на открытую поляну, где мы сели на лошадей, и я по звездам взял направление на юг. Пройдя часа два, я решил повернуть на восток, имея опять-таки надежду встретить прорвавшиеся из немецкого окружения какие-нибудь части. К несчастью небо покрылось тучами, и я потерял возможность ориентироваться и, кроме того, у меня стали появляться световые галлюцинации. Спутники же мои совершенно были обессилены, равно как и их лошади, из которых одна упала и тут же околела. Казак пошел возле нас пешком. Скоро мы услышали движение каких-то войск; лошади наши рвались в сторону, а казаки уверяли, что это наши. Конный казак поехал на разведку и больше не вернулся. Через некоторое время немцы стали освещать нас полевым прожектором. Тогда я решил скакать в сторону леса, но не успел сделать и 100 шагов, как был обстрелян ружейным огнем из-за кустов почти в упор. Лошадь моя упала, и я очутился на земле, грубо подхваченный немецкими солдатами. Капитан Федорчуков закричал им, что это русский генерал: тогда они вежливо меня повели. Пройдя 200-300 шагов, мы подошли к полевому окопу, где немецкий офицер нас обезоружил".
Согласно мемуаров командира 1-го германского корпуса ген. Франсуа, ген. Мартос был захвачен немцами у дер. Винцковен (в полутора верстах севернее Модлькен).
Из прошлой главы мы знаем, что ген. Клюев решает вести корпус через дефиле у Шлага и Шведриха.
Была произведена разведка Меркена; противника в
[305]
нем обнаружено не было. Корпус быстро собрался и ночью в полной тишине начал движение. Произошла некоторая заминка перед выходом на дорогу к Меркену: в темноте попали не на ту дорогу, но скоро и это наладилось. Командир корпуса предполагал, заняв позицию у плотины, что южнее Меркена, пропустить через эту позицию все части, а со стороны Доротова прикрыть движение Каширским (144-м) полком.
Головные части благополучно прошли Меркен. Против-ник движения не заметил. Начался разсвет, когда, примерно, середина колонны проходила упомянутую деревню. В это время из крайнего дома вдоль улицы началась пулеметная стрельба. Оказалось, что в Меркене была застава немцев. Застава эта, видимо, забравшись в дом, заснула, почему и не была обнаружена ранее. Проснувшись от движения по улице, немцы открыли пулеметный огонь. Произошло замешательство. На улицах образовалась пробка. Движение колонны остановилось. Загорелся крайний дом; излюбленный способ немцев предупреждать об опасности. Выстрелы разбудили сторожевое охранение немцев, занимавших высоты севернее Меркена. На высотах появились цепи противника. Частям, не прошедшим еще Меркен, послано было приказание свернуть, не доходя Меркена, пройти вдоль оврага прямо к переправе; разсвет позволил сделать то, что невозможно было сделать ночью.
Наши части, занявшие позицию на высотах севернее перешейка, открыли огонь. Начался бой. На выстрелы со всех сторон стремились немецкие части. Ариергардный полк начал чувствовать все усиливавшееся давление со стороны Доротова. Между тем, проход через узкую, не шире 2-х саженей, плотину на перешейке между озерами совершался
[306]
медленно. Положение ариергардного полка становилось с каждой минутой все болee и более тяжелым. Доблестный командир Каширского полка, георгиевский кавалер, полковник Каховский проявлял безпредельную энергию, чтобы выиграть время, необходимое корпусу для прохода узины. Окруженный с 3-х сторон он, не видя другого исхода, схватил знамя и во главе полка пошел в атаку. Ценою гибели полка и его командира большая часть корпуса прошла перешеек...
Приходилось спешить, так как с отходом XV-го корпуса противник получал возможность отрезать путь у Шведриха ударом с запада. Опасение это оправдалось. Последние части проходили горящую деревню под огнем противника. Ариергардная батарея едва успела проскочить на широком аллюре через горящий мост.
У Шведриха противнику было вновь оказано энергичное сопротивление. Несмотря на то, что было всего около часу дня, и, следовательно, времени было достаточно, противник дальше преследовать не решался.
В Куркене было получено указание отходить дальше на Хоржеле, направляя обозы более восточными путями, так как Нейденбург уже занят немцами. Командир ХIII-го корпуса, приняв все меры для установления связи с XV-м корпусом, решил отводить корпус старыми путями через Омулефофен. Необходимо было возможно скорее стать на шоссе Ортельсбург-Виленберг-Нейденбург, ибо южнее этого шоссе уменьшались шансы охвата немцев с флангов: не было шоссейных дорог, охват приходилось бы делать по сыпучим пескам.
Для того, чтобы оторваться от противника, командир ХIII-го корпуса решил до Яблонкенского озера итти двумя колоннами, а далее, если бы пути южнее озера были свободны от обозов, одну колонну пустить севернее, другую южнее озера. Если бы южный путь был занят обозами, направить весь корпус северным путем. Во главе шел наи-
[307]
бoлеe сохранившийся Софийский полк, на случай если бы упомянутое шоссе пришлось брать с боя".
В это время вернулся из Орлау в Штаб корпуса начальник штаба. Он привез цитированное выше приказаниe по армии. Это приказание указывало ХIII-му корпусу итти форсированным маршом на Мушакен с целью к разсвету 17/30 августа занять там позицию фронтом на Нейденбург.
"Первоначально командир XIII-го корпуса решил этого приказания не исполнять, а оставить свое первое распоряжение в силе, ибо предписанное движение было крайне сложно: ХIII-му корпусу приходилось пройти по тылам XV-го; затем то же проделать и XV-му корпусу по отношению к ХIII-му..."
Категоричность приказания, отданного чуть ли не с позиции, позволявшая думать, что штаб 2 армии, хотя бы на этот раз, будет верно представлять себе сложившуюся обстановку, вызывала у ген. Клюева колебания, закончившиеся решением повернуть корпус на Мушакен.
Уже в полной темноте истомленные боями и трудными переходами, голодные, ибо двое суток не ели, части корпуса втянулись в Комузинский лес. Последний составлял северную часть леса, который в своей юго-западной части носил название Напиводского (или Грюнфлиского) леса. К этому времени в XIII-м корпусе сохранились только 4 полка: 1-я бригада 1-ой пех. дивизии (1-й Невский и 2-ой Софийский полки) и 1-ая бригада 36-ой пех. дивизии (141-й Можайский и 142-й Звенигородский пп.). От геройски погибших Дорогобужцев (143) и Каширцев (144) имелись лишь самые ничтожные остатки. Остатки же 3-го пех. Нарвского полка, и 4-го пех. Копорского полка, силою менее баталиона каждый отходили с XV-м корпусом.
В ночь с 16/29 на 17/30 августа на перекрестке дорог у д. Комузин произошло скрещение между колоннами ХIII-го корпуса и колоннами частей XV-го корпуса, отошедших от Лана. Штаб 2-ой армии своей сложной комбинацией отступления
[308]
не считавшейся с создавшимся положением, собственной рукой нанес удар, ускорявший дезорганизацию центральных корпусов.
"Положение на перекрестке создалось крайне тяжелое: части, утомленный, изнервничавшаяся, в темноте перемещались, организация утрачивалась, управление становилось невозможным. Потребовались громадные усилия, чтобы распутать эту обстановку и, прежде всего, не дать окончательно перемешаться частям. По приказанию командира ХIII-го корпуса на перекрестке стало несколько офицеров штаба, которые опрашивали каждую подходящую часть и направляли XV и ХХIII корпуса на Мушакен, ХIII-й корпус на Кальтенборн.
Движение постепенно начало налаживаться; но вскоре колонна на Кальтенборн остановилась, послышались орудийные и пулеметные выстрелы; у Кальтенборна завязался бой. Оказалось, что конные части немцев, несколько эскадронов безсмертных гусар с 4-мя орудиями и соответствующим числом пулеметов заняли Кальтенборн и, как только головные части колонны появились на опушке поляны, их встретил луч прожектора, а затем несколько очередей на картечь. Колонна остановилась, произошло замешательство; но вскоре части оправились. По частному почину бывших здесь офицеров выкатили без шума 2 орудия на шоссе, два других поставили в соседнюю просеку, разсыпали по обеим сторонам шоссе пехоту, затем подняли шум, и, когда вновь заблистал луч прожектора, встретили его ураганным огнем, а затем дружно перешли в атаку. Немцы поспешно бежали, оставив раненых, убитых. Пулеметы, орудия успели увезти. Путь был свободен.
К утру (17/30 августа) удалось наладить движение 3-мя колоннами: правая шла на Мушакен, средняя, при которой был командир XIII-го корпуса, на Садек, левая на Вален-
[309]
дорф. Противник пытался ударить в тыл, но энергичным контр-ударом Софийского полка был отброшен".
17/30 августа переживается последняя стадия агонии. При всякой попытке русских частей дебушировать из леса наши части обсыпались ружейным, а местами орудийным огнем противника.
"Когда наши части переходили в наступлоние, немцы удара не принимали, откатывались назад, подводили атакующие части под пулеметный огонь.
Первой погибла колонна, шедшая на Садек. Приведенная в безпорядок огнем, разбитая на отдельные колонки, она была по частям уничтожена, или захвачена в плен. Участь колонны разделил и командир XIII-го арм. корпуса, бывший все время с передовыми частями и делавший все, чтобы вывести колонну из тяжелого положения".
Правая колонна оказалась нисколько счастливее: небольшими частями ей удалось просочиться через немцев. Этой удачеи способствовала тревога, вызванная у последних наступлением русских со стороны Млавы на Нейденбург, завершившимся даже временным захватом Нейденбурга. Еще раньше между Мушакеном и Нейденбургом пробились через немцев 21-й пех. Муромский полк (6-й пех. дивизии) и бригада 6-ой кавалерийской дивизии. Всего из чинов XXIII корпуса (2-й пех. див. и Л.-Гв. Кексгольмского полка) пробилось до 3.000 человек, из частей же XIII-го и XV корпусов (преимущественно XV-го) прошло около 170 офицеров и 10.300 нижних чинов.
"Дольше всех боролась левая колонна. Около 4-х часов дня (17/30 августа) колонна эта, шедшая в порядке, наткнулась в лесу на немцев. Немцы заняли артиллерией
[310]
и пулеметами все просеки у поляны и нетерпеливо ждали подхода своей жертвы. Когда стало известно, что дальнейший путь прегражден, в колонне у всех от мала до велика явилось желание пробиться во что бы то ни стало. Быстро поданы на просеки орудия и пулеметы; был открыт беглый огонь и части во главе с командиром Невского полка полковником Первушиным бросились в атаку. Порыв был настолько силен и неожидан для неприятеля, что немецкая бригада, бывшая здесь, не выдержала и, бросив орудия и пулеметы, бежала. Около 20 орудий, некоторые с полной запряжкой, и большое количество пулеметов досталось в руки атакующих..."
Но это была последняя вспышка энергии совершенно измученных людей.
"Части перемешались. Подгоняемые с тыла противником парки и повозки вносили безпорядок. Необходимо было хоть сколько-нибудь возстановить порядок в частях и вытянуть в колонну. Сделать это было крайне трудно, ибо наступила темнота. Начальника 36-ой пеx. дивизии, бывшего при колонне, в темноте найти не могли. Т'ем не менее, по почину отдельных офицеров удалось сформировать нечто похожее на колонну, подобрать часть раненых и двинуться вперед. Была надежда, что кольцо не успеет замкнуться и что на плечах разбитого противника удастся пройти. Вскоре лес кончился, вышли на большую поляну.
С двух сторон, со стороны Мальги и со стороны Улешена появилиоь лучи прожектора; они осматривали всю местность впереди. Лучи скрестились на головных частях колонны, и вслед затем последовало несколько беглых очередей шрапнели и пулеметный огонь. Колонна смешалась. Но порядок на этот раз возстановить не удалось. Пять раз повторялся тот же маневр. С каждым разом колонна все более и более таяла.
Утром на разсвете появилась конница противника. Раз-
[311]
розненные наши части потеряли уже боеспособность. Последняя из колонн кончила свое существование".
Чтобы закончить тяжелую картину агонии центральных корпусов 2-ой армии, необходимо сказать нисколько слов о трагической кончине самого Командующего 2-ой армией. Для этого мы используем воспоминание спутника генерала Самсонова - его Начальника Штаба генерала Постовского.
"Около 12-ти часов дня 16-го августа (29-го) генерал Самсонов оставил 2-ю дивизию и поехал к Виленбергу, где разсчитывал найти VI корпус. По дороге на всех переправах болотистых речек встречались германские части с пулеметами. В одном из болотистых дефиле Командующий армией приказал своему казачьему конвою атаковать пулеметы. Каэаков повел в атаку храбрый полковник генерального штаба Вялов. К сожалению атака не удалась. Подъехав к Виленбергу, ген. Самсонов нашел город занятым германцами. Казаки конвоя понемногу оставили Командующего армией, который к вечеру остался в лесу близ Виленберга с 7-мью офицерами Генерального Штаба и одним ординарцем рядовым. Было необходимо ночью выбраться из сферы расположения противника. Верхом это было невозможно. С наступлением полной темноты группа офицеров с командующим армией двинулась пешком болотами и лесами, встречая часто разъезды противника и его стрелков.
Еще подъезжая к Виленбергу ген. Самсонов потребовал от меня не мешать ему покончить с собою и отказался от своего намерения только после горячео протеста со стороны сопровождавших его офицеров. Около часу ночи группа, после короткоо отдыха в лесу, двинулась для продолжения пути, но ген. Самсонов скрылся от своих спутников. Вскоре в леcy раздался выстрел. Все поняли, что этим выстрелом покончил жизнь благородный Командующей армией, не пожелавший пережить постигшего его армию несчастья. Вся группа
[312]
офицеров решила остаться на месте до утра, чтобы при свете дня найти тело начальника и вынести его из вражеского расположения. К сожалению это не удалось. С первым лучом восходящего солнца подошли германские стрелки и открыли по офицерам огонь. Поиски тела ген. Самсонова пришлось прекратить".
Тело ген. Самсонова было похоронено немцами вблизи места его самоубийства на опушке леса у фермы Каролиненгоф, что в 7-ми верстах к юго-западу от Виленберга (в 2-х вер. к с.-з. от Гр. Пивниц). Это место было опознано супругой покойного генерала, которой было разрешено Русским правительством поехать в Германию вместе с миссией Красного Креста по делам наших пленных. В числе вещей, снятых с преданных земле убитых русских воинов и хранившихся для облегчения опознания их личностей был предъявлен медалион, который всегда носил на себе покойный Александр Васильевич Самсонов.
Пока разыгрывалась трагедия гибели ген. Самсонова и его войск, оперативные отделы Штаба фронта и Ставки продолжали пребывать в непонимании сложившейся обстановки. В этом отношении очень интересно проследить разговоры по аппарату, имевшие место в дни 15/28 и 16/29 между начальником штаба С.-З. Фронта ген. Орановским и генерал-квартирмейстером Ставки ген. Даниловым, т. е. между лицами прежде всего ответственными за составленные оперативные расчеты.
В делах (дело №0 Северо-Западного фронта; распоряжения Верховного Главнокомандующего. Оперативное отделение. С 17 июля по 18 августа 1914 г. имеется такой разговор, происходивший 15/28 августа, т. е. в день оконча-
[313]
тельной катастрофы армии генерала Самсонова. Генерал Данилов спрашивает мнение генерала Орановского, нельзя ли немедленно начать переброску какого-либо из корпусов, например, II-го из состава С.-З. фронта в Варшаву. На возражение ген. Орановского, что II-ой корпус находится на фронте Ангербург-Арис, ген. Данилов ответил: "Но ведь нельзя оставлять на правом берегу девять корпусов, когда весь интерес в дальнейшей операции на левом берегу Вислы".
16/29 августа после получения в штабе фронта телеграммы ген. Самсонова о тяжелом положении 2-ой армии и перерыва связи в разговоре по аппарату между ген. Орановским и ген. Даниловым обстановка оценивается так:
Ген. Орановский: "... Генерал Самсонов сегодня неожиданно заявил, что снимает аппарат и уезжает из Нейденбурга в Гогенштейн руководить действиями XV и XIII корпусов. Таким образом, связь с ним порвана. Величайшее опасение вызывает у меня положение дел 2-ой армии. Отход I-го корпуса к Млаве, а, может быть, и за Млаву не в достаточном порядке и отсутствие сведений за целый день, что происходит с XIII, XV и VI корпусами, меня безконечно тревожит при полной невозможности с ним снестись, так как он сам эту связь прервал".
Ген. Данилов: "Отсутствие связи с Самсоновым, конечно, тяжко, но ведь у него пять корпусов, и едва ли неудача там может иметь решающее значение, особенно если Ренненкампф не будет заниматься Кенигсбергом, на что, к сожалению, есть признаки, а заслонившись от него, поторопится войти в оперативную связь со 2-ой армией"..
Эти два разговора чрезвычайно характерно обрисовывают методы оперативных расчетов наших высших штабов в начале войны. Преобладание фантазии над оценкой реальностей обстановки и чрезвычайная требовательность к войскам. В самом деле: ген. Данилов, на основании одного
[314]
нашего нерешительного в стратегическом отношении успеха у Гумбинена, не считается с тем, что операция в Восточной Пруссии еще не решена, что для решения ее нужно, чтобы армия ген. Самсонова решительно выиграла завязавшееся 10/23 августа сражение и что для одержания победы в решающий период времени в решающем данную операцию месте нет "лишних войск". Мы уже знаем, что эта самая тенденция привела к тому, что 2-я армия, к началу своего решительного сражения, имела вместо 15-ти пехотных дивизий всего 9, да и из этих 9-ти дивизии для решающих действий в руках Самсонова было оставлено всего 5. Предположения о будущем в такой мере обгоняли потребности текущей минуты, что общий характер стратегического руководства принимал характер какой-то фантазии, оторванной от той действительности, в которой приходилось работать нашим доблестным войскам.
Второй из приведенных разговоров представляет собой образчик того пренебрежения к расчетам, которыми грешили наши высшие штабы.
О том, что ген. Ренненкампф приступает частью своей армии к обложение Кенигсберга, а остальными силами двигается на запад к Висле, а не на юго-запад в направлении к армии ген. Самсонова, ген. Данилову по своей должности генерал-квартирмейстера должно было быть хорошо известно, так как телеграмма штаба фронта от 13/26 августа № 2761 была адресована в копии в Ставку. Этой телеграммой совершенно изменялась первоначальная идея операции, изложенная в первой директиве Ставки (письмо № 345). Если Ставка не протестовала, стало быть она утверждала. Современное высшее
[315]
вождение армии только во внешности может напоминать работу канцелярии; по существу оно осталось творчеством столь же живым, как и раньше. "Умывание рук Пилата" при способе умалчивания или отписки не может иметь места. Если высшее командование должно предоставлять низшим инстанциям управления свободу в исполнении поставленных задач, то, с другой стороны, оно обязано вмешиваться, когда эти инстанции отходят от руководящих идей. Таким образом, когда ген. Данилов ведет свои разговоры с ген. Орановским, он вместе с ним несет на себе ответственность за то, что I-ая армия оказывается не там, где Ставке хотелось бы ее иметь в эти минуты. Но даже, помимо этого, факта, как бы они ни были неприятны, должны приниматься при каждом стратегическом расчете за исходную базу.
Выдержка из второго разговора ген. Данилова начинается словами: "Отсутствие связи с Самсоновым, конечно, тяжело, но ведь у него пять корпусов". Да, во второй армии числилось пять корпусов, по эти корпуса разбросаны веером на 120 верст, а армия, благодаря ошибочно выбранному стратегическому направлению, подставляла свой левый фланг и тыл неприятелю. Дальше. Ген. Данилову известно, что армия Ренненкампфа в составе 6,5 пех. дивизии направлена еще 13/26 августа к Кенигсбергу; две дивизии II-го корпуса направлены ген. Жилинским на усиление армии ген. Ренненкампфа; ген. Данилов еще накануне пытался их убрать назад. Подачу помощи ген. Самсонову он формулирует более, чем условным языком: "Особенно, если Ренненкампф не будет заниматься Кенигсбергом, на что, к сожалению, есть признаки, а, заслонившись от него, постарается войти в оперативную связь со 2-ой армией".
К вечеру 15/28 августа фронт 1-ой армии находился на линии: Растенбург-Шипенбейль (II-ой корпус); 1-ая кавалерийская дивизия у Сантопен; Клиденберг - Шенбрюк-Георгенау (IV корпус); кавалерия ген. Хана-Нахи-
[316]
чеванского (2-ая и 3-я кавалерийская дивизия) у Ландсберга, остальные части 1-й армии на фронте Фридланд-Велау и далее по Дейме, с 1-ой гвард. кавалерийской дивизией у Мюльгаузена и 2-ой гвард. кавалерийской у гр. Баум. Как видите, ген. Ренненкампф уже повернул на помощь к ген. Самсонову, но ему оставалось пройти разстояние, равное по воздушной линии в 90 верст от того района, где 16/29 и 17/30 происходила уже агония. Слова ген. Данилова "поторопиться" крайне характерны; когда высшие штабы делают промахи, они всегда настаивают на необходимости "торопиться".
Главная опасность фантазирования в области стратегии заключается в том, что упускают из виду ближайшие возможности. Стратегические "фантазеры" могут быть уподоблены человеку, смотрящему куда-то в самый верх и невидящему находящихся перед ним ступеней лестницы; и вместо того, чтобы начать хотя бы и медленный подъем, он спотыкается и падает.
Так было и в данном случае. Спасти ген. Самсонова могла только помощь, пришедшая с юга. Немедленное энергичное наступление, имевшее бы целью обратный захват шоссе Нейденбург-Мушакен-Виленберг, шоссе, по которому торопливо выдвигались немцами части, отрезывающие центральные корпуса армии ген. Самсонова, являлось единственным и в то же время действительным средством.
Изучающего эти трагические минуты агонии центральных корпусов ген. Самсонова поражает то бездействие, которое проявляется в этом отношении со стороны штаба фронта. Зная о перерыве связи со штабом 2-ой армии, он не принимает до 17/30 августа никаких мер для того, чтобы взять непосредственно в свои руки управление фланговыми корпусами армии. Простая логика могла бы подсказать, что при создавшейся группировке и с перерывом связи штаба армии со штабом фронта у первого должна была также порваться связь с I-м и VI-м корпусами. Факт перехвата нашей Брест-Литовской радио-станцией нешифрованных оперативных телеграмм штаба 2-ой армии к своим корпусам мог бы тоже вызвать безпокойство штаба фронта. Повторяем,
[317]
ведение войны требует самого внимательного наблюдения за развитием операции, причем высшая воля должна всегда быть готовой заменить ослабевщую волю подчиненной инстанции. Как мы уже знаем, ген. Самсонов, узнав утром 15/28 августа о привезенном взводом 4-го драгунского Новотроицко-Екатеринославского полка известии об отходе VI корпуса от Гродзискен-Щепанкен, послал командиру VI корпуса следующее приказание: "Удерживаться во что бы то ни стало в районе Ортельсбурга, а 4-ю кавалерийскую дивизию выслать против неприятеля, который вел с VI корпусом бой. При этом дивизии этой неотступно следовать за неприятелем, насколько возможно сдерживая его движение".
Мы знаем также, в каком состоянии морального разложения находился в эти дни VI корпус. Высшей же воли, которая дала бы толчок этой ослабевшей воле, не проявлялось. В результате VI-й корпус, который ко времени получения вышеприведенного приказания ужо отошел от Ортельсбурга к юго-востоку, пребывает в бездействии до утра 17/30 августа, когда его части начинают наступать на Ортельсбург.
В этот день утром штаб фронта делает единственную робкую попытку возстановить нарушенное 15/28 августа руководство фланговыми корпусами армии ген. Самсонова. В 11 часов утра 17/30 августа ген. Благовещенский получил телеграмму ген. Орановского, в которой приказывалось оказать содействие ген. Самсонову, ведущему бой на фронте Гогенштейн-Нейденбург; при этом сообщалось, что 1-му корпусу приказано занять Нейденбург. VI-му корпусу приказывалось сосредоточиться у Виленберга и действовать в связи с командиром XXIII-го корпуса ген. Кондратовичем с целью обезпечить правый фланг и тыл ген. Самсонова; 4-й кавалерийской дивизии двинуться на Пассенгейм. "Кроме того" говорилось в телеграмме: "Главнокомандующий приказал выслать летчиков, найти местонахождение ген. Самсонова в районе Гогенштейн-Нейденбург-Едвабно и передать ему словесно настоящее распоряжение".
Во исполнение этого приказания ген. Благовещенский
[318]
отдал распоряжение в 2 часа дня прекратить бой у Ортельсбурга и двинуться на Виленберг через Липовец и Радзинен. К вечеру 17/30 авг. VI корпус дошел до Радзинен, сделав, таким образом, после выхода из боя 12-15 верст. 4-я кавалерийская дивизия опять приблизилась к Грамен. Но в ночь на 18/31 августа VI корпус получил приказание ген. Жилинского об отступлении на Мышинец, а если неприятель будет теснить, то и на Остроленку.
Пленение частей средней колонны (ген. Клюева) произошло в течение 17/30 августа в районе дер. Садек. На карте так называемого немцами "Танненбергского сражения", изданной в 1921 г. с объяснениями, составленными архивариусом фон-Шефер с предисловием самого фельдмаршала Гинденбурга, показаны красными цифрами число пленных, согласно "немецкому счету", захваченных в различных районах поля сражения. Из нее мы увидим, что у самого Садека стоить цифра 10.000, и в двух верстах к югу от него у Реушвердер еще 10.000. Несомненно, что эти цифры относятся к колонне ген. Клюева. Невольно задаешь себе вопрос: состоялось бы это пленение, если бы Главнокомандующий С.-З. фронтом, вместо того, чтобы требовать от ген. Ренненкампфа телеграммой № 3020 от 14/27 августа совершенно запоздалое движение на помощь ген. Самсонову, проявил бы свою волю, взяв под непосредственное руководство оторвавшиеся от ген. Самсонова VI корпус. Подобное вмешательство являлось долгом вождя. Исполнение этого долга требовало не простой переписки по телеграфу, а командирования из своего штаба к командиру VI корпуса лиц, снабженных полномочиями для введения в русло общей операции этого "отпавшего" корпуса. В первых главах настоящего труда мы сделали упрек нашему высшему командованию и высшему Генеральному Штабу в неподготовленности к вождению
[319]
высших войсковых соединений. Одной из первых причин являлся тот дух чиновничества, который царствовал в наших центральных военных учреждениях. Этот дух передался и на поля сражения. Он являлся величайшим тормозом в ходе операций, и по справедливости следует отнести упрек, который иногда адресуют к нашим войскам о малой их маневренной способности, целиком к нашим высшим управлениям. Таким образом, "воля Главнокомандующего" Сев.-Зап. фронта потеряла трое суток с 14/27 до 17/30 август", пока она не оказала свое влияние на VI корпус. Но и тут она выразилась лишь в посылке телеграммы.
Итак, штаб фронта не принял никаких мер для контроля исполнения командиром VI корпуса с полной энергией отданного Главнокомандующим приказа. Это чисто чиновничье бездействие доходит до такой степени, что в донесении в Ставку вечером 18/31 августа встречаются следующие слова:
"... О положении 2-ой армии к вечеру 18/31 августа сведений нет. Можно предполагать, что I-й корпус ведет бой у Нейденбурга, а VI-ой между Виленбергом и Мышинцом..."
Из той же карты ф. Шефер мы увидим цифры 4.000 у Канвизена, 1.000 у Мальгафена, 4.000 у Куцбурга и 11.000 у самого Виленберга. Эти цифры относятся к левой колонне, шедшей под общим командованием начальника 36-ой пех. дивизии ген. Преженцова. Пленение главной массы этой колонны (цифры 4.000 у Куцбурга и 11.000 у Виленберга) происходит 18/31 августа, Таким образом, если бы VI корпус продолжал бы свое движение на Виленберг, колонна ген. Преженцова была бы спасена. Но воля Главнокомандующего Сев.-Зап. фронта сдала при первом же приближении к реальностям жизни. Она не сумела проявить даже небольшую настойчивость, чтобы спасти остатки тех героев, которых так безразсудно гнала в авантюру.
Столь же безуспешна была попытка выручить погибающие части ген. Самсонова и со стороны Нейденбурга. Еще
[320]
15/28 августа командующий 2-ой армией отправил командиру I-го корпуса приказание через офицера Генерального Штаба о переходе в наступление на Нейденбург для облегчения положения XV-го корпуса и 2-ой пех. дивизии, окруженных противником. Это приказание было получено в I-м корпусе 16/29 утром.
Моральное настроение в верхах I-го корпуса, а также в частях 22 и 24-ой пех. дивизии было совершенно аналогично переживаемому в VI корпусе. Оно усугублялось безпорядком, который вносит всякая перемена в командование при плохо налаженной службе Генерального Штаба. В таких случаях требуется близкое "живое" воздействие высшего начальства. Одного акта отрешения мало. Ген. Самсонов, уехав со своим штабом в Надрау, лишил себя возможности оказывать это "живое" влияние. При таких условиях это становилось долгом Главнокомандующего С.-З. фронта и его штаба. Но последний пребывал в олимпийском спокойствии, уподобляясь чиновничьему департаменту, видящему сущность своего дела в переписке и отписке.
Только в 6 часов вечера 16,29 выступил из Млавы в направлении к Нейденбургу сборный отряд под общим начальством ген. Сирелиуса в составе двух полков 3-ей гвардейской дивизии и 7-ми баталионов 1-ой стрелковой бригады с бригадой артиллерии (6 батарей). Кроме этого в распоряжение ген. Сирелиуса была придана бригада 6-ой кавалерийской дивизии. Прочие части I-го корпуса должны были выступить в 3 часа дня 17/30 августа. Вся эта операция по существу дела, не была организована. Штаб I-го корпуса выполнял только номер, но не горел тем жертвенным огнем, который требовался от него трагичностью момента. Бюрократическая пассивность старшей инстанции не могла вдохнуть в него недостающей энергии. Но сборный отряд ген. Сирелиуса дело свое делал. У села Кандиен загорелся бой с немецким заслоном. Дальнейшее движение развивалось медленно. Тем не менее, днем 17/30 августа войска ген. Сирелиуса заняли Нейденбург.
Приблизительно одновременно с обратным захватом
[321]
нами Нейденбурга происходила у Садека сдача ген. Клюева. Если бы наступление на Нейденбург отряда ген. Сирелиуса совершилось бы утром предыдущего дня, оно совпало бы с боем частей XV-го корпуса и 2-ой пех. дивизии у Грюнфлиса и Лана. Несомненно, результатом было бы спасение частей ген. Мартоса и ген. Клюева, а, может быть, и окружение частей 1-го германского арм. корпуса, торопливо продвинувшихся по шоссе Нейденбург-Мушакен-Виленберг. Произошли бы тоже Канны, но с переменою ролями. Подобное изменение положения всегда возможно в маневренных боях, в которых участвуют хорошие войска.
Обратимся теперь к разсмотрению того, что происходило на немецкой стороне. Как и в предыдущей главе, это изучение позволяет нам увидать ту реальную обстановку, в которой протекали действия русской стороны и которая, конечно, не могла быть известна нашим начальникам. Общим правилом является, что действия каждого военноначальника в бою происходит в воображаемой им обстановке. Расхождение между "воображаемой" и "реальной" обстановкой тем большее, чем в более нервных условиях протекает бой. Конец боя, в особенности конец сражения 2-ой армии представлял собою особо "нервные" условия; для командного же состава XIII-го, XV-го корпусов и 2-ой пех. дивизии эти условия достигли своего максимума. В последнем большая доля ответственности лежит на наших высших штабах, не желавших считаться с тем, что духовные силы человека тоже имеют свой предел. Вспомним, как протекали не только последние дни драмы, но весь маневр 2-ой армии.
"Постоянное ожидание приказаний в самые неурочные часы, в связи с непрекращающейся тревогой, вследствие полного незнания обстановки, повело к тому, что все изнервничались и утомились. Сам ген. Клюев не спал 10 ночей подряд".
Мы позволим себе с полной уверенностью утверждать
[322]
что это полное непонимание психологической стороны ведения войны со стороны наших верхов Генерального Штаба и привело к потере ясной мысли и спокойствия духа ген. Самсонова, начиная с 10/23 августа, и к полной прострации воли после первых же понесенных неудач у командиров VI и I-го корпусов и их ближайших сотрудников.
К вечеру 15/28 августа I-й германский корпус занимал: 1-ая ех. дивизия Нейденбург и к югу, 2-ая пех. дивизия у Ронцкен и Салюскен фронтом против частей русского XXIII-го корпуса на позиции у Лана. Отряд ген. Шметау у Мушакен. На 16/29 августа ген. Франсуа приказал отряду Шметау итти на Виленберг, 1-ой пех. дивизии перейти в Мушакен, 2-ой пех. дивизии передвинуться к Грюнфлису. В течение 16/29 августа 2-ая пех. дивизии ведет бой фронтом на север против частей XV-го корпуса и 2-ой пех. дивизии. Судя по немецким источникам, этот бой не потребовал от 2-ой герм. пех. дивизии особого напряжения. Да и в самом деле: против немецкой пехотной дивизии при 12-ти батареях действовали ослабленные русские части, потерявшие в предыдущих боях более 50% своего состава. Правда, при этих частях в общей сложности имелось 22 батареи, но дух частей ослабел; поражение было морально признано, и потому не могло быть и речи об активности. Да к тому же нужно вспомнить, что общее управление всеми этими частями дезорганизовалось. Только появление свежих русских сил, атакующих с юга Нейденбург, могло бы вызвать в них прилив энергии.
Вследствие подобного положения вещей остальные части I-го германского корпуса могли совершить в день 16/29 августа указанное им передвижение вдоль шоссе Нейденбург - Мушакен-Виленберг.
К вечеру они заняли:
[323]
1-ая пех. дивизия участок шоссе от Нейденбурга до Гр. Данкхейм;
Отряд ген. Шметау - Виленберг; 2-ая пех. дивизия - у Грюнфлиса; Ландвер ген. Мюльмана у Сольдау.
Со стороны Турау (где ночевали в ночь на 16/29 августа главные силы 41-й пех. дивизии ХХ-го германского корпуса) и со стороны Гогенштейна (37-я пех. дивизия ХХ-го германского корпуса) продвижение в юго-восточном направлении развивалось в течение всего дня 16/29 чрезвычайно вяло. Это крайне облегчило положение русского XV-го арм. корпуса. На ХIII-й же русский корпус с разсвета собрались наваляться: со стороны Дарефена две дивизии I-го германского резервного корпуса, а со стороны Гогенштейна - 3-я германская резервная дивизия и 1-я ландверная дивизия фон дер Гольца. Как мы знаем, ген. Клюеву ночным маршем удалось выскочить из этого окружения; дальнейшее его преследование велось 3-ей резервной германской пех. дивизией. У Шведриха эта последняя получила сильный отпор от русского ариергарда и после этого заняла.
Дивизия ген. Унгер участия в этот день не принимала и собиралась в указанном ей приказом по армии районе.
[324]
XVII герм. корпус, как мы знаем, опять направился на юг и ночевал главными силами (три бригады) к западу и востоку от озера Сервент. 16/29 августа он пошел дальше и сделал 36-ой пех. дивизией небольшой переход (10 верст) до Пассенгейма, выслав 70-ю бригаду (35-й пех. дивизии) на Мальгу для усиления находившегося уже на этом направлении отряда полк. Штейнкеллер (141 пех. полк при 3-х батареях 81-го пех. арт. полка и одного-двух эскадронов 4-го конно-егерского полка - все части 35 пех. дивизии). Этот отряд в ночь на 16/29 августа занимал уже Грамен, отбросив оттуда подошедшие части русской 4-ой кавал. дивизии. 16/29 августа отряд полк. Штейнкеллера продвинулся на Мальгу. 4-й полк 35 пех. дивизии вместе с тремя батареями 76-го полев. арт. полка и одним-двумя эскадронами 4-го конно-егерского полка под общим начальством командира 87 пех. бриг. ген. Ган оставался 16/29 у Ортельсбурга, держа соприкосновение с передовыми частями русского VI-го корпуса. Наконец 5-й гусарский полк (36-й пех. дивизии) продолжал 16/29 августа двигаться на Кальтенборн.
В 10 час. вечера ген. Гинденбург отдает приказ по армии на 17/30 августа (см. приложение № 17). Этот приказ интересен во многих отношениях. Прежде всего обращает внимание его поздняя отдача. Повидимому, это является следствием запоздания в получении донесений, причем из него видно, что ко времени его отдачи у ген. Людендорфа все же нет полных сведений о группировке I-го герм. арм. корпуса, который предполагается у Нейденбурга. Сущность этого приказа построена на двух идеях.
Первая - боязнь наступления Ренненкампфа и торопливость в выстраивании против него нового фронта. Для этого предназначают четыре пехотных дивизии: 31 пех. див. и две дивизии I-го резервн. корпуса на позиции между Клаунендорф-Алленштейн - Варкален и располагающаяся уступами за левым флангом между озерами Эйсинг и Нариен ландверная, дивизия фон дер Гольца. К этим четырем дивизиям должны в этот же день подойти еще две пех. дивизии: 3-я резервн. и 41-я, которые составят
[325]
резерв за правым флангом нового фронта, - 3-я резервная у Гр - Бертунг, а 41-я пех. у Куркен. Кроме того, у Мюлена находится еще в виде резерва дивизия Унгер.
Безпокойство штаба 8-ой армии, повидимому, вызвано продвижением русской конницы от Сантопен к Алленштейну и с севера к Вормдиту. Мы можем только лишний раз констатировать ту крайнюю осторожность, с которой ведутся все оперативные расчеты Генерального штаба 8-ой армии. В самом деле: к вечеру 17/30 августа он может иметь для боя на своем новом фронте, обращенном на северо-восток, семь пехотных дивизий. Можно с уверенностью теперь сказать, что, если бы ген. Ренненкампф безостановочно и по прямому направленно шел бы от Гумбиненского поля сражения к Алленштейну, он пришел бы в стратегическую ловушку, из которой выхода не было. Для вящего убеждения в этом читателя напомним, что 21 августа (3 сентября) на Пассарге заканчивали свою высадку прибывающие из Франции II арм. корпус и 1 кав. дивизия.
Вторая идея, положенная в основу приказа 8-ой армии на 17/30 августа, является окружение остатков центральных корпусов ген. Самоонова. Мы помним, что приказ на 16/29 августа на это не решался, отводя XVII корпус на 35 верст назад к Гутштадту. Приказ на 17/30 в этом отношении смелее. На XVII корпус возлагается задача отрезать пути отступления русских на восток, замкнув фронт между Мальга и Пассенгейм. С юго-запада от Нейденбурга на фронт Мальга-Едвабно должен был наступать I-й арм. корпус, оставив лишь отряд у Виленберга. Таким образом, окружение русских намечается в районе к западу от Мальги. Сдача остатков русских корпусов, как мы знаем, произошла 17/30 и 18/31 августа как раз к юго-востоку и к
[326]
востоку от Мальги, а именно у Садека и Виленберга. Людендорфу положительно не везет с его предварительными расчетами на окружение. Вот уже четвертый раз, как он промахивается.
Приказ на 17/30 августа крайне интересен и еще в одном отношении: он совершенно пренебрегает опасностью, которая могла угрожать I-му германскому арм. корпусу с юга, откуда могли вести наступление русские I, VI корпуса и части XXIII-го корпуса. Мы знаем, что это намечалось высшим русским командованием, но проводилось с недопустимой вялостью и преступным отсутствием энергии. Немецкий приказ на 17/30 августа делает от себя все, чтобы обезпечить русский успех в этом направлении, великодушно подставляя тыл I германского корпуса противнику, наступающему с юга. Ген. Франсуа в своих воспоминаниях очень критически относится к этому приказу, составленному Людендорфом. "Это был счастливый случай", пишет он: "что этот приказ так запоздал, что выполнять его не пришлось".
В начале десятого часа утра в штабе I германского корпуса было получено следующее донесение воздушной разведки:
"Самолет А. 29. Поручик Гессе. Путь: Эйлау-Сольдау - Млава-Нейденбудг. Брошено Нейденбург, 30.8. 9 час. 15 утра. В Штаб 1-го арм. корпуса.
Колонны трех родов войск от Млавы на Нейденбург; 9 час. 10 мин. голова у Кандиен, хвост 1 километр севернее Млава.
Вторая колонна от Ступска на Млаву, голова 8 час. 45 м. восточный выход из Млавы, хвост у Вали.
Наблюдатель Кернер".
В штабе ген. Франсуа поднялась тревога. К югу от Нейденбурга могли находиться лишь два баталиона 41 пех. полка (1-й пех. див.) при двух батареях под начальством Майора Шлимм и еще баталион 45 пех. полка. Но вследствие
[327]
какого-то недоразумения батареи от него ушли. В самом Нейденбурге находился один баталион 45 пех. полка (2-й пех. див.), весь разошедшийся по караулам в городе, где к этому времени уже собрались тысячи русских пленных. Очень интересно, как решает свою задачу командование 1-го герм. корпуса. На подкрепление майора Шлимма, т.е. для непосредственной защиты с фронта притягивается лишь один баталион с одной батареей (1 пех. див.), находившейся у Грегерсдорфа. 2-я пех. дивизия, ночевавшая в районе Грюнфлиса, направляется для развертывания восточнее Нейденбурга в районе Грегерсдорф, фланкируя, таким образом, русскую атаку на Нейденбург. Генералу Мюльману из Сольдау приказывается наступать на левый фланг русских, подходящих к Нейденбургу, направляя удар через Заберау. Таким образом, создавались сильные фланги при очень слабом центре (идея Канн). Правда, на усиление центра у Нейденбурга или к северу от него могли прибыть дивизии, присылаемый на подкрепление распоряжением штаба 8-ой германск. армии. Интересно также то, что ген. Франсуа не подтягивает остальных частей 1-ой пех. дивизии, занимавших шоссе Нейденбург-Виленберг.
О наступлении русских на Нейденбург было послано срочное донесение в штаб 8-й армии, который немедленно же направил на Нейденбург: 1) дивизию Унгер из Мюлена, 2) 41-ю пех. дивизию из района Куркен и 3) ландверную пех. дивизию фон дер Гольца из Гогенштейна. Разстояние, которое приходилось пройти всем этим частям, а также ландверу генерала Мюльмана для того, чтобы приблизиться к полю сражения, измеряется: 1) дивизии Унгер около 25 верст, 2) 41 пех. дивизии около 20 верст, 3) дивизии фон дер Гольца около 30 верст, 4) войскам ген. Мюльмана около 15 верст. Таким образом, все эти дивизии могли начать прибывать лишь во вторую половину дня. Следовательно, несмотря на чрезвычайно искусные тактические распоряжения ген. Франсуа, в первую половину дня создавалась для русских очень благоприятная обстановка в том случае, если со стороны Млавы наступал бы не сборный отряд ген. Сирелиуса силою
[328]
в одну дивизию, а весь I арм. корпус, а также и вся гвардия. В этом случае ловушка, приготовленная ген. Франсуа, оказалась бы слишком узкой; занятие Нейденбурга русскими сопровождалось бы оттеснением от Грегерсдорфа в лес Напивода 2-й дивизии. Трудность положения 1-го германского корпуса в этом случае сознавалась его штабом, когда он спешно эвакуировался из Нейденбурга, переезжая в Модлькен. Чтобы показать, каково было это настроение, приведем разсказ одного русского свидетеля, которым был, волей судьбы, никто иной, как доблестный ген. Мартос;
"В 9 час. утра меня с капитаном отправили на военной повозке в Нейденбург к командиру корпуса. Уже был виден город, обстреливаемый нашим артиллерийским огнем с юга, как на повороте мы встречаем командира немецкого корпуса с большим штабом и штабным обозом, который лично крикнул нашему вознице "Zuriick". Немецкая пехота с большим количеством артиллерии и обозом следовала по двум дорогам на восток. Войска по внешности были в блестящем состоянии... Это были части I-го германского корпуса под начальством ген. Франсуа. Вскоре для меня стало ясно, что Нейденбург занят нашими войсками, и одно время я видел атаку нашей кавалерии на немецкие ариергарды, отходящие от этого города. Вместе с этим артиллерия наша стала обстреливать лес к югу от дороги вблизи движения германских войск. В немецких обозах, следующих между войсками, замечается безпорядок, а в войсках нервное настроение. Немецкая пехота и артиллерия стала занимать позицию, а штаб корпуса расположился у дороги. Генерал Франсуа пригласил меня сесть возле штаба. Меня угощали вином и шоколадом. Когда же стрельба стала усиливаться, меня посадили в автомобиль-карету и
[329]
опустили шторы на окнах. Вскоре к автомобилю подошел офицер немецкого Генерального Штаба, и по поручению командира корпуса, предложил мне ехать парламентером к русским войскам, наступающим с юга. "Нужно остановить напрасное кровопролитие", сказал он: "так как русские войска, сражавшиеся у Мюлена в Гогенштейна, положили оружие". Я немедленно согласился на это предложение. Но, вернувшись, он заявил, что, так как мне угрожает огонь с обеих сторон, то решаюсь ли я на эту трудную задачу. Я снова подтвердил свое согласие. Но, видимо, немцы одумались и меня не послали. Часа же в 4 или 5 пополудни в автомобиль сели два немецкие офицера, выставили в открытые окна маузеры, и автомобиль с большой скоростью пошел на запад. Километров через 30 мы встретили голову немецкой пехоты".....
В своих воспоминаниях ген. Франсуа несколько иначе освещает этот инцидент.
"... В это время огонь к югу от Нейденбурга стал оживленнее, и ген. Мартос с удивлением смотрел в этом направлении. Капитан Шуберт, говоривший хорошо по-русски, должен был спросить Мартоса, как фамилия генерала, командующего русским I-м армейским корпусом. Последний вел бой к югу от Нейденбурга, и я хотел предложить ему положить оружие, так как он охвачен с двух флангов. Капитан Шуберт отвез потом ген. Мартоса в автомобиле к ген. Гинденбургу".
Несомненно, что предложение Франсуа так, как передает это в своих воспоминаниях ген. Мартос, в основе имеет военную хитрость, дабы протянуть время. Но крайняя наивность этого предложения может быть объяснена тем тревожным состояньем духа, в котором находился Франсуа и его штаб. Вот это-то неприятное воспоминание и затушевывает в своей книге Франсуа, приводя еще более наивное объяснение.
Что положение было тревожное, свидетельствует в своих воспоминаниях и ген. Людендорф.
[330]
"Но должно было произойти еще одно событие прежде, чем мы могли быть действительно уверены в победе. 29-го утром один самолет донес, что один неприятельский корпус двигается с юга на Нейденбург и подходит к этому городу. Он направлялся, таким образом, в тыл I-му арм. корпусу, который боролся фронтом на север с отступаюшими русскими. Почти одновременно мы были вызваны по телефону из Нейденбурга. Нам было доложено, что русские шрапнели рвутся над городом. Сейчас же вслед за тем телефонное сообщение прервалось. Все свободные части были нами немедленно направлены к Нейденбургу для поддержки I-го армейского корпуса в предстоящем ему бою".
Около полудня в штабе I-го германского арм. корпуса было получено донесение о пленении в районе Садека ген. Клюева с 20.000.
Описывая выше агонию XIII-го корпуса автор нарочно дословно цитировал воспоминания офицера Генерального Штаба XIII-го корпуса. О гибели колонны ген. Клюева этот участник пишет так: "... Приведенная в беспорядок огнем, разбитая на отдельные колонки, она была по частям уничтожена или захвачена в плен"... Что среди русских войск оставалось еще много бойцов, не желавших сдаваться и пытавшихся оружием проложить себе дорогу, свидетельствуют все воспоминания участников. Вот, например, одно из них, а именно написанное офицером, лежавшим раненым в лазаретной линейке:
"хочется мне отметить еще одну подробность. Уже 16/29 и 17/30 августа, т- е. когда, несомненно сохранившиеся части были редкостью, по всем просекам и дорогам к русской границе двигались отбившиеся и растерянные солдаты разных частей. Я видел, как эти солдаты с мрачными лицами держались еще за свое оружие. Уже 17/30 августа впавшие в окончательную панику, врачи дивизионного лазарета несколько раз отдавали общие и в частности обращав-
[331]
щиеся к отдельным людям приказания бросать оружие. Могу засвидетельствовать, что почти никто из солдат винтовок не бросал. Перед самым тем моментом, 17/30 августа, когда мы были взяты в плен, собравшаяся около наших лазаретных линеек толпа солдат, человек в 300, была увлечена каким-то казаком, крикнувшим: "Братцы, пойдем пробиваться - там наши теснят немцев". Толпа хлынула за казаком на юг. Через несколько минут я услышал частую ружейную трескотню, затем дружный крик - "ура". А еще через несколько минут на поляну, где стояли линейки, с севера выскочили цепи немцев..."
Об упорном сопротивлении русских в описываемые нами трагические дни свидетельствуют также и все немецкие источники. В истории Шварте можно встретить следующие строки:
"В течение всей ночи с 30-го на 31-е положение на этом шоссе (Нейденбург-Виленберг) было очень тревожным. Сильные группы русских пробовали ночным массовым ударом пробиться через широко растянувшиеся немецкие части. Все эти попытки были отбиты. В начинающемся разсвете можно было увидеть печальную картину. Тысячи русских трупов покрывали долину; многочисленные блуждающие лошади собирались в табуны, целые батареи с личным составом, запряжками, отдельные орудия и повозки лежали разстрелянными на поле".
1-я германская дивизия понесла большие потери, имея в числе убитых своего командира 1-й бригады генерала фон Трота.
Ген. Людендорф в своих воспоминаниях на стр. 44 заносит следующие строки, относящиеся к ночи 17/30 на 18/31 августа, когда в район Мушакен подошла 3-я германская резервная дивизия:
"Русские, выходившие из леса, пытались еще во многих местах пробить немецкое окружение. Особенно в окрестностях Мушакена происходили упорные и серьезные бои, но
[332]
решение боя в нашу пользу не могло уже быть поколеблено".
В каком нервном состоянии, вследствие русского упорства, находились в течение этой борьбы немецкие войска, свидетельствуют следующие два характерных эпизода, разсказанные в воспоминаниях начальника 3-ей германской резервной дивизии ген. Курт фон Морген.
"Дальнейшее преследование русских привело меня через Нейденбург в Модлькен, к западу от Виленберга. В обоих этих пунктах я должен был пережить 18/31 августа неприятные неожиданности. В то время, когда я со своим штабом проезжал через базарную площадь Нейденбурга, отдыхавшие там войска, возбужденные (wild gemacht) криками жандарма "это русские", открыли огонь по нашему автомобилю, убив шофера и тяжело ранив другого человека... Когда я после этого случая в Модлькене лег спать, я был разбужен ночью шумом и криком моего писаря: "русские уже в селении". Вскочив с своей постели, я хотел одеваться, но тут я, к своей крайней досаде, увидел, что мой вестовой унес с собой мою одежду в свое помещение, удаленное от меня. Я должен был выбежать, по тревоге, в белье, нацепив на себя револьвер".
Мы не хотим уменьшать доблести наших героев, испивших до дна чашу страдания. Но, судя по немецким источникам, ген. Клюев сдался, имея около себя до 20.000 человек и многочисленную артиллерию. Правда, среди этих 20.000 большая часть была нестроевых, среди строевых же большой процент был раненых, но снаряды в передках были. По словам одного из очевидцев ген. Клюев приказал остановить бой и поднять белый флаг с теми же словами, с которыми почти в эту минуту подходил у Нейденбурга офицер I-го германского корпуса к ген. Мартосу: "во избежание напрасного кровопролития". Только там, у Нейденбурга, эти слова имели под собой военную хитрость с целью выигрыша времени; у Садека эти слова произносились настрадавшимся человеком со сломанной волей. Автор был бы совершенно неверно
[333]
понят читателем, если тот поймет эти строки, как суд над ген. Клюевым. Нужно все время помнить ту безмерную усталость физическую и моральную, которую он должен был испытывать. Мы останавливаем внимание читателя на обстоятельствах сдачи по другой причине, по причине чисто научного характера.
В 1907 г. автор настоящего труда выпустил работу под заглавием "Изследование боя; изследование деятельности и свойств человека, как бойца". В ней, на основании подробного анализа, автор пришел к выводу, что даже в современную эпоху царства техники каждый бой кончается не исчерпанием материальных средств борьбы, но актом чисто психологическим, а именно: отказом от борьбы одной из сторон. Что было перед ген. Клюевым? У Егерсдорфа и Пухаловен части 1-ой германской бригады, у Реушвердера и Гр. Данкхейма части 2-ой герм. бригады. На фронте 15-ти верст у немцев было не более 6-7 пехотных баталионов при 7-8 батареях. Эти силы не превосходили сил ген. Клюева, на подкрепление которого могла подойти еще левая колонна, шедшая лесом недалеко к северу. В огневом же отношении силы ген. Клюева превосходили неприятельские: у него в колонне было не менее 20-ти батарей. В условиях, которые создавались для 1-го германского корпуса нашим наступлением, с юга на Нейденбург 17/30 августа, волевая устойчивость ген. Клюева несомненно увенчалась бы успехом.
Немцы бы разступились.
Но такова уже участь боев. Спасается лишь тот, кто претерпел до конца.
В то время, когда ген. Сирелиус уже захватил Нейденбург, остальные части I-го армейского корпуса лишь выступали из Млавы. Развертывание их происходило безпорядочно. Начальствующие лица, не отдавая себе отчета в том, что от них требуется, подставляли свои полки под дальний артиллерийский огонь неприятеля. Отсутствие энергии на самых верхах передавалось и самим войскам. Продолжать при таких условиях давление на Нейденбургском направлении не имело для русских смысла и было
[334]
даже опасно. Но нажим I-го русского корпуса в районе Мушакен спас бы еще многих наших героев, пытавшихся выйти из лесу.
Вечером 18/31 августа командир I-го русского армейского корпуса получил приказ Главнокомандующего С.-З. фронтом отходить, независимо от достигнутых успехов. К этому времени к I-му германскому армейскому корпусу уже прибыли все направленные к нему подкрепления, которые развернулись так: дивизия ген. Унгер непосредственно к западу от Нейденбурга, 41-я пех. дивизия у Нейденбурга, 2-я пех. дивизия осталась на своих позициях непосредственно к востоку от Нейденбурга, имея своим соседом у Модлькена 3 рез. германскую дивизию.
Зная то, что происходило на немецкой стороне, приходится с еще большой душевной болью констатировать факт, что появление 16/29 или даже 17/30 августа русской 16-ой пех. дивизии у Виленберга настолько облегчило бы положение, что даже у совершенно надломленных, бойцов ген. Клюева вместе с лучами надежды вновь бы проснулась их прежняя доблесть и упорство.
Дольше держалась левая колонна ген. Преженцова. Удачное столкновение, которое она имела около 4-х часов дня 17/30 августа, произошло, повидимому, с частями отряда полковника Штейнкеллера (части 35 пех. див. XVII корпуса), к которому подошли после форсированного марша части 70 пех. бригады (35 пех. див. XVII-го корпуса). Этой победой русские войска пробили себе путь через восточную часть германского окружения, возложенную на XVII арм. корпус. В дальнейшем своем движении колонна ген. Преженцова обстреливалась с севера частями 35 пех. дивизии, действовавшими из района Мальги. Но у Виленберга путь на юг был закрыт колонне ген. Преженцова отрядом ген. Шметау.
Таким образом, мы видим, что немецкое окружение, по существу дела, не удалось. Центральные корпуса армии ген. Самсонова погибли не от окружения, а от удара со стороны своего левого фланга в тыл, причем этому удару уда-
[335]
лось развиться так глубоко, что он пересек все пути отступления на юг.
Но картина об удавшемся заблаговременно задуманном окружении более приятна сердцу германских офицеров Генерального Штаба. Этим они как бы исполняют основные тактические заветы высоко ими чтимого бывшего начальника Генерального Штаба графа Шлиффена, проповедывавшего, что образцом завершенного сражения являются "Канны". Уподобление "Каннам" сулило немецким военачальникам причисление к лику великих полководцев.
Вот почему в донесении ген. Гинденбурга от 18/31 августа об окончании сражения и полной победе, хотя и нет упоминания о "Каннах", но вставлено упоминание о кольце.
"Имею честь почтительнейше донести Вашему Величеству, что вчера замкнулось кольцо вокруг большей части русской армии. XIII, XV, XVIII (?!) неприятельские корпуса уничтожены. До сих пор нами взято более 60.000 пленных, среди которых находятся командиры XIII-го и XV-го корпусов. Пушки еще в лесу и будут собраны. Военная добыча, подробное перечисление которой не может еще быть представлено, необыкновенно велика. I и VI корпуса, которые избегли нашего окружения, также сильно пострадали и в безпорядке отступают на Млаву и Мышинец".
Германское официальное исчисление взятых в сражении с армией Самсонова пленных установило цифру 92.000 человек при 300 орудиях, из них 20.000 было взято частями XX армейского корпуса, 3-ей рез. дивизией, 1-й ландв. дивизией и I рез. корпусом в боях 15/28 и 16/29 против XIII-го корпуса в районе Гогенштейна и Дарефена. Из остающихся 72.000 на долю I-го германского корпуса приходится 60.000 пленных при 2-х командирах корпусов, 9-ти других генералах, 400 офицерах и 230 пушках. На долю XVII корпуса остается лишь 12.000 и 70 орудий, из которых около 2.000 пленных и 20 орудий были взяты на поле сражения у Бишофсбурга.
[336]
Это распределение пленных по корпусам только резко подтверждает сделанный нами вывод, что корпуса армии ген. Самсонова погибли не от окружения, а от глубокого охвата русского левого фланга.
Впечатление, которое производит с первого взгляда величина общей цифры пленных, и послужило к широко распространенному мнению, согласно которому конец сражения армии ген. Самсонова представлялся, как сдача целой армии, подобно тому, как это имело место под Седаном. Историк должен разрушить эту легенду, которая является недостойной клеветой на наши доблестные войска. На карте Шефера, на которую мы уже ссылались, отмечены все сдачи, превышающие 1.000 человек в один раз. При этом цифра в 20.000, которая поставлена в районе Грислинен, может относиться лишь к сумме захваченных пленных русского XIII-го корпуса за все сутки 15/28 августа.
В районе же, нас интересующем, нет цифры, превышающей 11.000, причем общая сумма равняется 37.000. Отсюда мы можем вывести, что остальные 35.000 были взяты отдельными небольшими партиями.
Нам хотелось бы обратить внимание еще на одно обстоятельство. Потери армии Самсонова в рассматриваемой нами операции измеряются не менее, чем в 70.000 убитыми и ранеными. На долю центральных корпусов приходится не менее 50.000. Боевая численность XIII, XV корпусов и частей XXIII корпуса равнялась приблизительно 90.000, из них 15.000 пробились; таким образом, остается 75.000. Если вычесть из этого числа потери, мы получим, что среди сдавшихся могло быть не более 25.000 нераненых бойцов. Таким образом, остальные 67.000 пленных представляют собой или раненых, которые не могли быть вывезены, или нестроевых чинов, ибо в руки немцев попали все обозы трех корпусов.
Чтобы дать хотя бы некоторое представление о потерях, понесенных в русском, командном составе, мы приведем данные, относящиеся к XIII-му корпусу, менее пострадавшему в этом отношении по сравнению с XV-м и ХХIII-м корпусами.
[337]
1-я дивизия: начальник штаба убит, старший адъютант Генерального штаба убит, командир бригады смертельно ранен (умер), командующий артиллерийской бригадой смертельно ранен (умер), командир 1-го пех. Невского полка три раза ранен, выбыл из строя только после в третьей штыковой раны; командир 3-го пех. Нарвского полка ранен, командир 4-го пех. Копорского полка отрешен, но его заместитель убит. 36 дивизия: командир бригады убит, командир 142 пех. Звенигородского полка ранен, командир 143 пех. Дорогобужского полка убит, командир 144 пех. Каширского полка убит.
Усердными распространителями неверных сведений явились сами немцы. Они не довольствовались одним большим стратегическим результатом победы. Безусловно, в расчеты их руководящих кругов входило стремление использовать эту победу, как яд, с одной стороны, разлагающий русскую армию, вселяя в нее недоверие к своим силам, а с другой стороны, долженствовавший воздействовать на союзников русских, показав перед ними будто бы полную небоеспособность русской армии.
Прием не рыцарский.
Но стоит только вчитаться в воспоминания Людендорфа, чтобы убедиться, что он совершенно цинично утверждает, что все средства на войне дозволены. Клевета для него такое же орудие борьбы, как и другие.
Дабы показать читателю конкретный образец этого отсутствия рыцарства, я приведу здесь последний отрывок из воспоминаний ген. Мартоса. Этот отрывок интересен и в том отношении, что он обрисовывает также все различие в духовном облике Гинденбурга и Людендорфа. Первый - немец старого типа, не лишенный благородства, немец, из чьей среды вышли те германские деятели, которые создавали величие своей Империи. Второй - немец нового типа, зазнавшийся в том величии, которое только унаследовал, немец, отрицающий право на равную с ним жизнь других и жаждущий только одного - властвовать над остальными, это тип немца, который и погубил свой народ.
[338]
"В Остероде, в маленькой грязной гостинице, пишет ген. Мартос, меня предупредили, что я буду представлен Главнокомандующему ген. Гинденбургу. В столовую, куда меня провели сначала, вышел ген. Людендорф. Владея вполне русским языком, он, между прочим, мне сказал:
- Скажите, в чем заключалась стратегия вашего прославленного ген. Самсонова, когда он вторгался в Восточную Пруссию? - На это я ему ответил, что в стратегию эту я не посвящен и что я, как корпусный командир, решал только тактические задачи, следуя на фронте с другими корпусами.
- Да, но вы все разбиты и положили оружие и теперь граница русская открыта для нашего вторжения от Гродно до Варшавы. - На это я ему возразил: - Я был окружен превосходными силами, но предварительно имел значительный успех над вашими войсками, когда был в равных с вами силах. Я имел трофеи: полевые пушки, пулеметы, пленных штаб- и обер-офицеров и много солдат.
Видимо, Людендорфу это очень не понравилось: он сразу изменил выражение лица и манеру обращения.
- У вас есть деньги? - спросил он.
Я ответил, что при себе имею русские кредитные билеты.
- Ну, теперь эти деньги ничего не стоят.
В это время вошел Гинденбург. Он был со мной очень ласков, говорил на русском языке, но с акцентом и ошибками. Видя меня очень разстроенным, он долго держал мои руки, прося успокоиться.
- Я вам, как достойному противнику, возвращаю ваше "золотое оружие"; оно будет вам доставлено".
Откланиваясь, он прибавил:
- Желаю вам более счастливых дней в вашей жизни.
Я переночевал в этой же гостинице, где помещались эти два генерала, но у дверей моей комнаты был поставлен часовой".
[339]
Утром 18/31 августа в отдельном вагоне 2-го класса с большим конвоем, при офицере, меня повезли вовнутрь Германии в длительный и тяжелый плен.
Оружие мне не вернули. В газетах меня стали яростно травить, думаю, что по благосклонному указанно Людендорфа, а через 15-20 дней вызвали к следователю, который объявил мне, что я обвиняюсь: в обстреливании необоронявшихся населенных пунктов, в грабеже, в насилии над мирными жителями и особенно над женщинами и детьми, и что за эти деяния мне угрожает смертная казнь.
Через полгода, в марте или феврале 1915 года, мне было прочитано очень пространное постановление, суть которого заключалась в том, что по недоказанности обвинения я освобожден от суда.
Это нисколько не помешало ген. Франсуа в своих воспоминаниях повторить на стр. 223 гнусную клевету на поведение русских войск в Нейденбурге. Это тем более недостойно, что еще во время войны на бешеные нападки немецких газет на русскую армию за ее грабежи в Восточной Пруссии главный пастор Нейденбурга в газете "Berliner Tageblatt" поместил статью под заглавием: "Пребывание русских в Нейденбурге", в которой подчеркнул порядок и дисциплину в русских войсках и заявил, что никому из жителей не было причинено никаких обид или имущественного ущерба, и что из жителей пострадал только один рабочий кирпичного завода, бросивший в казачий разъезд камнем, за что выстрелом и был убит".
[340]












Пользовательского поиска
 
Архив проекта -> Головин Н.Н. Начало войны и операции в Восточной Пруссии -> Глава IX
Designed by Alexey Likhotvorik 21.07.2012 02:44:45
copyright (c) 2003 Alexey Likhotvorik