В августе 1892 г. в Петрограде была подписана генералами Обручевым н Буадефром военная конвенция, ратификованная Российским и Французским правительствами в декабре 1898 г.

Вот русский перевод полного текста этой конвенции, составленного на французском языке:

[48]

В этом виде конвенция оставалась до самой войны 1914 г. Были сделаны только два изменения. Одно - в предвидении возможности того, что Тройственный Союз может прекратить свое существование вследствие смерти престарелого Австрийского Императора Франца Иосифа; поэтому в 1899 г. была введена поправка, согласно которой конвенция оставалась в силе до той поры, пока этого требовали обиде интересы обеих сторон. Второе дополнение было сделано в июле 1912 г. относительно установления связи между морскими штабами обеих держав, аналогичной со связью между сухопутными Генеральными Штабами, установленной пунктом 4-м.

Союз России и Франции связывал планы войны обоих государств в одно целое. Поэтому окончательная оценка каждого из этих планов может производиться лишь в одной объединяющей точки зрения.

В виду этого русский план войны должен был предвидеть два варианта:

[49]

• 1. Когда Германия направит свои главные силы против Франции для того, чтобы покончить с ее армиями до окончания сосредоточения русской вооруженной силы (в русском плане этот вариант обозначался литерой А);
• 2. Когда с начала же войны будут направлены против России не только Австро-Венгерские силы, но и главные силы Германии (в русском плане он обозначается литерой Б.

Быстротечность кампании 1870 г., когда в полуторамесячный срок немцы покончили с армиями 2-ой Империи, заставляла французов очень нервно относиться к возможности очутиться в начале войны один на один со своими прежними победителями. В русских военных кругах под влиянием той же причины боевая устойчивость армии 3-ей Республики сильно недооценивалась.

Эта данная чисто психологического характера, сыграла большую роль и объясняет основные ошибки общего плана войны.

В 1914 г. имело место выполнение варианта "А", поэтому наше изложение и остановится на рассмотрении этого варианта.

Необходимость ускорить возможность наших наступательных операций не позволяла России отодвигать далеко вглубь страны районы сосредоточения своих армий. Особое значение для развития русских наступательных действий имел "передовой театр", т.е. та часть Варшавского военного округа, которая клином врезывалась в Германо-Австрийскую границу и сокращала нашу операционную линию на Берлин до 300 верст.

Тем не менее, возможность первоначального сосредоточения войск на левом берегу Вислы отпадала; слишком велика была разница во времени окончания стратегического развертывания - нашего, с одной стороны, и германо-австрийского - с другой. Армии наших противников совокупным наступлением из Восточной Пруссии и Галиции в направлениях на Белосток и на Брест-Литовск легко могли отрезать "передовой театр" от остальной России.

Вот почему еще со времен генерала Обручева, являвшегося в области стратегической подготовки государства

[50]

достойным преемником графа Милютина, наш Генеральный Штаб остановил выбор фронтов первоначального развертывания армии на следующих линиях:

А.

Стратегическое развертывание против Германии производить на линии Шавли-Ковно и далее рек Немана, Бобра, Нарева, Буга. Эта линия и была удалена от Прусской границы около 5 переходов и являлась очень сильным, своими оборонительными свойствами, географическим рубежом; при значительно обгонявшей нас в своей готовности Германии это являлось основным условием безопасности нашего стратегического развертывания.

Эта линия развертывания усиливалась крепостями Ковно, Осовец, Новогеоргиевск, и вновь создаваемой крепостью Гродно; благодаря Новогеоргиевску, в руках русской армии сохранялись обезпеченные переправы через Вислу.

Б.

Стратегическое развертывание против Австро-Венгрии производить на линии: Ивангород, Люблин, Холм, Дубно, Проскуров.

Эта линия была в общем менее удалена от Галицийской границы, нежели северо-западный фронт развертывания от Прусской; в своей северной части она отстояла от границы в среднем на 3 перехода. Но, с одной стороны, готовность Австро-Венгрии запаздывала по сравнению с германской на несколько дней, а, с другой стороны, боевые качества и степень "подготовленности к современной войне" австро-венгерских армий была ниже, нежели германских.

В районе Ивангорода и Люблина наше развертывание могло использовать довольно сильный оборонительный рубеж реки Вепржа. Имея же свой правый фланг обезпеченным на р. Висле крепостью Ивангородом, русские армии сохраняли в своих руках и здесь обезпеченные переправы через Вислу.

Стратегическое развертывание на фронте Ивангород - Люблин-Холм, в сочетании с сильной оборонительной линией реки Бобра, Нарева и Буга с севера и рекой Вислой с запада, прикрывало от вторжения неприятеля ту часть

[51]

нашего передового театра, которая могла служить исходным плацдармом для первых операций в Северо-Западном или юго-западном направлениях, а, благодаря сохранению в наших руках переправ через Вислу, и для дальнейших операций - и в западном.

На тот случай, если бы пришлось иметь дело сразу не только с австро-венгерскими, но и германскими главными силами, и наши армии вынуждены были бы отходить от Вислы и северного или южного фронта передового плацдарма, приходилось отодвигать центральный участок фронта развертывания к Брест-Литовску. Но при варианте "Г" для России отпадала необходимость торопиться с началом наступления; она могла ожидать полного сосредоточения своих сил, затягивая противника в глубь своей территории. Брест-Литовск являлся ближайшим к Полесским болотам узлом путей между армиями, действующими против Германии, и армиями, действующими против Австро-Венгрии. Сохранение его в наших руках получало громадное стратегическое значение. Поэтому, в Брест-Литовске была создана первоклассная крепость.

Вот в кратких словах те главные идеи, которые были положены в основание стратегического развертывания начальниками Генерального Штаба, начиная с Обручева и кончая Палицыным.

Генерал Сухомлинов и его сотрудники сохранили, в общем, избранную их предшественниками линию стратегического развертывания; но они внесли некоторые свои изменения в основные идеи, как, например, упразднение с 1910 г. крепости Ивангорода, что значительно нарушило логичность стратегической мысли. К сожалению, как мы уже имели случай констатировать это в прошлой главе, большинство мероприятий периода "Сухомлиновщины" имеют своей отличительной чертой легкомыслие и непродуманность; чем сложнее и "современнее" были вопросы, к которым "Сухомлиновщина" должна была касаться, тем в большей мере проявлялась эта отличительная черта, переходя в области "современной" стратегии уже в прямое невежество.

[52]

Само собой разумеется, что Франция не меньше, чем Россия, была заинтересована в ускорении сосредоточения русских вооруженных сил. Она оказала в этом отношении громадную помощь, предоставив нам крупные займы для проведения новых стратегических железных дорог-магистралей и для улучшения пропускной способности уже существующей сети. Все эти мероприятия приводили к постепенному ускорению нашего сосредоточения.

В 1914 г. сосредоточение наших вооруженных сил против Германии и Австро-Венгрии представляло в общем следующую картину:

• 1. На 15-й день мобилизации оканчивали мобилизацию и прибытие в район сосредоточения:
  • А) 27 полевых пехотных дивизий ¹) и
  • Б) 20 кавалерийских дивизий.
• 2. На 23-й день мобилизации оканчивали прибытие еще:
  • A) 20,5 полевых пех. дивизий ²),
  • Б) 12 второочередных пехотных дивизий,
  • B) 3 казачьих дивизии,
  • Г) в случае сохранения Румынией нейтралитета, могли прибыть 2,5 пех. полевых дивизии и 1 кавалерийская дивизия ³) из Одесского военного округа, заменяемые формирующимися второочередными пехотными дивизиями и казачьими частями 2-ой очереди.
• 3. На 30-й день мобилизации оканчивали прибытие еще:
  • A) 3 полев. пех. дивизии Казанского военного округа,
  • Б) 6 второочередных пехотных дивизий,
  • B) Второочередные и третьеочередные казачьи части, предназначенные для корпусной и дивизионной конницы.
  • Г) В случае направления главных сил Германии против Франции, могли прибыть с Балтийского побережья 2 полевых пехотных дивизии ⁴).

[53]

• 4. Между 30-60 днями мобилизации заканчивали прибытие:
  • A) 6 второочередных пехотных дивизий,
  • Б) Из Сибири - 3 полевых пех. дивизии ¹)
  • B) Из Туркестана - 3 стрелк. и 1 конн. бригады ²). Б С Кавказа - 2 полев. пех. див. и 1 кавалер. ³).
  • Г) С Кавказа - 2 полев. пех. див. и 1 кавалер. ³).
  • Д) В случае сохранения Турцией нейтралитета, с Кавказа могли прибыть еще 2 полев. пех. дивиз. ⁴).
  • Е) В случае, если главные силы Германии были направлены против Франции, могли прибыть из Финляндии и с Балтийского побережья 3 полев. пех. дивизии ⁵) и 1 кавал. бригада, заменяемые второочередными пехотными дивизиями и казачьими частями.
• 5. После 60-го дня мобилизации (до 85-го дня), в зависимости от степени уверенности в безопасности со стороны Японии, могли прибыть Сибирские войска, квартировавшие к востоку от озера Байкал, а именно от 2-х до 4-х полев. пех. дивизий и 2 конных бригады ⁶).

Сводя вышесказанное в одно целое, мы получим следующую таблицу сроков сосредоточения (стр. 55). Из текста приведенной выше конвенции читатель может убедиться что хотя она и фиксировала численность войск, которые должны были быть направленными Россией против Германии, но срок вступления в решительные действия этих сил не указывался. Это предоставлялось непосредственному соглашению начальников Генеральных Штабов в пределах предоставленных им их правительствами полномочий. Большой интерес представляет то, как смотрел на этот вопрос генерал Обручев, подписавший вместе с

[54]

генералом Буадефром заключенную конвенцию. В записке, написанной им в том же 1892 году, он настаивает на том, что Россия сохраняет, за собой свободу стратегических действий, приводящих в конечной цели к разгрому Германии. "Мы должны", говорится в записке, "сохранить за собою свободу распределять так свои войска, чтобы нанести решительный удар армиям тройственного союза. Может быть, для достижения сей цели нам прежде всего придется направить главные силы против Германии, как опаснейшего и сильнейшего противника, но может быть, представится еще более выгодным сокрушить как можно скорее Австрию, чтобы затем легче справиться с изолированной Германией. Нам надо сохранить за собой безусловную свободу действий и потому, в вопросе о совместных с Францией операциях, кажется наилучшим ограничиться лишь обязательством, в случае нападения одной из держав Тройственного Союза на Францию, тотчас же мобилизовать свою армию и начать военные действия против ближайших к нам держав сего союза - Германии и Австрии, требуя с французской стороны соответственного же обязательства".

Подобной же точки зрения держались в последующие начальники нашего Генерального Штаба, включая генерала

[55]

Палицына. Но с появлением во главе Военного Министерства генерала Сухомлинова эта государственная точка зрения совершенно утрачивается. Только что вышедших "Воспоминания" генерала Сухомлинова дают яркие доказательства этого.

На стр. 193 он пишет:

"Военной конвенцией 4/17 августа 1892 г. было между прочим установлено, чтобы русский и французский начальники генеральных штабов встречались по возможности раз в год или же по мере надобности для личных переговоров".

§ 4 Русско-Французского военного соглашения представлял, как мы видели выше, решение вопроса, где, когда и как будут введены для прямого действия против Германии 1.300.000 французских и 700.000-800.000 русских войск (упомянутых в § 3 этого соглашения), совещание руководителей обороной обоих государств, в зависимости от различных стратегических возможностей. § 4 представлял собою практически важнейшую часть Русско-Французского военного соглашения.

Так смотрели на это генерал Обручев и генерал Палицын. Точка же зрения генерала Сухомлинова вполне характеризуется его же словами "между прочим".

"За время генерала Палицына, продолжает генерал Сухомлинов, т.е. когда начальник генерального штаба в качестве доверенного лица Великого Князя Николая Николаевича, вел "стратегию" помимо военного министра, эти свидания сводились к весьма интимным беседам в течение которых французам удалось чрезвычайно подробно ознакомиться со всеми нашими обстоятельствами. Поэтому они вскоре знали лучше, чем наши государственные люди, чего нам недостает и пользовались своим превосходством с холодным расчетом.

Красною нитью через воспоминания генерала Сухомлинова проходит желание оправдаться и, в то же время очернить Великого Князя Николая Николаевича, не останавливаясь даже перед клеветой. В данном случае под словами "в качестве доверенного лица Великого Князя Николая

[56]

Николаевича, вел стратегию помимо военного министра" - нужно понимать следующее: Генерал Палицын был независимым от военного министра начальником генерального штаба (по примеру организации высшего военного управления, бывшего до войны в Германии): он являлся ответственным за стратегическую подготовку к войне, военный же министр являлся ответственным лишь за административную и хозяйственную стороны вооруженной силы; общее объединение всей подготовки к войне осуществлялось в лице Великого Князя Николая Николаевича в качестве председателя Совета Государственной Обороны.

С появлением в 1908 году у центральной власти генерала Сухомлинова этот Совет был упразднен, Великий Князь Николай Николаевич устранен от общих вопросов подготовки к войне и начальник генерального штаба после удаления генерала Палицына непосредственно подчинен военному министру. Генерал Палицын в свое время действительно подробно знакомил французский генеральный штаб с истинным состоянием нашей вооруженной мощи, т. к. это совершенно отвечало духу заключенного с Францией военного соглашения. Генерал Палицын горячо отстаивал интересы России, должен был выяснить французскому генеральному штабу все трудности мобилизации и сосредоточения Русской вооруженной силы и в то же время необходимость считаться с очень серьезной, в стратегическом отношении, угрозой со стороны Австро-Венгрии в случае ее совместного выступления с Германией. Французский же генеральный штаб, чрезвычайно опасавшийся, под впечатлением поражения 1870-71 гг., первоначального направления Германией главного удара против Франции, проявлял большую нервность н торопливость, предъявляя России неисполнимые сразу задачи. Делом первостепенной важности для руководителя нашей вооруженной силы и являлось выяснить нашим союзникам реальные для нас стратегические возможности, дабы легкомысленным обещанием не ввести их в заблуждение, а себя не связать непосильным обязательством. Как отстаивал интересы России сам

[57]

генерал Сухомлинов можно видеть из дальнейшего продолжения взятой нами из его воспоминаний выдержки:

"Я лично, пишет генерал Сухомлинов, не принимал участия в этих свиданиях, а передал защиту наших интересов начальнику генерального штаба, который мне докладывал. Протоколы этих заседаний я давал Государю". Эти слова, подчеркнутые нами курсивом, показывают всю меру легкомыслия генерала Сухомлинова, добровольно устранившегося от важнейшей обязанности, выпавшей на его долю с той минуты, когда по его же настоянию самостоятельное значение начальника генерального штаба было упразднено. Последняя же фраза напоминает излюбленный прием генерала Сухомлинова, в бытность его военным министром, прикрывать перед Государственной Думой свои ошибки именем Государя.

Но самым разительным доказательством легкомыслия и невежества генерала Сухомлинова служат его слова, написанные им несколько дальше на стр. 194:

"Ни в разработку операционных направлений, ни в прочие детали (!?!) исполнения задач каждой стороны мы во время моего пребывания на посту военного министра не входили".

Но так как на этих совещаниях французские представители, исполняя долг перед своей родиной, во все эти вопросы входили, то и оказалось, что русские представители оказались в положении людей, от которых требовали и которые легкомысленно все обещали. В результате § 3 Русско-Французского соглашения получает на совещаниях 1911,1912 и 1913 совершенно недопустимое для России применение, которое роковым образом отразилось на ходе первых операций мировой войны. На этих совещаниях союзники взаимно обязывались начать наступление против Германии одновременно с двух сторон; Франция обязывалась выставить на 10-й день мобилизации на своем северо-восточном фронте 1.300.000 и в этот же день начать операции;

[58]

Россия обязывалась выставить против Германии до 800.000 человек на 15-й день мобилизации, начав наступление против Германии тотчас же после 15-го дня. Наступление должно быть направлено к жизненному центру Германии; Русские сосредотачиваются так, чтобы или разбить германские войска, сосредоточенные в Восточной Пруссии, или наступать на Берлин, если немцы развернутся на левом берегу Вислы. При обмене мнений между генералами Жилинским и Жофром в 1912 г. даже было принято соглашение о наиболее выгодном направлении русского удара против Германии, а именно было отмечено, что наступление представляется наиболее выгодным с юга, т.е. от Нарева на Алленштейн, в случае сосредоточения немцев в Восточной Пруссии, или прямо на Берлин, если немцы сосредоточили свои главные силы восточного фронта в районе Торн-Познань.

Перечисленные выше обязательства, взятые на себя в лице генерала Жилинского Россией, были совершенно несогласованными с действительными возможностями. Из приведенной выше таблицы мы видели, что на 15-й день мобилизации могла закончить сосредоточение только одна треть нашей вооруженной силы; для подвоза следующей трети требовалось еще 8 дней; наконец последняя треть прибывала еще в течение 40 дней.

Таким образом, обязательства, взятые генералом Жилинским, принуждали Россию начинать решительные действия тогда, когда только 1/3 ее вооруженных сил могла быть развернута. Это представляло собою крупнейшую стратегическую ошибку, заставившую дорого оплатить себя кровью войск.

Эти обязательства связывали также свободу стратегических действий будущего Верховного Главнокомандующего, предъявляя ему требование считать сразу же за главное операционное направление Восточно-прусское и даже Берлинское. Это, как мы видим, резко противоречило основным мыслям генерала Обручева.

Первого марта 1914 года нашим Главным Управлением

[59]

Генерального Штаба была составлена "Записка о силах и вероятных планах наших западных противников".

В случае "А", общие силы неприятеля, с которыми нам предстояло встретиться в первых операциях, исчислялись:

• От 16 до 25 германских пехотных дивизий
• От 43 до 47 австро-венгерских пехотных дивизий.
Всего от 59 до 72 пехотных дивизий.

Все эти неприятельские силы сосредотачивались: Германцы - в Восточной Пруссии, Австро-Венгры - в Галиции.

Они заканчивали свое сосредоточение: Германцы - на 10-й день, Австро-Венгры - на 15-й день.

Сопоставляя количество неприятельских сил с вышеприведенной таблицей сроков нашего сосредоточения, мы можем убедиться, что только к 30-му дню Россия обладала достаточной силой, чтобы начать наступательные действия. Но при этом нужно помнить, что из 68,5-73,5 пех. дивизий, которые были на 29-й день собраны Верховным Главнокомандующим, 18 было второочередных, которые для участия в активных стратегических операциях к этому сроку не были еще готовы. Таким образом, для наступления Русские обладали 50,5-55 пех. дивизиями, т.е. силами меньшими, чем наименьшая цифра пехотных дивизий наших противников, указанная в предположениях Главного Управления Генерального Штаба.

Но на помощь нашему Верховному Главнокомандованию приходило то выгодное исходное стратегическое положение, которое создавалось, благодаря сохранению в наших руках центрального района (Гродно-Новогеоргиевск-Ивангород- -Холм) передового театра. Мы оказывались в центральном стратегическом положении по отношению к обеим группам противников - Германской и Австро-Венгерской; получалась возможность, противопоставить одному из них пассивный, а следовательно более слабый фронт, и сосредоточить против

[60]

другого из противников большую часть своих сил. При такой комбинации получалась также возможность использования на пассивном фронте второочередных пехотных дивизий, что, в свою очередь, освобождало для активных действий на другом фронте большее число полевых войск. Такова и была та основная стратегическая мысль, которой руководствовались наши начальники Генерального Штаба, начиная с Обручева и кончая Палицыным.

Выполнение этой правильной стратегической мысли позволяло бы ускорить начало наступательной операции на одном из фронтов до 24-го дня, считая, что заканчивающие между 24-30 днями перевозку 3-5 полевых пехотных дивизий и 6 второочередных составят первый эшелон стратегического резерва Верховного Главнокомандующего.

Но 24-й день являлся максимальным ускорением и возможен был только при условии наступления на одном фронте и соблюдения строжайшей "экономии сил" на другом.

Мы опять напоминаем читателю, что в приведенном выше тексте Франко-Русской конвенции срок начала решительных действий не был указан. Этот срок должен был устанавливаться начальниками Генеральных Штабов обеих Держав.

Совершенно естественным было то, что наши союзники усиленно добивались более раннего начала Россией решительных действий. Это сокращало для Франции время, в течение которого она была бы предоставлена одним своим силам. Но из тех указаний, которые можно почерпнуть в вышедших печатных произведениях и статьях, можно видеть, что Французский Генеральный Штаб считал, что Русский Генеральный Штаб преувеличивает силы немцев, оставленные против России. Как показала действительность и как мы увидим из дальнейшего изложения событий, Русское Главное Управление Генерального Штаба оказалось по существу правым в своих предположениях. Дело в том, что Французский Генеральный Штаб в своих исчислениях для Русского фронта делал следующие ошибки:

• 1) он не учитывал, что при вторжении в Германию Русская

[61]

• армии встретить не только германские полевые и резервные дивизии, но и ландвер. Последний же с первых дней войны представлял собою вполне боеспособные пехотные бригады;
• 2) он не учитывал, что при противопоставлении числа пехотных дивизий русских и германских, полевые дивизии последних нужно было принимать, благодаря их гораздо большей огневой силе, в коэффициенте 2.
• 3) он считал Австро-Венгерскую Армию за "quantite negligeable".

В этом отношении он доходил до такой крайности, что устами своих представителей на вышеупомянутых совещаниях (см. протокол 1911 г.) утверждал, что в случае выступления Германии, последняя не будет поддержана Австро-Венгрией! Преждевременное начало наступательных действий русскими являлось для нас несравненно более опасным. Чем применение Францией в начале войны "стратегической обороны". Современная стратегия и тактика дают в руки слабейшей стороны могущественные средства для выжидательного образа действия с целью выигрыша времени.

Но условия той же "современности" таят в себе великие опасности для преждевременного начала первых операций.

Процесс перехода современной вооруженной силы с мирного положения на военное - процесс чрезвычайно сложный и деликатный. Его завершение не измеряется одними данными прибытия в районы торопливо мобилизованных частей. В России он был несравненно сложнее, чем во Франции и в Германии, где применена была территориальная система комплектования, благодаря которой запасные прибывали при мобилизации в свои старые части; это сокращало срок "действительной" готовности части. В России же большинство "запасных" при мобилизации прибывали в чуждые для них части; следовательно, превращение только что мобилизованной части в действительно боеспособную и духовно спаянную единицу требовало хотя бы минимального срока дли взаимного ознакомления начальников и подчиненных, а также последних между собой. Сравнительно более низкий культурный уровень нашего запасного, а также социальные и бытовые условия жизни во время пребывания его в запасе сами по себе пред-

[62]

являли требование в гораздо большем сроке для "сколачивания" свежемобилизованной части, чем это имело место во Франции и Германии. Такое же удлинение срока требовалось для приведения в "действительную" готовность высших штабов и тыловых учреждений.

Вот почему, существовал известный предел времени, ранее которого в Русской вооруженной силе могли быть готовыми отдельные дивизии, отдельные корпуса, но не армии. На основании опыта 1914 г. мы можем с полной уверенностью установить, что готовность русских армий колебалась между 24 в 29 днями.

В статье "Стратегические планы сторон", принадлежащей перу бывшего начальника Мобилизационного Отдела Главного Управления Генерального Штаба генералу Добророльскому, мы встречаем следующее указание:

"Окончание развертывания на границе русской Армии нужно считать 15/28 августа (29-й день мобилизации), но если не считать некоторых запаздывающих частей и тыловых учреждений, то армии были готовы для начала военных действий на 21-й день мобилизации, т.е. 7/20 августа", Если сказанное в этих строках отвечает той точке зрения, которая существовала в 1914 г. в Мобилизационном Отделе Главного Управления Генерального Штаба, то можно заключить, что предварительные расчеты были близки к действительности. Указание, что можно считать готовность армии на 21, а не на 24 день, являлось результатом общего нашим верхам недостаточного внимания к вопросам тыла; но во всяком случае ускорение на три дня, при этом в мирное время предусмотренное было допустимо.

Но обязательство начать решительные действия против Германии на 15 день мобилизации является в полном смысле слова роковым решением. Оно является главной причиной печального исхода всей войны для России. Преступное по своему легкомыслию и стратегическому невежеству это обязательство тяжелым грузом ложится на кампанию 1914 г.,

[63]

во время которой, как мы увидим, решительная для всей войны победа была близка и возможна.

Взятое генералом Жилинским, конечно с ведома Сухомлинова, обязательство нужно разсматривать, как решение начать войну, вводя нашу вооруженную силу по частям и неготовой, т.е. как полное отрицание основного принципа военного искусства, - принципа сосредоточения сил, или, говоря проще, бить противника не кулаком, а щелкать по очереди пальцами.

Для того, чтобы понять, как могло совершиться это в полном смысле слова государственное преступленье Сухомлинова и его ближайших сотрудников, нужно искать объяснений в области тех стратегических понятий, которые господствовали в кругу лиц, участвовавших в разработке нашего плана войны.

На наше несчастье наша союзница с 1910 г. сама переживала в кругах ответственных за составление плана войны опасный кризис в "стратегическом мировоззрении". Под влиянием ярко выраженного наступательного духа германской доктрины, в центральном органе Французского Генерального Штаба создалось очень сильное идейное течение в пользу "наступления во что бы то ни стало". Со свойственным французам увлечением новинками сторонники этого направления выступили против доктрины, уже существовавшей во Французской армии, упрекая ее в излишней осторожности и полной нерешительности. Наиболее ярким выражением этих мыслей явились два сообщения, прочитанные в 1911 г. начальником Оперативного Отделения Французского Генерального Штаба подполковником Гранмэзоном под названием "О кризисе наступления". Проповедуемое новое направление мысли справедливо утверждало, что наступление вообще имеет большое преимущество над обороной. Но оно упускало из виду, что одним из основных принципов стратегии является также то, чтобы поставленная задача отвечала имеющимся в распоряжении средствам. Смотреть иначе - это означало отрицать стратегию и как искусство и как науку, сводя ее к простому трафарету

[64]

движению вперед. Для Германии, готовящейся к захватной войне и приготовившей средства более могущественные, нежели средства ее противников, доктрина наступления во что бы то ни стало и возможно скорее имела в начале войны полный стратегический смысл, ибо основная идея первых операций немцев и заключалась в том, чтобы быстрым и энергичным наступлением разбить по очереди своих противников. Но стратегические условия начала войны для Франции были совсем иные. Франция была заинтересована в том, чтобы выиграть время до того момента, когда, без риска идти на самоубийство, Русская армия могла начать свое "прямое" давление на Германию. При существовавшем соотношении сил для Франции было только одно разумное решение: стратегически выжидательное положение в начале войны. Стратегическому наступлению неотъемлемо присуще свойство "ускорять кризис" операции, поэтому, наступая с первых же дней войны, французы играли в руку немцев. Старая французская доктрина, проповедываемая до 1911 г. такими профессорами, как Фош, Петэн, Модюи, Ланрэзак, конечно, более отвечала тем условиям, в которых Франция начинала войну.

Здесь крайне интересно отметить факт, насколько современная война стала "научной". Еще до начала войны немцы одержали победу в области научной мысли, заставив подчиниться себе мысль центральных органов Французского и Русского Генеральных штабов. Во Французской армии в борьбе против будто бы устарелых мыслей принимают участие даже влиятельные круги парламента. Генерал Мишель, бывший в это время вице-президентом Верховного Военного Совета, что автоматически предназначало его, в случае войны, на должность Главнокомандующего, смещается. На его место, после отказа генерала Галлиени, назначается генерал Жофр. Последний оказывается послушным орудием в руках сплотившейся в центральном органе Французского Генерального Штаба парии "молодых". В результате составляется план войны, который заключался в том, что французы сразу же после окончания своей мобилизации

[65]

и сосредоточению переходят в решительное наступление. Как мы уже знаем, это привело к неудачной для французов первой битве в пограничной полосе (так называемой "bataille de la Frontiere"), затем к отступлению внутрь Франции. Россия, связанная легкомысленно данными генералами Сухомлиновым и Жилинским обязательствами, вынуждалась этим вводить свои силы по частям и не там, где было нужно, только для того, чтобы спасти свою зарвавшуюся союзницу. Новое направление "стратегической" мысли возымело большое влияние в кругах нашего Главного Управления Генерального Штаба. Большинство чинов этого управления, получившие подготовку в нашей академии, когда царствовала схоластика и любовь к голым формулировкам, легко поддалась на блестящие стороны "новой" французской доктрины. Лекции Гранмэзона были переведены на русский язык и имели громадный успех. Привычка к "безпочвенным" стратегическим умозаключениям облегчала соблазн слов.

Для генерала Сухомлинова, с его поразительно легкомысленным отношением к делу, стратегическое мировоззрение, сведенное к простому "переть вперед", приходилось особенно по вкусу.

Под влиянием этого кризиса стратегической мысли во Франции и в России и происходит то, что Сухомлинов и те, кто вместе с ним составляли план войны, пошли с легким сердцем на ускорение начала наших решительных действий. Но кто, как не составители русского плана войны должны были с пеной у рта отстаивать права России не совершать в начале войны акта, почти равносильного самоубийству. Впоследствии пример тому, как должно относиться к подобного рода вопросам, показали нам народы англосаксонской расы. Китченер для готовности своей "новой армии" требует не менее полугода, а американцы исчисляют свою готовность более, чем годовым сроком. Для России благодаря содержанию в мирное время большой кадровой армии, эта готовность не исчислялась, конечно, столь значительными сроками, но она не могла в то же время исчисляться подобно французской и германской.

[66]

Автору пришлось при исполнении обязанностей военного агента в Париже в зиму 1909-10 гг. лично неоднократно вести переговоры с французским Генеральным Штабом, и он утверждает, что не может быть и вопроса о каком-либо особом давлении на нас французов в деле исчисления сроков нашей готовности; вопрос заключался лишь в том, чтобы защищая интересы России, объяснить французскому Генеральному Штабу истинное положение вещей.

Но, с другой стороны, французы имели полное право требовать от нас, чтобы мы, раз определив этот срок, затем точно его бы выполнили. Эта данная являлась основной для их плана войны и для столь неудачно спроектированной ими первой операции.

Увлечение идеей "наступления во что бы то ни стало", вопреки складывавшейся в начале войны для франко-русских вооруженных сил стратегической обстановке, сказалось роковым образом и в другом основном вопросе, - в вопросе выбора операционной линии.

Отказ от первоначального стратегического развертывания на левом берегу Вислы сами по себе устранял для первой операции западное направление, ведущее прямо на Берлин. Оставалось два: северо-западное, ведущее в Восточную Пруссию и юго-западное - в Галицию.

Из сопоставления сил России и ее противников далее в том случае, когда главный силы Германии будут направлены против Франции, не могло быть и речи о нанесении нами сразу решительных ударов по общим этим расходящимся направлениям. Подобное решение являлось нарушением основного принципа стратегии - сосредоточения сил на избранном одном направлении. Составителям планов войны предстояло решить, какое из этих двух направлений надлежит выбрать для активных действий с тем, чтобы, создав на другом оборонительный фронт, провести по отношению к нему строжайшую "экономию сил" как в количественном, так в в качественном отношении.

Операционное направление, ведущее в Восточную Пруссию, позволяло произвести немедленно прямое давление на Гер-

[67]

манию, т.е. на главного противника. Но вместе с этим большим преимуществом оно таило большие стратегические опасности. Русский передовой театр, на который для большей действительности воздействия на Германию приходилось базироваться, находился под ударами с юга 43-47 австро-венгерских пехотных дивизий. Отсутствие сильных оборонительных рубежей, на которые мог бы опереться фронт, предназначенный для прикрытия тыла северо-западной операционной линии, требовало большого расхода сил на пассивную задачу, что, в свою очередь, уменьшало силы, предназначаемые для решительных операций.

Размеры последних могли поэтому достигать на 24-й день мобилизации всего 25-30 полевых пехотных дивизий. Это число превосходило то число пехотных дивизий, которые Главное Управление Генерального Штаба предполагало встретить у немцев (от 16 до 25). Но нужно было учитывать, что русская армия, вступая в Восточную Пруссию, попадали в паутину неприятельских железных дорог, внимательно подготовленную на этот случай Германским Генеральным Штабом. При этом условии решительный стратегический успех на северо-западной операционной линии мог быть достигнут русскими только при наличии большого численного превосходства и обширной технической подготовки тыла операции. Самое же главное, чего можно было опасаться, это то, что немцы, во имя достижения решительной победы во Франции, решатся временно отойти к Висле. В этом случае главный удар Русской вооруженной силы представлял бы собой удар по воздуху, причем приближение русского фронта к нижней Висле ставило русские армии в очень рискованное стратегическое положение для следующих операций. Немцы, обладая на Висле рядом обезпеченных укреплениями переправ (Торн, Грауденц, Данциг, Мариенбург) и в то же время соответственно подготовленной на западном берегу железнодорожной сетью, превращали Вислу в препятствие для русских и одновременно лишали ее значения оборонительного рубежа, на котором докатившийся русский фронт мог бы задержаться

[68]

Таким образом, развитие главной операция в с.-з. направлении только в том случае могло достигнуть своей цели, оттянуть войска из Франции, если германское Верховное Главнокомандование сделает грубую стратегическую ошибку. Наконец, имелась еще одна очень важная стратегическая данная, заставлявшая сильно призадуматься прежде, чем выбрать восточно-прусское направление. В этом случае вторжение австро-венгерских армий на территорию Россия было неминуемо. Нужно было быть готовым, что армиям ослабленного Юго-Западного фронта придется отодвигаться. Это несомненно создало бы в Турции и Румынии впечатление русских поражений; присоединение обоих этих государств к Центральным державам становилось более, чем вероятным. Тогда Россия не только подвергалась блокаде, но противодействие Румынии потребовало бы назначение сил за счет тех стратегических резервов, которые могли бы в ином случае пойти на усиление активного фронта.

Выбор для первой главной операции юго-западного направления этой серьезной опасности не таил. Условия в которых развертывались в Галиции австро-венгерские армии, позволяли разсчитывать, в случае сосредоточения нами достаточных сил, отрезать их от Кракова, прижать к Карпатам и, таким образом, сразу же достигнуть решительного стратегического результата. Меньшая боевая устойчивость Австро-Венгерской вооруженной силы только усиливала шансы на этот решительный результат.

Поражение австро-венгров в Галиции обезпечивало нас от выступления Румынии, поведение которой перед войной явно показывало, что, в случае конфликта России с Центральными державами, она присоединится к стороне побеждающей. Вместе с этим, это же поражение создавало для России чрезвычайно выгодное исходное положение для "прямого" действия против Германии. В самом деле: в случае решительной победы в Галиции, русским армии оказывались у границ Силезии. Вторжение в последнюю с ее угольными богатствами представляло несомненно более чувствительный для Германии удар, нежели вторжение в Восточную Пруссию.

[69]

Юго-западная операционная линия имела еще то преимущество, что на ней Россия могла сосредоточить большее число пехотных дивизий. Происходило это вследствие того, что оборона на Северо-Западном фронте требовала меньших сил, так как предназначенные для этого войска могли опираться на такие сильные оборонительные линии, как pp. Неман, Бобр, Нарев и Буг, усиленные крепостями Ковно, Гродно, Осовец, Новогеоргиевск. Немцы же для своего наступления в глубь нашей территории не могли в начале войны разсчитывать на ландверные части и, таким образом, их силы при подобной операции были значительно меньшие, чем те, которые исчислялись нашим Главным Управлением Генерального Штаба. Все это вместе взятое позволяло нам сосредоточить для первой операции в Галиции от 40-42 полевых пехотных дивизий.

Но главное, что делало юго-западное операционное направление особенно стратегически ценным, было то, что политическая прочность "лоскутной Империю была несравненно ниже Германской. Можно было с уверенностью ожидать, что в том случае, если русская победа в Галиции сопровождалась бы уничтожением главной массы перволинейной Австро-Венгерской армии, империя Габсбургов вынуждена была бы капитулировать и, таким образом, Германия была бы изолирована.

Несомненно, что, еще до полного разгрома австро-венгерских армий, Германия начала бы переброску на юго-западное операционное направление не только дивизий из Восточной Пруссии, но и из Франции.

В этом случае русское решительное наступление на Юго-Западном фронте оказывало непосредственное воздействие на германские силы, вторгнувшаяся во Францию. Различие с подобным же воздействием через Восточную Пруссию заключалось лишь в том, что оно могло сказаться на одну - две недели позже; но зато это воздействие по существу было более верным и должно было оттянуть из Франции гораздо большие силы.

Генерал Палицын в бытность свою Начальником Гене-

[70]

реального Штаба (с 1905 по 1908 г.) остановился на идее нанесения в начале войны решительного удара на юго-западном операционном направлении, ограничиваясь на северо-западном обороной. Для усиления нашей обороноспособности на Северо-Западном фронте генерал Палицын настоял на создании новой крепости Гродно, что объединяет в одну сильную оборонительную систему линию р. Немана с линией pp. Бобра, Нарева, Буга. Но, как мы уже упоминали, генерал Палицын не был оценен и руководство составления русского плана войны перешло к генералу Сухомлинову.

25 сентября 1913 г. были Высочайше утверждены "Основные соображения по развертыванию наших вооруженных сил при войне с державами Тройственного Союза". Эти соображения были приурочены к введение в действие мобилизационного "расписания №19", которое предполагалось ввести 1-го ноября 1914 г.

В действительности же наши силы сосредотачивались, по "расписанию № 18, измененному" с поправками, введенными к 16 мая 1912 г. Поэтому при изучении существовавшего плана войны нужно положить в основу разсмотрение "Высочайше утвержденных 1-го мая 1912 г. указаний командующим войсками на случай войны с Тройственным Союзом". Согласно этим указаниям, общей задачей русской вооруженной силы при Варианте "А" ставилось:

Переход в наступление против вооруженных сил Германии и Австро-Венгрии с целью перенесения войны в их пределы.

При этом армиям Германского фронта (Северо-Западного) ставилась задача:

Поражение германских войск, оставленных в Восточной Пруссии, и овладение последней с целью создания выгодного исходного положения для дальнейших действий.

На армии Австро-Венгерского фронта (Юго-Западного) возлагалась задача:

Поражение австро-венгерских армий, имея в виду воспрепятствовать отходу значительных сил противника на юг за Днестр и на запад к Кракову.

[71]

Таким образом, мы видим, что составители плана, хотя и считали главным направлением юго-западное, задаваясь там столь решительной идеей охвата неприятельских сил с обоих флангов, тем не менее они не отказывались от решительного наступления и на Северо-Западном фронте. По существу дела это была разброска наших первых усилий, совершенно не отвечавшая реальному соотношению сил. Это было худшее решение.

Несомненно, что основной причиной этой краеугольной стратегической ошибки являлось то "стратегическое мировоззрение", о котором мы упоминали выше, делавшее из идеи наступления своего рода трафарет.

Эта стратегическая ошибка русского плана сопровождалась соответственной ошибкой французского плана войны, который тоже начал кампанию наступлением по всему фронту. На ком, в конце концов, лежит ответственность за подобную грубейшую стратегическую ошибку: на русском или французском Генеральном Штабе? Ответ на этот вопрос не входит в число задач нашего труда. Для справедливого решения этого вопроса должно быть произведено детальное изучение всех переговоров, которые велись обоими генеральными штабами. Но, кроме того, отыскание "ответственностей" вообще не составляет задачу настоящего труда. Нам нужно только констатировать следующие факты:

• 1. Франко-Русская конвенция, не указывая срока начала решительного "прямого" воздействия России на Германию, мудро предоставила решение этого вопроса "военным руководителям". От русского военного министра и начальника Генерального Штаба всецело зависело указать нашим союзникам те стратегические условия и сроки, в которых должны были протекать наши первые операции. Обещая решительную помощь, Россия не обещала самоубийства.
  Ясное представление и настойчивый тон несомненно повлияли бы на наших союзников и остановили бы их от того часто авантюристического плана начала войны, который был ими принят.
• 2. Если все-таки русский военный министр и начальник

[72]

• Генерального Штаба считали себя вынужденными согласиться на немедленное же решительное наступление на Северо-Западном фронте, то им надлежало на этом направлении и наносить первый главный удар, приняв временно на Юго-Западном фронте стратегическое выжидательное расположение. В свою очередь это не допускало упразднения крепости Ивангорода и требовало тщательной подготовки быстрой переброски сил с Северо-Западного фронта на Юго-Западный для ведения следующей активной операции против австро-венгерских сил.
• 3. Принятое Сухомлиновым и его сотрудниками решение было наихудшим. В связи с принятым на себя обязательством преждевременно начать наступление оно чрезвычайно затрудняло положение будущего Верховного Главнокомандующего. Это затруднение прежде всего проистекало из производимого стратегического развертывания, которое отвечало основной мысли плана решительного наступления сразу по обоим операционным направлениям, что неминуемо приводило к разброске сил. Как совершенно правильно указал в своих трудах фельдмаршал Мольтке, в современной войне ошибки в стратегическом развертывании непоправимы и пагубно влияют на ход всей кампании.

Стратегическое развертывание по варианту "А" согласно "Высочайше утвержденных 1-го мая 1912 года указании" намечалось следующее:

I. Германский фронт.

Штаб Главнокомандующего армиями фронта в Волковыске, потом в Лиде (формируется из штаба Варшавского военного округа).

А. 1-ая а р м и я

Образуется из 2-х корпусов Виленского военного округа (III и IV) и из 2-х корпусов Петроградского военного округа (Гвардии и 1-ый), из 7-ми второочередных пех.

[73]

дивизий (53, 54, 56, 57, 68, 72, 73) и из 5,5 кав. дивизий (1 и 2 гвардейская, 1, 2, 3, кавалерийские и 1 отдельная кав. бригада).

Армии сосредотачивается на Немане между крепостью Ковно и Друскеники.

Задача: обход Мазурских озер с севера.

Штаб армии в Вильно (формируется из штаба Виленского военного округа).

Б. 2-ая а р м и я

Образуется из 3-х корпусов Варшавского военного округа (VI, XV, XXIII), одного корпуса Виленского военного округа (II) и одного Московского военного округа (XIII), из 4-х второочередных пехотных дивизий (59, 76, 77, 79) и из 4-х кавалерийских дивизий (4, 5, 6, 15).

Армия сосредотачивается в районе: крепость Гродно-Белосток-Ломжа.

Задача: обход Мазурских озер с запада. Штаб армии в Варшаве, потом в Волковыске (формируется из штаба Варшавского военного округа).

II. Австро-Венгерский фронт.

Штаб Главнокомандующего армиями фронта в Киеве, потом в Кобрине. (Штаб формируется из штаба Киевского военного округа).

А. 3-я а р м и я

Образуется из 5-ти корпусов Киевского военного округа (IX, X, XI, XII, XXI), одного Одесского военного округа (VII), одного Казанского военного округа (XXIV) и одного Кавказского военного округа (III Кавказский); из 5-ти второочередных пех. дивизий (58, 60, 65, 69, 78), из 9-ти кавалерийских дивизий (9, 10, 11, 12, 3 Кавказская казачья, 2 сводная казачья, 1 и 2 Кубанские казачьи, Терская казачья).

Армии сосредотачивается в двух группах: одна в районе Дубно-Ровно, другая - у Проскурова.

Задача: наступление в направлении Львова. Штаб Армии в Киеве, потом в Ровно (формируется из штаба Киевского военного округа).

[74]

Б. 4-ая а р м и я

Образуется из одного корпуса Казанского военного округа (XVI), одного Московского военного округа (Гренадерский), одного Варшавского военного округа (XIV) и одного Виленского военного округа (XX); из 3-х второочередных пехотных дивизий (80, 82, 83); из 4,5 кавалерийских дивизий (Отдельная гвардейская кавалерийская бригада, 13 и 14 кавал. дивизии, 3 Донская и Уральская каз. дивизии).

Армия сосредотачивается в районе Ивангород-Люблин-Рейовец-Луков.

Задача: наступление в направлении Перемышля.

Штаб армии в Люблине (формируется из штаба Казанского военного округа).

В. 5-ая а р м и я

Образуется из 3-х корпусов Московского военного округа (V, XVII и XXV) и одного Варшавского военного округа (XIX), из 5-ти второочередных пех. дивизий (55, 61, 70, 75, 81), из 5-ти кавалерийских дивизий (2 и 3 отдельн. кавалер. бригады, 7 кавал. дивизия, 1, 4, 5 Донские казачьи дивизии).

Армия разворачивается на фронте Холм-Ковель.

Задача: наступление на фронт Львов-Перемышль.

Штаб армии в Брест-Литовске (формируется из штаба Московского военного округа).

III. Отдельные армии, обеспечивающие фланги.

А. 6-ая а р м и я

Образуется из остающихся полевых войск Петроградского военного округа (Гвардейская стрелковая бригада, XVIII и XXII корпуса) и формирующихся 3-х второочередных пех. дивизий (67, 74, 84), из Оренбургской казачьей дивизии и казачьей бригады 1-ой Гвардейской кавалер. дивизии.

Задача: обезпечение столицы и наблюдение за Балтийским побережьем.

Штаб армии в Петрограде (формируется из штаба Петроградского военного округа).

[75]

Б. 7-ая а р м и я

Образуется из остающихся полевых войск Одесского военного округа (VIII корпус), из 4-х формирующихся второочередных пех. дивизий (62, 63, 64, 71), из 8-ой кавалерийской дивизии, Крымского и 7 Донского каз. полков.

Задача: прикрытие со стороны Румынии и наблюдение побережья Черного моря.

Штаб армии в Одессе (формируется из штаба Одесского военного округа).

Сводя вышеизложенное в одну таблицу мы получим следующую общую картину распределения сил (при Варианте "А"):

Указания 1912 года не включали в расчет корпусов наших окраин, ибо те из них, которые могли быть притянутыми, прибывали к нашей западной границе только в течение 2-го месяца сосредоточения. Вследствие этого и правильно было их считать составляющими резерв Верховного Главнокомандующего, который, в зависимости от сложившейся обстановки, мог направить эти корпуса на тот или другой фронт. На основании вышесказанного мы и считаем ошибочным включение сразу же III Кавказского корпуса в состав 3-й армии, т. к. этот корпус только между 28-м и 40-м днями мобилизации мог быть в распоряжении этой армии.

Окончание сосредоточения частей, назначенных в состав армий при варианте "А" (тот, который и выполнялся), по данным 1912 года, может быть выражено в следующей таблице (в днях мобилизации):

[76]

Из этой таблицы ярко видно, насколько легкомысленно и необоснованно было взято генералом Жилинским обязательство начать решительное наступление на 15-й день мобилизации. Даже начатое на 20-й день оно позволяло разсчитывать только на 48 полевых пехотных дивизий (XXIV корпус из Казанского военного округа прибывал лишь между 18 и 29 днями мобилизации), причем распределение по фронтам получалось такое:

• Германский фронт: 19 полев. пех. дивизий.
• Австрийский фронт: 29,5 полев. пех. дивизий.

Оценивая это распределение сил, нельзя не увидеть ярко выраженную разброску. Ни на одном из двух операционных направлений план войны не подготовлял для будущего Верховного Главнокомандующего необходимого для решительного успеха превосходства сил. Против 16-23 предполагаемых германских пехотных дивизий направлялось 19 русских полевых пехотных дивизий, а против 42-47 австро-венгерских - 29,5 русских полевых пехотных дивизий.

В Высочайше утвержденных 25 сентября 1913 года "Основных соображениях по развертыванию наших вооруженных сил при войне с державами Тройственного Союза" изменений в основных стратегических идеях, положенных в основу "Указаний" в 1912 году, не вносилось. В полной силе были оставлены те же крупные ошибки; по прежнему намечались действия сразу же по двум направлениям при неоконченном сосредоточении войск, и в итоге разброска сил. Одно изменение вносило даже ухудшение; XX корпус, предназначавшийся вариантом "А" плана 1912 года к сосредоточению на правом фланге 4-ой армии, теперь, вследствие своей ранней готовности, направлялся в 1-ю армию. Таким образом, ослаблялся как раз важнейший в стратегическом отношении фланг Австрийского фронта, на который возлагалась такая ответственная и решительная задача, как перехват путей отступления Австро-Венгерской армии из Галиции к Кракову. Мало этого; эта армия оказывалась в начальный период операции настолько ослабленной (в ней оставалось только 6,5 полев. пех. дивизий), что в связи с упразднением кре-

[77]

пости Ивангорода, правый фланг нашего Юго-Западного фронта оказывался перед большой опасностью разгрома.

Изменения, внесенные "Соображениями" 1913 года, касаются главным образом частных задач, возлагаемых, на различные армии.

1-ой армии указывалось наступление на фронт Гумбинен-Маркграбово, причем упоминалось, что линия среднего Немана должна быть удержана при всякой обстановке.

2-ой армии указывалось наступление на фронт Лык-Виленберг.

4-ой армии указывалось наступление на фронт Ряшев - Ярослав, причем упоминалось, что переправы на Висле и на Вепрже у Ивангорода должны быть удержаны.

5-ой армии указывалось наступление на фронт Любачев - Жолкиев.

3-я армия намечалась к разделению на две: 3-ю - для наступления на фронт Каменка-Струмилова-Зборов, с общим направлением на Львов; 8-ю - для наступления на фронт Тарнополь-Чертков с общим направлением на Львов, имея в виду воспрепятствовать отходу противника за Днестр.

"Соображения" 1913 года следует поставить в стратегическом отношении ниже "Указаний" 1912 года. Эти "соображения" представляют собою характерный пример "чиновничьей" стратегии, расцветшей в нашем Главном Управлении Генерального Штаба во время нахождения на наших военных верхах Сухомлинова и Жилинского и стремившейся не к исправлению ошибок, а к "отписке". "Соображения" 1913 года уделяют место разсуждениям о том, что при данной обстановке гораздо важнее обезпечить себе в первый же период войны успех против австро-венгров, так как предполагалось, что их "пестрая армия" не скоро оправилась бы от удара, что обезпечило бы за нами свободу действий. Но как мы видели выше, не только ничего не было сделано для обезпечения достижения этого успеха, а наоборот, отобранием XX корпуса от 4-ой армии был уменьшен и без того малый шанс для успеха, на важнейшем стратегическом напра-

[78]

влении, и правый фланг поставлен в опасное положение. Парировать это опасное положение составители "соображений" опять пытаются "отпиской": они просто "вписывают" в задачу 4-ой армии удержание Вислы и Вепржа у Ивангорода, совершенно не считаясь с тем, что сами только что ослабили и без того слабую для поставленных ей задач правофланговую армию Австрийского фронта.

На основании всего вышеизложенного история Великой войны может вынести только очень суровый приговор по отношению к нашему плану войны. История же кампании 1914 года является ничем иным, как историей расплаты за стратегические ошибки плана войны.

[79]