Численность русской вооруженной силы в мирное время к 1914 г. достигала 1.300.000. С объявлением общей мобилизации призывалось еще 3.500.000 людей, которые представляли собой весь запас военнообученных людей до 38-летнего возраста включительно. Из них около 2.200.000 предназначалось для доведения воинских частей до штатов военного времени, а также для формирования новых частей; остальные 1.300.000 шли на формирование запасных войск и учреждений глубокого тыла.

Кроме призыва чинов запаса армии, наш мобилизационный план предвидел еще призыв ополчения. Последнее разделялось на два разряда.

В первый разряд зачислялись все чины запаса армии после 38-летнего возраста до 43-летнего включительно. Это составляло около 800.000 получивших воинское обучение людей, но уже преклонного возраста. Кроме того, в первый разряд ополчения зачислялись молодые люди, которые за излишеством не попадали при очередном призыве в войска. Они получали совершенно недостаточное обучение во время нескольких краткосрочных учебных сборов.

Во второй разряд ополчения попадали лица, освобождавшиеся от поступления при призыве в войска согласно широко предоставленным нашим законом льготам. Ратники второго разряда никакого воинского обучения не получали.

Точный учет чинам ополчения велся лишь для лиц, прошедших через армию и для четырех младших возра-

[26]

стов первого разряда. Поэтому общую численность ополчения можно определить лишь приблизительно цифрою от 7.000.000 до 10 миллионов.

Мобилизационный план не обнимал всего ополчения в той же подробности, как запаса армии. Предполагалось возможным ограничиться лишь ополчением 1-го разряда. Из этого ополчения формировались ополченские дружины, предназначенные для несения тыловой службы и, главным образом, для гарнизонной службы внутри Империи на замену Ушедшей полевой армии. Это составляло около 1.000.000 людей. Ополченские дружины были вооружены старыми не скорострельными ружьями 1878 г., так называемыми Берданками. Никакой боевой силы собой они не представляли. Те из них, которые были притянуты на театр военных действий применялись лишь как рабочая сила или этапные части. В этом отношении наше ополчение резко отличалось от ландштурма Германии и Австро-Венгрии. У наших противников части ландштурма смогли принять участие в боевых действиях с первых дней войны. В Германии из ландштурма по преимуществу и составилась та завеса, которая закрыла ее границу (Grentzschutz). В нашем дальнейшем изложении при расчетах боевой силы мы совершенно не будем принимать во внимание ополченские части.

Из ополчения 1-го разряда должны были также формироваться запасные баталионы второй очереди, на что предназначалось еще 1.000.000 ратников.

Таким образом, наш мобилизационный план охватывал всего около 7.000.000, причем телеграммой и Высочайшим указом об общей мобилизации поднимался только запас армии, т.е. 3.500.000, а 2.000.000 ратников ополчения 1-го разряда призывались впоследствии особым Высочайшим манифестом.

По окончании общей мобилизации в 1914 г. русская вооруженная сила состояла:

[27]

• А. Полевые войска (перволинейные):
  70 пех. дивизии и 18 стрелковых бригад 1), 24 кавалерийских2) и казачьих дивизии и 8 отдельных конных бригад;
• Б. Войска второй линии:
  35 пехотных второочередных дивизий.

Несколько казачьих дивизий и большое число отдельных казачьих полков и сотен второй и третьей очереди. Из этих отдельных полков и сотен составлялась корпусная и дивизионная конница 3).

В мирное время содержались только войска первой линии, которые были сведены в 37 корпусов. Большинство корпусов состояло из 2-х пехотных дивизий. Кавалерийские (казачьи) дивизии и отдельные конные бригады были распределены в мирное время между корпусами, но с началом мобилизации образовывали армейские конницы.

В мирное время существовали и еще высшие войсковые соединения: это были военные округа. Командующему войсками округа на правах командующего армией подчинялись все войска и военные учреждения, находящиеся в пределах территории его округа 4).

Наши перволинейные войска в отношении боевых качеств и тактической подготовки были на должной высоте. Неудачи Японской войны не поколебали традиций старых частей, знамена которых участвовали во многих победах прежних времен. Ценою крови на полях Манчжурии против первоклассного неприятеля был куплен боевой опыт новой тактики. В 1914 г. в рядах наших войск находи-

[28]

лось большое число командиров, офицеров и унтер офицеров, прошедших лучшую военную школу - школу войны. Пехота в значительной мере отрешилась от пережитков в виде массивных цепей и стремилась обосновать свои боевые действия на работе звеньев. Стрелковое дело было поставлено выше, чем в любой армии мира. В этих отношениях русские перволинейные войска оказались лучше подготовленными, нежели противники. Самому автору приходилось неоднократно быть свидетелем в первых боях, насколько наши пехотные полки были более "современными". Не только австро-венгры, но и немцы появились в этих боях с массивными построениями в виде густых цепей и представляли выгодные цели для нашей полевой артиллерии, а также для ружейного огня наших стрелков. Этим отчасти искупалось в первых боях невыгодное для нас различие в огневой силе наших дивизий и таковых же противника. Наша полевая артиллерия в смысле уменья использовать свойства современной скорострельной пушки превосходила не только артиллерию противника, но и французскую, всегда занимавшую почетное первое место. В этом нам пришлось лично убедиться. В 1910 г. автору пришлось присутствовать во Франции на артиллерийских упражнениях в Майлли (Camp de Mailly). Он был крайне удивлен тем, что увидел: все стрельбы велись на небольших дистанциях (3 версты); командиры батарей управляли огнем, не применяя телефонной связи, вследствие этого они не отдалялись далее 50 метров от батарей, а последим не могли использовать вполне закрытые позиции. Русская полевая артиллерия после японской войны далеко шагнула вперед. Она обучалась стрельбе на все дистанции; закрытые позиции и телефонная связь являлись нормой, а не исключением, как во Франции. Сравнивая тактическую подготовленность нашей перволинейной кавалерии с немцами, нужно отдать справедливость, что последняя была больше "современной". Русская конница не смогла окончательно отрешиться от устарелой "доктрины шока". Но в Австро-Венгрии и у наших союзников дело обстояло во много раз хуже. Тоже самое можно

[29]

было встретить у французов; в 1910 г. нам пришлось участвовать на французских кавалерийских маневрах и собственными глазами видеть кирасир в кирасах (третьи бригады в кавалерийских дивизиях), которые предназначались для нанесения "Coup de collier" во время ожидаемого шока.

Мы считаем себя вправе утверждать, что в 1914 году кадры русских войск должны быть поставлены на первом месте, как по сравнению с нашими союзниками, так и с противниками.

В 1910 году ген. Сухомлинов уничтожает нашу крепостную пехоту и резервные войска. Он решает заменить их формируемыми с началом мобилизации второочередными пех. дивизиями. Задумывая формирование этих дивизий, военное министерство генерала Сухомлинова копировало с германской армии. Там существовала "система скрытых кадров" для резервных дивизий. Эти резервные дивизии были сразу же сведены немцами в резервные корпуса, которые смогли принять участие в активных операциях наравне с полевыми войсками. Благодаря тщательной подготовке развертывания, эти резервные корпуса мало чем отличались от германских полевых корпусов и потому по своим качествам должны быть приравнены к перволинейным войскам. Не то вышло у нас. Сухомлиновым не были учтены основные условия, необходимые для успеха подобных формирований. Во-первых, немецкий солдат был много культурнее русского, а, главное, всем укладом социальной жизни подготовлен к сознательному восприятию дисциплины. Поэтому немецкая воинская часть требовала несравненно меньше времени для своей действительной готовности, чем русская. Во-вторых, немцы обратили особое внимание на подготовку в мирное время многочисленного кадра сверхсрочных унтер-офицеров и запасного офицерства. У нас же в этом отношении было сделано очень мало. Характерным показателем этого могут служить следующие цифры: в то время, как в германской роте в мирное время имелось налицо не менее 12 сверхсрочных унтер-офицеров, у нас с трудом

[30]

набиралось два. Подготовка запасного офицерства тоже была у нас совершенно неудовлетворительна. Подготовка в мирное время наших прапорщиков запаса представляла собой большею частью отбывание номера для заполнения графы соответствующей мобилизационной ведомости. Нужно добавить к этому, что в 1914 г. в армии мирного времени не могли еще накопиться даже те немногочисленные кадры, которые с объявлением мобилизации должны были выделяться из перволинейных войск для формирования второочередных дивизий. В первой главе мы уже имели случай говорить, что некомплект мирного состава армии в офицерском составе достигал к 24 июля 1914 г. 3.000 человек.

По этим причинам превращение наших второочередных дивизий в боеспособные единицы требовало гораздо большего срока, нежели это предвиделось мобилизационным расписанием, так как эти дивизии нуждались после своего сформирования в известном сроке совместного обучения и "сколачивания". И все-таки, благодаря бедности кадров, они не могли быть приравнены к нашим полевым частям, они долго оставались по своим качествам войсками второлинейными, пригодными для занятая крепостей и для обороны на укрепленных позициях.

Наша второлинейная кавалерия составлялась из казачьих частей второй и третьей очереди. Лучшие элементы второй очереди шли на сформирование новых казачьих дивизий: все остальное образовало полки и сотни, предназначенные для корпусной и дивизионной конницы. При отсутствии соответственного подтотовленного офицерства и унтер-офицерства, формирующиеся из элементов, успевших совершенно забыть воинское обучение, эти части нуждались так же, как и второочередные пехотные дивизии, в целом периоде обучения. А так как мобилизационный план не отвечал этому требованию, то эти части прибывали в свои корпуса и дивизии совершенно неподготовленными. В результате в начале войны наши корпуса и пехотные дивизии оказались в течение первых операций слепыми.

Неудовлетворительное решение вопроса с нашими второ-

[31]

линейными войсками являлись следствием общей причины. Эта причина заключалась в том, что наши военные верхи не были подготовлены к ведению войны в современном большом европейском масштабе. Подобная подготовка требовала, прежде всего, умения смотреть на организацию вооруженной силы с очень широкой государственной точки зрения; вместе с этим требовалась серьезная научная постановка решения вопросов. Органом, на который возлагается подробная разработка и в то же время синтез решений по всем частным вопросам, является учреждение, соответствующее по немецкой терминологии "Большому Генеральному Штабу". У нас имелось Главное Управление Генерального Штаба, но, вследствие многих причин, оно далеко не соответствовало той высокой и ответственной миссии, которая на него возлагалась. Одной из этих многочисленных причин являлось отсутствие в руководящих кругах государства ясного представления всей необходимости добиться возможно скорее правильной работы этого важнейшего созидательного центра военной мощи. Для иллюстрации отсутствия подобного понимания приводим следующий факт. Всякая смена Начальников Генерального Штаба неминуемо разрушающе отражается на всех работах по подготовке к войне; посему в Германии с 1871 г. до 1914 г., т.е. за 53 года, во главе Генерального Штаба стояло лишь 4 лица (граф Мольтке, граф Вальдерзе, граф Шлиффен и граф Мольтке младший); у нас же после 1905 г., т.е. за 9 лет, сменилось шесть (Палицын, Сухомлинов, Мышлаевский, Гернгросс, Жилинский, Янушкевич). Вследствие этого, говорить серьезно о возможности объединения всех многочисленных и многоразличных мероприятий по подготовке вооруженной мощи страны не приходится. В зависимости от способности, степени подготовки и даже вкусов того или другого лица, у нас обращалось внимание на тот или другой вопрос; этот вопрос так или иначе разрешался, но того научно обоснованного синтеза, который имелся налицо во Франции или Германии, у нас не было.

Японская война обратила внимание на значение в современных полевых боях тяжелой артиллерии; это требование

[32]

не было оставлено без ответа. Согласно большой программы, принятой нами в конце 1913 г. в ответ на немецкую большую программу 1913 г., русская армия значительно усилилась артиллерией. Каждая наша пехотная дивизия получала 8 батарей полевых (6-ти орудийного состава) плюс 2 гаубичные. Вместе с этим к существующему в каждом корпусе мортирному дивизиону (4,8") прибавлялись: дивизион дальнобойных пушек (4,2") и дивизион гаубиц (6"). В виду сопряженных затрат, наша большая программа разсчитана была на 5 лет, и усиление артиллерией должно было начаться в 1915 г. Почему мы так опоздали с разрешением этого первостепенного вопроса? После Японской войны прошло уже 8 лет и Германия успела использовать наш же опыт. Ссылка на недостаток средств в данном случае неуместна, так как в распоряжении Сухомлинова оставались ежегодно огромные суммы неизрасходованных кредитов (сотни миллионов рублей). Наконец, признавалось же возможным тратить деньги на возстановление старых форм обмундирования. Причина заключалась в том, что настоящего понимания современной войны и быстроты эволюцюнирования ее форм у нас не было.

В той части высших военных руководителей, которая не приняла участия на полях маньчжурских сражений или пребывала в течение Японской войны лишь в высших штабах, продолжали еще верить в афоризм "пуля дура, штык молодец". К числу подобных руководителей принадлежал Сухомлинов и его окружение. Слова "огневая тактика" продолжали считаться ими вредной ересью; тем более они были глухи к голосу военной науки, предвидевшей, что ближайшая война примет еще более огневой характер, став, по преимуществу, "борьбой пушечного и машинного огня". Правильно поставленное мышление подсказало бы, что усиление артиллерией есть мера первоочередная и не терпящая никакого отлагательства.

Насколько "научное" понимание современной войны не было присуще тем кругам, в руках которых находился вопрос подготовке к войне, можно судить по

[33]

следующей выдержке из воспоминаний генерала Лукомского.

"В 1911 г. Генеральный Штаб поднял вопрос о том что, помимо недостаточной нормы выстрелов, принятых у нас, как неприкосновенный запас, на орудие на случай войны (по одной тысяче на орудие) и эти снаряды будут приведены в готовый вид слишком поздно".

Надо сказать, что в Европейской России содержались в полной боевой готовности в мирное время только 2 местных парка (один в Варшавском, другой в Киевском военных округах). Все остальные местные парки содержались не в боевой готовности, т, е. с объявлением мобилизации надо было снаряжать снаряды и ввинчивать в них дистанционные трубки. Готовность многих парков доходила до 300-350 дня мобилизации. Таким образом, только на приведение в боевую готовность имеющегося запаса требовалось около года".

"На этот недочет было обращено внимание, и Главному Артиллерйскому Управлению было приказано немедленно приступить к устройству снаряжательных мастерских и довести при мобилизации успех работы до такой степени, чтобы все парки закончили снаряжение снарядов не позже, как к концу третьего месяца со дня объявления мобилизации".

"В 1912 г. был поднят вопрос о недостатке принятой у нас нормы снарядов на орудие".

"В заседании комитета под председательством Жилинского этот вопрос был всесторонне разсмотрен"...

"Представители Генерального Штаба указывали, что в армиях западных государств установлена норма в 2.000-3.000 снарядов на орудие, что Германия норму в 3.000 снарядов считает недостаточной, и что нам необходимо немедленно установить хотя бы норму в 2,000 снарядов на орудие, ив самом срочном порядке приступить к заготовке потребного числа снарядов".

[34]

"Представители Главного Артиллерийского Управления, основываясь на данных расхода снарядов в течение Русско-Японской войны, указывали, что, хотя и были случаи, когда в течение одного боя отдельные орудия выпускали до 300 выстрелов на орудие и что норма в 1.000 выстрелов на орудие, принятая у нас, совершенно недостаточна"...

"Окончательного разрешения в комитете этот вопрос не получил и был представлен генералом Жилинским на решение военному министру. Генерал Сухомлинов остановился на норме 1.500 выстрелов на орудие, которая и была утверждена".

"В 1913 г. был испрошен кредит на заготовление снарядов по новой норме, но этого исполнить не успели, и к началу войны даже не было в запасе полностью старой нормы. Мы начали войну, имея 850 выстрелов на орудие".

Эта выдержка чрезвычайно характерна. С одной стороны мы можем увидеть то жонглирование с военной наукой, которое проделывалось в данном случае представителями Главного Артиллерийского Управления. Последние не задумывались сыпать цифрами, не принимая совершенно во внимание того, что, во-первых, почти во всех боях Японской войны мы были биты японцами; что война эта была по существу войной колониальной, в которой не могла развернуться вся мощность современной техники; в третьих, что быстрый прогресс этой техники заставляет считать всякую минувшую войну значительно отставшей. Характерна приведенная выдержка и в другом отношении. Она показывает, насколько "бюрократичны" были наши военные верхи. Словесное или письменное заявление, заседание и протокол считались актами, исчерпывающими ответственность. Прошло с 1911 г. три года и все-таки при мобилизации нашей вооруженной силы в 1914 г. в армии оказалось лишь по 850 выстрелов на орудие. Это нисколько не помешало военному министру пребывать с объявлением войны в блаженном спокойствии духа и утверждать о блестящем выполнении мобилизации, как-будто бы вопрос о снабжении огнестрельными запасами к мобилизации не относится.

[35]

Появление генерала Сухомлинова на посту военного министра но являлось случайностью. В каждом социальном организме складывается своего рода социальный подбор. Известный английский афоризм "надлежащий человек на надлежащем месте" есть лишь результат такого подбора в здоровом социальном организме. В больном же организме социальный подбор выражается в том, что подбираются наиболее удобные и подходящие к общему течению люди. При подобном положении вещей появление "надлежащих людей" является в свою очередь случайностью. Под впечатлением поражений Японской войны у нас начали было выдвигаться в области военного управления такие "надлежащие" люди. На должность военного министра назначается генерал Редигер, а на должность начальника генерального штаба генерал Палицын. Оба эти лица представляли собой генералов по своим познаниям вполне соответствующих тем требованиям, которые выдвигала современная война. Но уже в 1908 г. эти генералы были убраны со своих постов, так как не отвечали общему духу наших руководящих кругов. Эти генералы имели гражданское мужество указывать на отсталость нашей военной подготовки и на необходимость долгой, упорной работы, поставленной на научном основании; этим они разрушали легенду о нашей врожденной непобедимости. Здесь-то и восходить на небосклоне петербургской бюрократии новое светило - генерал Сухомлинов. Кончивший в 70-х годах прошлого столетия нашу Академию Генерального Штаба и украшенный Георгиевским крестом за Турецкую войну 1877-78 гг., он позволял предполагать, что сочетает в себе высшее образование и боевой опыт. Но при быстром ходе развития военного дела полученное высшее военное образование без постоянной напряженной работы по изучению эволюции военного дела теряет свою ценность. Сухомлинов же пребывая в полном убеждении, что полученные им десятки лет тому назад знания остались незыблемыми истинами. Автору лично пришлось слышать, как в собрании профессоров нашей Военной Академии, упрекая их в тенденции к "новшествам", военный министр Сухомлинов говорил,

[36]

что он не может даже слышать равнодушно, когда произносят слова "современная война". "Какая была война, такой она и осталась", добавил он: "все это вредные новшества; вот, например, я за 25 лет не прочел ни одной военной книжки". Вот почему автор считает себя в праве утверждать, что генерал Сухомлинов был хуже, чем невежественный человек. С этим свойством он сочетал поразительное легкомыслие. Эти два недостатка позволяли ему поразительно спокойно относиться к сложнейшим вопросам организации военной мощи. Это легкое отношение для непонимающих всю сложность современного военного дела людей производило ложное впечатление, что Сухомлинов быстро разбирается в деле и очень решителен. Между тем, он просто уподоблялся человеку, который, гуляя около пропасти, не видит ее.

Вред, который принес русской армии Сухомлинов, неисчислим. Везде, где он прикасался, убивались те обильные, но еще слабые ростки обновлявшейся после Японской войны военной мысли. Его тлетворное влияние на толщу самой армии к счастью было парализовано сравнительно кратким сроком его разрушительной работы. В гуще самой армии, заплатившей дорогой ценой крови, новые тактические идеи были прочно привиты, и заставить эту армию разстаться с вошедшими в ее плоть и кровь навыками было не так легко даже для всесильного военного министра. Строевой состав армии продолжал свою работу, встретив помощь со стороны главнокомандующего войсками Петербургского военного округа Великого Князя Николая Николаевича. Великий Князь призывает к себе в округ большинство из выдвинувшихся в Русско-Японскую войну военноначальников. Генералы Лечицкий, Леш, Иванов, Бринкен и многие другие помогают Великому Князю превратить Красносельский лагерный сбор в своего рода практическую военную академию. Великий Князь не стесняется пойти на избранном им пути наперекор существовавшим в гвардии предразсудкам: он назначает командирами гвардейских полков и дивизий офицеров и генералов, никогда раньше в гвардии не служивших; это была своего

[37]

рода революция. Когда на одном из лагерных сборов появляется, отбывая ценз бригадного командования, генерал Алексеев, то Великий Князь сразу же оценивает его научную подготовку я обращает особое внимание на его разборы маневров. Аналогичную роль, хотя и в значительно меньшем масштабе, в деле обучения офицеров сыграл генерал-инспектор артиллерии Великий Князь Сергей Михайлович. Заслуга перед Россией Великого Князя Николая Николаевича в довоенный период велика: он задержал процесс разложения, который исходил от Сухомлинова, и если наши перволинейные войска оказались на столь высокой ступени, о которой мы говорили выше, то этим Россия во многом обязана Главнокомандующему Петербургским военным округом. Сухомлинов был безсилен против него, а остальные военные округа стремились держаться на уровне Петербургского.

Но в области решения высших организационных вопросов, в области так называемого "большого генерального штаба" тлетворное влияние Сухомлинова вполне сказалось. Выразилось оно, прежде всего, в том, что подготовка самого генерального штаба для предстоящей ему работы в штабах армии и высших отсутствовала. Производились и военные игры и полевые поездки, но соответствующего научного руководства не было. Как на пример, мы укажем на военную игру для высшего командного состава, имевшую место в Киеве 20-24 апреля (стар. стиль) 1914 г. На этой военной игре были представлены почти все военные верхи будущих фронтов и армий и на ней-то и должна была обнаружиться та подготовка, которая дается в мирное время высшему командному составу и их штабам.

Рамки настоящего труда не позволяют нам останавливаться на описании всей этой военной игры. Мы кратко изложим лишь ту ее часть, которая велась на Северо-Западном фронте. Когда через три месяца грянул гром войны, на этом фронте особенно сильно сказались результаты Сухомлиновской подготовки, Юго-Западный фронт оказался более счастливым; здесь начальником штаба фронта был гене-

[38]

рал Алексеев, и на его глубоко-научное военное мировоззрение "стратегия" Сухомлинова, конечно, не могла возыметь какого-либо влияния.

В основании Киевской военной игры было положено предположение, что Россия и Франция находятся в войне с Германией, Австро-Венгрией и Италией; Румыния приступила к мобилизации, но выжидает. Соответственно с этой политической обстановкой, стратегическая обстановка была предположена в следующем виде.

Германия направляет свой первый удар против Франции. В Восточной Пруссии она разворачивает силы в 10 полевых и 11 резервных пехотных дивизий, которыми переходить в наступление на Средний Неман на фронт Гродно - Олита. Целью немецких операций предполагалось: быстрым и коротким ударом разгромить наши неготовые передовые войска на Среднем Немане и притянуть на себя возможно

[39]

больше русских, сил, чем облегчить операции Австро-Венгерских армий, наступающих в направлении на фронт Седлец-Брест-Литовск-Кобрин.

Россия направляет главную массу своих войск на австрийцев. Задачей Северо-Западного фронта ставилось: А) Обезпечить эту операцию и Б) во исполнение союзных обязательств перед Францией отвлечь на себя возможно больше немецких сил с целью разгрузки от германских войск французского фронта.

К вечеру 9-го дня мобилизации Главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта получил от главного руководителя сведения, что вторжение немцев в Занеманский район началось, в на него возлагается задача остановить это наступление. Генерал Жилинский решил, не ожидая окончания нашего развертывания на Среднем Немане, безотлагательно перейти в решительное наступление всем фронтом одновременно, ведя главный удар на Лык с охватом правого фланга немцев.

Решение это приводило 1-ую армию, не закончившую своего развертывания впереди Среднего Немана, к боям с немцами уже на 12-ый день мобилизации в то время, как 2-ая армия, направленная на Лык, для ведения главного удара во фланг и тыл немцев, действующих против 1-ой армии, могла столкнуться с противником лишь двумя днями позже, т.е. на 14-ый день мобилизации.

Армия разворачивалась следующим образом:

1-ая армия (8,5 полев. пех. дивизий) на фронте Ковно - Друскеники, направляя затем свой главный удар на Гумбинен.

2-ая армия (10,5 полев. пех. дивизий) на фронте Гродно-Ломжа, направляя свой главный удар на Лык с целью оказать содействие еще неготовой 1-ой армии.

К вечеру 12-го дня мобилизации генерал Жилинский решает придержать наступление 1-ой армии, чтобы дать время 2-й армии выйти к Лыку, т.е. установить одновременность действий этих армий. Однако это решение не могло быть приведено

[40]

в исполнение, так как выдвинувшаяся вперед 1-ая армия была, согласно указанию руководства, атакована немцами.

Киевская военная игра 1914 г. заставляет каждого, изучающего военную мощь России перед мировой войной, сильно призадуматься.

1. Прежде всего поражает то легкомыслие, с которым генерал Жилинский решается на наступление. Не говоря уже о полной неготовности, в которой в действительности должны были пребывать 1-я и 2-я армии на 9-й день мобилизации, тот громадный перевес в силах, который по заданию был на стороне немцев, придавал операции Жилинского характер чистейшей авантюры. Как мы знаем уже из первой главы, превосходство в численности артиллерии в германской армии делало взаимоотношение сил равным не 21 (немцы): 18 (русские), а ближе к 240 (немцы): 150 (русские). В основе решения Жилинского лежало полное непонимание условий современного боя. Его штаб так же, как и штаб главного руководства, продолжал основывать свои подсчеты на числе баталионов, что позволяло им считать, что взаимоотношение сил равняется 70 (немцы): 76 (русские). Но подобный метод подсчета сил отвечает войнам Наполеоновской эпохи и совершенно не соответствуете современной.

2. Решение перехода в наступление до срока действительной готовности армии свидетельствовало о другой краеугольной стратегической ошибке. Оно показывало непонимание всей сложности того процесса, который происходит при переходе в современную эпоху армии мирного времени на военное положение. Если в начале XIX столетия, когда различие между армией мирного времени и военного было невелико, и все-таки Наполеон не допускал никакого "торопления", то в настоящую эпоху оно является "стратегическим, преступлением". Особенно вредно должно было отразиться подобное "торопление" в условиях русской действительности.

[41]

Готовность русских армий ни в коем случае не могла исчисляться сроками прибытия полевых дивизий. При полном отсутствии в академии и в дальнейшей службе офицеров генерального штаба настоящей подготовки в технике управления высшими войсковыми соединениями, мобилизующиеся армии должны были иметь в собственном распоряжении некоторый период времени для налажения всех органов управления, снабжения и тыла. Яркой иллюстрацией неподготовленности к управлению высшими войсковыми соединениями служит следующий факт "Положение о полевом управлении войск", изданное до Японской войны, считалось несоответствующим; тем не менее вплоть до 1914 г. нового составить не могли; работали комиссии, писались проекты, но не утверждались, и новое "Положение о полевом управлении войск" было наспех выпущено перед самой войной.

Интересно отметить здесь, что тогда же на Киевской военной игре генерал Ренненкампф, получив приказание генерала Жилинского о наступлении, находил, что переход в наступление его армии, не закончившей развертывания, вряд ли правилен.

3. Но наиболее характерной особенностью Киевской военной, игры являлось следующее обстоятельство: на военной игре отсутствовала работа тыла. Это показывает, до какой меры беспочвенно понимало стратегию главное руководство, превращая военную игру в авантюристические упражнения на карте и в отбывание очередного номера.

Несостоятельность высшего руководства сказалась чрезвычайно характерно и на разборе. Последний представляет собой наиболее ценную часть обучения при военной игре. В нем высшей руководитель, пользуясь только что внимательно изученным участниками игры частным случаем, имеет возможность показать те приемы и методы, которые он считает правильными; иначе говоря, на этих разборах и выковывается та доктрина, об "единстве" которой у нас так много говорили до войны. Настоящего разбора и выводов из военной игры сделано не было. Заключение начальника генерального штаба представляло собой лишь общие места, а потому

[42]

ничего не значащие. Военным же министром был составлен доклад от 22 мая 1914 г., который представлял собой описание фактической стороны разыгранных событий, не вдаваясь в оценку их.

Об единстве доктрины, как мы только что сказали, у нас много спорили. Большинство боялось этого слова, уподобляясь замоскворечной купчихе, впадавшей в трепет от слов "жупел" и "метал". Сухомлинов и его фавориты истолковывали это "единство" в смысле запрещения инако мыслить.

А между тем русский высший командный состав более, чем кто-либо другой, нуждался в "доктрине".

Дело в том, что условия, в которых русские армии должны были очутиться в случае вооруженного столкновения с Центральными Державами, были особенно трудными; вот только главные из этих условий:

1. Русская Армия сильно запаздывала в сроках своей действительной боевой готовности по сравнению со своими соседями.

2. Русская Армия значительно уступала германской в 1914 г. в могуществе пушечного огня (число батарей в войсковых соединениях).

3. Различие в оборудовании железнодорожными путями территории по обеим сторонам русско-германской границы.

Эти условия требовали со стороны Главного Управления Генерального Штаба выработки определенных стратегических и тактических методов борьбы. Поздняя готовность требовала осторожности пользования методами "встречных боев" в начале войны.

Бедность артиллерией заставляла обратить особое внимание на правильный расчет соотношения огневой силы сторон.

Громадное различие в оборудовании путями территории России и соседей заставляла с особой осторожностью относиться к вторжениям в Германию; наши армии в первый период после перехода границы в стратегическом

[43]

отношении уподоблялись войсковой части, переправившейся через реку и имеющей за собой ограниченное число мостов в то время, как противник обладает свободой передвижения по всем направлениям. Вследствие этого затягивание противника для маневра на нашу территорию получало первостепенное стратегическое значение.

Доктрина представляет собой чисто практическое разрешение методологических вопросов в определенных условиях не только ближайшей войны, но и данного периода ее. Она есть "приложение" к реальностям создающейся обстановки общих принципов военного искусства. Вот почему, если военная наука не может различаться между собой в зависимости от того, преподается ли она в Петрограде, Париже или Берлине, то доктрины французская, германская и русская непременно должны между собой различаться. Здесь не можетъ быть копий. Перед войной 1914 г. доктрины у нас разработано не было. Были попытки копировать немцев или французов. Но в виду того, что доктрина всецело обуславливается свойствами своей вооруженной силы местными условиями, это положение еще более придавало стратегии нашего высшего командного состава и генерального штаба характер безпочвенности и схоластичности.

Указывая на эти мрачные страницы довоенной подготовки, мы делаем это вовсе не с целью критики. Без констатирования факта, что наша перволинейная армия великолепно подготовленная до дивизий, а местами и до корпусов, в своих высших соединениях не удовлетворяла современным требованиям, читатель не поймет хода войны или же несправедливо возложит вину за неудачи на сами войска. Повторяем, тактика у нас была на должной высоте; хромала стратегия и за нее-то и пришлось платить реками лишней крови.

А между тем в современную эпоху влияние стратегии чрезвычайно расширилось. Ее раздвинувшиеся рамки включили в себя не только политику, но и экономику. И вот, если подойти с этой очень широкой точки зрения к оценке военной мощи России, можно увидеть, что русский колосс был гораздо слабее, чем это было принято думать.

[44]

Прежде всего у этого колосса была Ахиллесова пята. Блокада России во время обще-европейской войны была легко осуществима. При войне с Германией возможность пользоваться для подвоза Балтийским морем исключалась. На Белом море Архангельский порт открыт для навигации всего несколько месяцев в году и связан с Центральной Россией очень слабосильным железнодорожным путем. Со стороны Тихого океана всякому грузу приходилось пройти от Владивостока до фронта около 9.000 верст, причем для этого могла служить одна железная дорога. Оставалось только Черное море, связанное с центром России 14-ю железнодорожными путями и тремя водными. Из этих данных видно, что при войне с Центральными Державами потеря свободного Черноморского транзита являлась по существу установлением блокады России, что достигалось выступлением Турции, запиравшей нам проливы. После выступления Турции Россия уподоблялась заколоченному дому, в который можно было проникнуть только через дымовую трубу.

К сожалению, ни наши союзники, ни мы не отдавали себе полного отчета о всем размере стратегической опасности этого факта. Непонимание со стороны союзников угрожающей России опасности в случае закрытия проливов доказывается тем совершенно недостаточным вниманием, которое они уделяли военным действиям на Балканском театре, имевшим важнейшую стратегическую цель - деблокировать Россию. Недостаток же внимания к угрожающей нам блокаде со стороны наших высших военных руководителей можно видеть из того, как спокойно они относились к вопросу создания мобилизационных запасов вооружений, огнестрельных припасов и прочих предметов технического оборудования армии. При малой мощности российской промышленности по сравнению с ее западными соседями блокада

[45]

являлась дли России несравненно более чувствительной, чем, например, для Германии. Поэтому стратегия предъявляла требование, чтобы норма для мобилизационных запасов была бы установлена для России значительно выше, чем в прочих европейских государствах. На деле же мы уже знаем, что эти запасы не только не были больше, но были в несколько раз меньше, и это не мешало военному министру Сухомлинову утверждать в первые дни войны, что наша мобилизация была великолепно подготовлена.

Сравнительно слабое промышленное развитие России являлось само по себе другим слабым местом военной мощи России. Вообще, когда говорят о богатствах России, то имеют в виду лишь абсолютные цифры. Но если разсматривать эти общие цифры сравнительно с количеством населения, выводы получаются другие. Несмотря на большой экономический подъем, имевший место в России перед войной, а также на то, что с учреждением Государственной Думы военное министерство получило деятельного помощника в вопросах получения кредитов на армию, все-таки полное и надлежащее развитие военной мощи России сильно тормозилось отсутствием средств. Министерство финансов совершенно справедливо укоряло военное министерство Сухомлинова, что оно оставляло к концу года громадные кредиты неизрасходованными. Но из криминальной несостоятельности министерства Сухомлинова еще не значит, что русская военная мощь могла быть доведена даже приблизительно до того уровня, на котором она находилась в Германии, Франции и Австро-Венгрии. Мы можем в этом убедиться из следующих данных, относящихся к периоду до нашей войны с Японией. Если разделить цифру общего бюджета военного ведомства на штатное число военных служащих в мирное время, и приравнять это взаимоотношение для Германии к 100, мы получим для:

[46]

Подобное соотношение осталось в общих чертах верным и для эпохи, непосредственно предшествующей Великой войне.

"Дешевизна" содержания русской армии имела своим первым следствием слабость профессиональных кадров, как раз то, в чем при общем недостатке культурности русских народных масс русская армия особенно нуждалась. Постоянный некомплект в офицерском составе и ничтожное число кадра сверхсрочных унтер-офицеров приводило к тому, что потери в первых же боях в этих кадрах являлись чрезвычайно чувствительными и неизменно должны были вызвать заметное ухудшение боевых качеств войсковых частей. Во-вторых, как мы уже упоминали, это отражалось на качестве второлинейных формирований, а также тех, которые проходилось создавать во время войны. Таким образом, эта дешевизна содержание русской армии сама по себе устанавливала известный предел в возможности использования того обильного людского материала, который имела в своем распоряжении Россия. 170 миллионов населении России создавали мираж ее необоримой военной мощи. Этот мираж оказывал свое действие на наших врагов, но, к сожалению, в еще большей мере на наших союзников, которые предъявляли под влиянием его непосильные требования к России. На самом же деле, если даже не принимать во внимание, насколько русские дивизии были хуже оборудованы, как кадром, так и артиллерией и всякого рода мобилизационными запасами, то и при всем том в 1914 г. Россия была в состоянии выставить лишь 1 пехотную дивизию на 1.500.000 населенья, в то время, как Германия и Франция выставляли 1 пехотную дивизию на 500.000 населенья.

Таким образом, несмотря на свои 170.000.000 населения, Россия приравнивалась по своей военной мощи к 60.000.000 своих союзников или врагов. Эту сравнительную слабость России необходимо иметь в виду при изучении войны 1914-1918 гг., дабы понять, почему усилия, потребованные от России, оказались для нее непосильными.

[47]