Победа у Суходолов, также как и у Владиславова, является победой Русской пехоты. Колонна ген. Волошинова действия которой привели к катастрофе 24-ую А.-В. пех. дивизию была по существу говоря "пехотной колонной" доброго старого времени. т. к. на свои 12-13 батальонов она имела всего 4 конных орудия. Я уже говорил выше, что в таких исключительно трудных, для ведения современного боя, условиях победа могла быть одержана лишь при исключительной заблести и отличной подготовке мирного времени нашей перволинейной пехоты. Дабы не быть голословным я и считаю полезным дополнить сделанное мною общее описание боев под Суходолами изображением во всех подробностях боевых действий одной из рот 81-го Апшеронского полка. Возстановление перед читателем одного из "молекулярных процессов" боя у Суходолов позволят составить себе представление о том, как происходил этот бой на самых "низах", а не только как он представлялся руководившим им штабам. Только опустившись в самую гущу кровавой борьбы, можно составить себе истинное представление об изучаемом бое. На наше счастье в моих руках оказался документ, позволяющий вскрыть до мельчайших подробностей течение боя в одном из его небольших уголков. Таким документом является присланная в 1933 г. запись об участии в бою 20-го августа (2 сент.) 2-й роты Апшеронского полка, сделанная командиром этой роты.

Эта рота представляла собою головной отряд полка, наступавшего из Пясков на Файславице, имея осью своего наступления Красноставское шоссе. Выйдя из полосы лесов у протягивающейся в меридиональном направлении к востоку от Пясков, рота приостановилась.

"Солнце взошло и красное пробивается из тумана", вспоминает капитан В. Иванов, "слышу спереди и слева выстрел один, — молчание с пол минуты, затем опять выстрел один, сразу два, — стреляют из 3-линейной винтовки. Потом несколько выстрелов более густых, не наших... "Начинается" — мелькнула мысль. Взглянул на часы — 7 часов 5 минут. Защелкали выстрелы и слева, от другого дозора. Предчувствие не обмануло: противник где то впереди слева. Из левого дозора флажком показывают: "Противник, пехота, влево". Головной дозор остановился, повернулся и показывает флажком тоже влево... Перестрелка дозорной цепи учащается, учащается стрельба и противника. Это уже не только дозоры противника.

[183]

Приостанавливаю роту. "Ложись". Подбегает запыхавшийся дозорный и докладывает, что влево у деревьев цепи противника, от шоссейной дороги с полверсты будет, что наши дозоры рассыпались редкой цепью и ведут перестрелку.

Оставил за себя командира 1-й полуроты подпоручика Яцкевича и вместе со связью пошел вперед (на высоту 225; примечание Н. Н. Г.) в сторону дозоров и стал пристально разсматривать в Цейсс, что делается влево.

Разыскал биноклем 3-4 наших дозорных, шагах в 300-500-700. Виднелась ровная линия деревьев, повидимому — дорога, обсаженная деревьями. На возвышении взвились один-два дымка пыли, повидимому, туда стреляли наши дозорные, а оттуда уже слышны выстрелы не наших винтовок. Все поле совершенно пустынное, не видно никого и ничего... Местность открытая и лишь слегка волнистая.

За второй линией деревьев, за глубокой балкой (так зовут глубокие, с крутыми скатами, лощины у нас на Кавказе) поднимается довольно высокая возвышенность, по которой в направлении С. С. В. видна желтая полоса широкой дороги, обсаженной редкими деревьями. Эта дорога, повидимому, идет на ст. Травники, первой станции за полустанком Минковицы в направлении на Холм. Впереди красноставское шоссе начинает спускаться, видна небольшая рощица влево, но оттуда выстрелов нет, хотя, может быть, и там противник имеется.

Оглянулся в направлении на полк. Людей не видно, — очевидно, полк оста-

[184]

новился и залег по широкой обочине. Двигаться вперед и дальше, не зная, что в действительности влево, — нельзя, поэтому, я решил разворачиваться влево, где противник уже определился, но нужно нащупать его фланги, выяснить, хотя приблизительно его расположение, а поэтому нужно разворачиваться возможно шире, не обнаруживая себя. Сделав этот вывод, я быстро набросал схематически местность в полевой книжке и написал свое донесение № 1 командующему полком генерал-майору Веселовскому, о том, что противник обнаружен влево от шоссе у деревьев и правее их по бугру (указал на схеме, и что, с целью выяснить расположение противника, и его силы, широко разворачиваюсь с ротой в направлении на бугры влево. Головному дозору я послал приказание, со связью от 1-го взвода оставаться на своем месте и, когда рота раз-членит цепи, двигаться правее роты на небольшую рощицу, что левее шоссе, прикрывая правый фланг роты. Послав донесение генералу Веселовскому, вернулся к роте и громко объяснил ей обстановку, пояснив, что наша задача выяснить, расположение противника, для чего, нам нужно, насколько возможно, шире развернуться, чтобы противника ввести в заблуждение о нашей ее-личине и привлечь на себя огонь и, что нам выгодно возможно скрытнее ближе к нему подойти, и что тогда только наш огонь по нем будет действителен, и поэтому мы двинемся в сторону противника в начале в строю по взводно, уступами справа, с дистанцией между взводами и с интервалом не ближе 150-200 шагов. Направляющий взвод 1-й, которому двигаться в пол оборота влево, в направлении на видневшиеся влево к С. В. стоги сена. Я буду при 4-м взводе. За нами, по шоссе полк. Вправо гренадеры и наша Гвардия. Раненых направлять по шоссе в м. Пяски. Заместители мои, подпоручик Яцкевич, прапорщик Голенищев-Кутузов и подпрапорщик Мишин (сверхсрочно-служащий фельдфебель роты). С раненых забирать патроны. О всем замеченном взводам немедленно сообщать мне флажками (очень простая сигнализация цветными флажками, с которой основательно был ознакомлен весь полк. Указав 1-му взводу направление, я перекрестился и приказал ему двигаться змейкой. "С Богом — вперед.....". Взвод двинулся.

Я взглянул снова на часы. Было 7 час. 15 мин. утра. Через минуты две я выпустил и 2-й взвод, указав ему направление, выпустил 3-й и сам двинулся с 4-м. Местность от шоссе влево была слегка волнистая, понижавшаяся к С. и лишь у самой линии деревьев начинала вновь повышаться, образовывала возвышавшееся плато, которое к В. крупно снижалось и за ним был к В. довольно глубокий овраг, противоположный склон которого довольно круто поднимался.

"Неимение плана или карты значительно затрудняло ориентировку на местности, но большая практика моя в командовании охотничьими командами на Кавказе и Туркестане давала мне уверенность, что Бог даст здесь, где нет гор и таких ущелий, я сумею разобраться...

До линии первых деревьев, откуда была слышна трескотня австрийских винтовок, было версты полторы, и поэтому я решил возможно дольше не разворачивать цепи, т.к. местность давала возможность, двигаясь неглубокими лощинками, сблизиться с противником, не обнаруживая себя заранее.

[185]

Взглянул я на взводы и увидел, что они двигаются спокойно, отлично приспособляясь к местности. Взглянул назад на шоссе, где остался полк, шоссе виднелось по-прежнему совершенно безлюдным, как будто бы там никого не было. У противника тоже никого и ничего не было видно: поле казалось совершенно пустым, и, если бы не довольно частая стрельба австрийцев, можно было бы думать, что там никого и нет.

Меня несколько удивила даже густота их ружейного огня... Ведь против них до данной минуты были только наши дозоры, чего же они так усердствуют и, повидимому, нервничают. Повидимому, там у них при обучении не приводилось так настоятельно, как это было у нас, требование "беречь патроны".

Так прошли мы минут 15 безостановочно. Вдруг, бухнула австрийская пушка где то совсем близко, и вместе со звуком выстрела почти слился разрыв шрапнели высоко в небе. Разрыв был розоватого цвета, и розовое облачко медленно таяло в воздухе. Стреляли в направлении моего 1-го взвода, и был недолет. Сейчас возьмут в вилку, подумал я. Бухнуло второе орудие и опять такой же высокий, розовый разрыв все в том же направлении, и все так же, слава Богу, в пустую. Потом целая очередь дружно разорвалась все в том же направлении, и все также в пустую... Снова очередь, и теперь левее, значительно ближе ко мне. Взводы по прежнему идут змейками, применяясь к местности и держась указанного направления. Левее по лощинке я увидел довольно глубокую канаву, к которой и направился взвод. Снова очередь шрапнели, и теперь значительно позади нас и еще левее. Судя по тому, что звук выстрела орудия был одновременно с разрывами шрапнели, орудия противника должны были быть где то совсем близко. Приказал я остановиться 4-му взводу у канавы, люди спустились в нее, и я стал искать биноклем в направлении, откуда доносились выстрелы батареи, ведущей попрежнему огонь очередями. Вдруг мне показалось, что в том месте, где деревья понижались и образовывалась как бы прогалина, в момент залпа австрийской батареи, видна небольшая пыль. Подождал следующей очереди и увидел то же явление, — не было сомнений, что сейчас же за деревьями стоит неприятельская батарея, и пыль поднимается от того, что впереди, очевидно, небольшой бугор, и с него сдувает пыль дыхание орудий. Батарея в досягаемости нашей винтовки, и возможно ее обстрелять залпами.

В это время я увидел, что шагах в ста, по канаве же, залег правее меня и 3-й мой взвод. Подняв руку вверх, крикнул: "3-й и 4-й взводы, — внимание" Мой сигналист сейчас же поднял флажок 3 и 4 взводов, из 3-го показали позывной. "Смотри, братцы, вперед. Видишь, линия деревьев вправо от бугра и впереди большого кряжа. В том месте, где деревья смежаются и видна выемка плешатина, — за плешатиной стоит австрийская батарея, ее нам нужно обстрелять. Прицел 18-19, 3-й взвод прицел 18, 4-й взвод — 19: Огонь залпами, по-взводно".

Снова очередь, и на этот раз разрывы ниже и над нами, но, повидимому, никого не задело.

"Взводы, осмотри прицелы и открывай огонь". Опускаю бинокль и оглядываюсь. Взводный 4-го взвода, призванный из запаса подпрапорщик Какунин участник японской войны, высокий и стройный, стоит за взводом во весь рост бледный, с открытым ртом, как будто для подачи команды, но... ни звука. Вижу, что человек обомлел и окаменел... а потому, чтобы не терять времени, кричу: "4-й взвод, слушай мою команду, 18, по австрийской батарее, что стоит

[186]

за дорогой, обсаженной деревьями в том месте, где меж деревьев прогалина. Пальба взводом. (Слышу, что взводный 3-го взвода начинает подавать команду).

"Взвод пли".

Треснул очень дружный залп (как орех раскусили). Такой же дружный залп 4-го взвода... Схватил бинокль и напряженно гляжу в выемку, где предполагаю неприятельскую батарею... Там поднимаются клубы пыли... Прицел хорош, и наводка не дурна (не даром прошли сокращенный курс стрельбы во время мобилизации. Еще и еще залп с тем же прицелом и по тому же месту... Неприятельская батарея умолкла. Значит, угадал, а батарея была действительно там. Переменил прицел на 20 и 22, дал еще несколько залпов, прекратил огонь и подал сигнал флажками развернуть взводам цепи влево, направляющий 2-й взвод на бугор, что вправо к югу от деревни... Получилась цепь по фронту около 1000-1200 шагов. Шли размашистым шагом, равняясь, как на параде. Открыла по нас огонь какая то другая батарея, стоявшая где то далеко за кряжем, на котором была видна дорога, идущая, повидимому, к станции Травники. Застучали пулеметы австрийцев, с бугров, на которые я направил 2-й взвод, и затрещали винтовки австрийцев вправо и, главным образом, влево от этих бугров.

Огонь австрийцев был бешеный, но пока мало действительный. Я шел впереди цепи шагов на 40-50 между 3 и 4 взводами и, когда оглянулся на свою цепь увидел ее ярко освещенную, выглянувшим из облаков и мглы на востоке солнцем, увидел ее стройное движение, размашистый шаг людей и ярко поблескивавшие новые красные отвороты на сапогах (боевое отличие полка за бой под Кунерсдорфом) появилось восторженное настроение старого ротного командира на смотру, который сам видит, как у него хороша рота, как все до одного в ней полны желания показать себя возможно лучше перед начальством и сами чувствуют, что у них все выходит и красиво, и хорошо; явилось привычное желание крикнуть им: "молодцами идете, ребята", но сейчас же мелькнула мысль — это будет позерство, и это лишь остановило меня от выполнения этого нелепого желания...

Мелькнула мысль: "вот бы увидал дедушка Леш, как идут, что он сейчас сказал бы. И вспомнилась мне любимая фраза, которою он неизменно заканчивал свои беседы с нами офицерами, относительно необходимости учить людей показом, а не рассказом, исключительно тому, что им придется делать в бою: "привыкла собачка бегать за возом летом, зимою и за санями побежит".

До перехода в Апшеронский полк я долго служил в Закаспийских стрелках и командиром корпуса был у нас генерал Леш, выдающийся инструктор-учитель и замечательный психолог солдатской души.

Так как можно было прийти к заключению, что австрийская позиция уже достаточно выяснена, я привлек на себя огонь с широкого фронта, и огонь стал действительным то время пришло и мне начать кусать австрийцев, и, чтобы огонь наш сразу стал действительным я подал флажком сигнал дви-

[187]

гаться всей цепью вперед бегом. Цепь быстро рванулась вперед, и, когда мы добежали до небольшой лощинки (мертвое пространство), и остановил цепь, -цепь залегла и, я быстро набросал кроки позиции противника, свое положение и написал свое донесение № 2 ген. Веселовскому, указав, что начинаю наступление на бугры и южную окраину деревни, что к С. от этих бугров, но что вправо от меня и впереди по Красноставскому шоссе тоже есть противник, о чем я получил донесение от ком. 1 взвода подпоручика Яцкевича. Было ровно 8 часов.

Послал я донесение и приказал 3-му взводу выползти на грядку из мертвого пространства, дать несколько залпов по бугру, с которого стучали два австрийских пулемета, с целью определить точно прицел. Залпы поднимали пыль на самом бугре, и прицел был определен точно — 13. Приказал всей цепи выползти на грядку, с которой и открыть огонь, сначала лучшими стрелками во взводах по бугру, где были пулеметы, а потом всей цепью — редкий огонь, поделив обстреливаемый участок между взводами; приказал 4-му взводу вести огонь по опушке самой деревни, заросшей кустами и небольшими деревьями, между которыми были видны ясно в бинокль мелькавшие голубые фигуры австрийцев.

В это время подбежал ко мне запыхавшийся унтер-офицер из головного дозора, наблюдавшего за моим правым флангом, и доложил мне, что старший послал его доложить мне, что правее нас разворачивается 1-й батальон, причем, 4-ая рота развернулась левее Красноставского шоссе, а 3-я правее шоссе. "А где батальонный командир, подполковник Григорчук", спросил я его. "Он при 4-й роте. Я его видел, не доходя стогов". "Доложи ему, что я буду атаковать бугры, где австрийские пулеметы, и южный край деревни, что левее бугров. Старшему своему дозорному скажи, что, когда 4-ая рота выйдет на нашу линию, пусть с дозором присоединяется к своему взводу".

В это время я увидел ясно в бинокль батарею австрийцев, отходящую и медленно поднимающуюся на кряж за оврагом, до нее было более 3000 ш., и мы ей ничего сделать не могли... То, очевидно, была батарея вначале ведшая огонь по нас очередями, и которую мы заставили умолкнуть залпами 3 и 4 взводов.

"Ваше Выс-ие. Батарея уходит, вот бы ее садануть нашей батареей!", — послышались голоса солдат. У нас была при полку донская батарея (3-й донской дивизии), но где она была и почему не открывала до сего времени огня, мне было непонятно, и цели, ведь были, да еще какие. (Пулеметы на бугре, отходящая, медленно поднимающаяся по крутому и открытому скату неприятельская батарея...).

Послышалась частая стрельба впереди по шоссе; застучали там австрийские пулеметы; затрещали наши винтовки, а спустя некоторое время застрочили наше пулеметы где то правее шоссе, — очевидно, там были роты нашего 1-го батальона, и развернулась и наша пулеметная команда.

Между 2 и 4 ротами образовался незначительный разрыв, который при дальнейшем моем движении вперед должен был еще увеличиться, но менять направление было уже невозможно, так как, если бы я начал принимать вправо, то подставлял бы свой левый фланг под фланговый огонь австрийцев, а привлекая на себя огонь австрийских пулеметов с бугров и угрожая им, я лишал их возможности взять под фланговый огонь весь 1-й батальон. Австрийская батарея, ведшая до этого времени огонь по мне, вдруг перенесла огонь куда то влево и далеко в тыл. Взглянул я в бинокль в том направлении, где рвались розовые дымки австрийской шрапнели, и увидел, что там цепь за цепью (я насчитал 16

[188]

цепей) показались наши Апшеронцы, быстро двигающиеся от шоссе в направлении на деревню, на которую и я целился (оказалось, что это развернулся наш 2-й батальон, направленный командиром полка ген.-майором Веселовским для атаки этой деревни левее меня).

Там на пути наступления 2-го батальона, местность тоже была изрезана небольшими лощинами, параллельно позиции австрийцев, поэтому наши цепи то были ясно видны, то скрывались, то снова появлялись, безостановочно двигаясь размашистым шагом. Хороший момент для начала перебежек, т. к. внимание австрийской батареи теперь занято другой целью, — мелькнула у меня мысль, и я, подав свисток, крикнул: "Перебежка по взводно, на небольшую грядку, находящуюся в шагах 300 впереди. Начинает 4-й взвод, — остальным взводам участить огонь, 3-му взводу перенести огонь на участок левее бугров". Сам решил я перебежать с 4-м же взводом. Поэтому, поднялся и бросился вместе со своей связью вперед и с промежуточной передышкой в 1-2 минуты, добежал до гряды, лег за грядой и видел, как подпрапорщик Какунин с 4-м взводом лихим броском перебежал со взводом и лег рядом со мной. Взглянул я на него и увидел, что он был вполне спокоен. Пришел в себя, и как хорошо я сделал, что перед залпами по батарее ни слова не сказал и не подорвал авторитета перед взводом.

[189]

Лежа за грядой я приказал сигналисту показать флажком 3 взвода, ответили позывным, показал перебежку по звеньям, а подпрапорщику Какунину приказал открыть двумя отделениями — 3 и 4-м частый огонь по позиции левее бугров, а двум отделениям — 1 и 2-му по буграм, и, когда он подал команду и правильно назначил прицел, я вполне за него успокоился: убедился что человек вполне владеет собой, голова правильно работает, а значит взвод в надежных руках.

Цепи перебегали так стремительно, так умело применялись к местности что, несмотря на очень сильный огонь ружейный, пулеметный и орудийный (нас опять обстреляла какая то батарея австрийцев из-за дальнего кряжа очередями). потери были не так уж велики, отдельные люди падали, но цепи продолжали быстро продвигаться вперед. Цепи второго батальона (развернувшиеся значительно левее меня) были еще очень далеко позади, когда я начал новую перебежку по звеньям и далее по одному так как не опасался теперь за свой, до этого открытый, левый фланг. Бой теперь кипел по всей линии. Где то вправо от нас слышен был гул орудий — там, очевидно, вели бой наши гренадеры и гвардия.

"Ваше Выс-е. А что же наша батарея молчит?" — стали задавать мне вопросы мои солдаты. — "Подождите, братцы. Ведь мы не так болтливы и пугливы, как австрийцы, вишь как надсаживаются с перепуга. Когда нужно будет заговорить нашей, и наша заговорит". (Говорил, а сам в душе думал: и какого черта наша донская молчит, и что она делает. — Неужели не понимает, что их огонь, хоть и в пустую даже, нам нужен, как моральная поддержка.

Наконец то заговорила и наша донская батарея где то позади и вправо (правее шоссе), стреляли куда то вправо; как я не старался найти, куда она бьет, сделать этого не мог, — разрывов не было видно.

"Вот слышите, братцы, когда нужно, и наша заговорила", — крикнул я своим солдатам.

Я все время перебегал с связью первым, т. к. совершенно ясно отдавая себе отчет, что, перебегая первым, я останавливаясь там, где есть какая-либо складка местности, и где действительно будет какая-нибудь более или менее приличная позиция; да и перебегая первым, я меньше притягивал на себя внимание австрийцев, обыкновенно продолжавших вести огонь по старой нашей позиции и тогда, когда более половины людей наших уже перебежали на новую. Было трудно подняться, но когда поднялся и перебежал шага 3-4 бежать было уже легко, так как и свистящих роем пуль не было слышно и мысль была занята: где остановиться, чтобы передохнуть и где прочно остановиться, как на новой позиции. Добежав до новой намеченной позиции, упадешь на землю, прижавшись всем корпусом к ней, отдышешься и тогда поднимешь голову, осматриваешься и подаешь знак, чтобы перебегала цепь, а когда цепь начинает перебегает и накапливается, чтобы занять свое внимание на время превращался в рядового бойца и стрелял из винтовки по противнику, стараясь найти заметную цель.

Впереди себя я увидел картофельное поле и сейчас же в голове прикинул, что на нем будет моя последняя стрелковая позиция. (Картофельные грядки дадут все таки некоторое укрытие, да и сами кусты картофеля, довольно высокие, скроют).

В это время у меня создалось вполне определенное представление, что, с уходом обстрелянной мною залпами артиллерийской батареи, в позиции австрийцев получился разрыв, и что правее бугров с которых по нас вели огонь австрийские пулеметы, никого не осталось, т. к. оттуда по нас огня больше не велось — очевидно, с уходом оттуда австрийской батареи, через некоторое время исчезла оттуда и пехота, да и в начале моих перебежек, я видел одиночных австрийских стрелков, отходивших оттуда назад и влево...

[190]

Ружейная частя стрельба австрийцев на правом участке была слышна значительно правее, и потому я решил дальнейшее продвижение вперед вести там, чтобы правым моим флангом охватить бугры с австрийскими пулеметами справа, предполагая что австрийцы правее меня настолько заняты ротами нашего 1 батальона, что загиб моего правого в охват бугров с австрийскими пулеметами может быть произведен мною без особого риска подставить свой правый фланг под удар австрийцев. В виду всего этого, я показал флажками перебежку 1 взводу с переменой направления на бугры; сейчас же получил позывной флажок от 1 взвода, что приказание принято и понятно, и действительно, 1-й взвод начал перебежку по одному в новом направлении, но мне бросилось в глаза, что в 1-м взводе, как будто прибавилось много людей. Спустя несколько минут ко мне сзади подбежал солдат 1 взвода и доложил мне, что послан взводным 1 взвода, старшим унтер-офицером Мирошниченко, доложить мне, что командир 1-й полуроты подпоручик Яшкевич убит, и что Мирошниченко принял командование 1-й полуротой (подпоручик Николай Иулианович Яцкевич, прекрасный кадровый офицер, как потом оказалось не был убит, а был очень тяжело ранен двумя ружейными пулями и стаканом шрапнели), и что между нашей ротой и другими ротами 1-го батальона очень большой разрыв.

— "Потери у вас большие", спросил я его. "Так точно, сильно побито народа" — отвечал солдат, лежа позади меня и тяжело дыша. "Ну какие же у вас потери, когда, смотри, сколько у вас народа перебегает!", говорю ему; улыбаясь. "Это ты, братец, врешь, как утром врали Белгорайцы и Царевцы, которые нам говорили, что усех до чиста немец побил, а сами варили картошку". — "Никак нет, Ваше Выс-ие, потери у нас действительно есть, а только что много народу, так это, у нас сейчас много народу прибавилось 4-й роты". — "Как 4-й роты, ведь 4-ая рота была много правее нас, почему же к нам прибились, ты говоришь от 4-й роты". — "Так что говорить, что у них офицеров нет, и они прибились к нам..." — "А где командир батальона, подполковник Григорчук?" — "Это я не могу знать". — "А что вас справа во фланг обстреливают?" — спросил я "Никак нет", — говорит солдат, повеселее. — "Ну, так вот то то и дело! Скажи Мирошниченко, что пусть он командует 1 полуротой. Что между нами и другими ротами разрыв, это ничего. Пусть вышлет в разрыв дозор, человек 5-6. Мы будем, атаковать вот эти бугры, откуда стучат немецкие пулеметы, и левее бугров участок, а Мирошниченко пусть своим 1-м взводом бугры охватывает справа во фланг. Я перейду сейчас на правый фланг 3-го взвода". Предупредивши прапорщика Какунина, что я перейду на правый фланг 3-го взвода и указав ему, что новая позиция будет на картофельном поле, и чтобы он клал взвод на самом поле, а не на его границе, так как к границе легко пристреляться, я, выждав, когда он начнет. перебежку, перебежал сам к 3-му взводу и лег рядом с командиром 2-й полуроты, прапорщиком Голенищевым Кутузовым.

Огонь противника был очень силен, но картофельное поле давало нам достаточно хорошее укрытие, и неудобно было только то, что при стрельбе приходилось высоко подыматься на локтях, т. к. мешал картофель. Особенно досаждали с бугра пулеметы; когда они стучали, приходилось прекращать огонь и прижиматься к земле вплотную; когда же они на некоторое время замолкали (вероятно, меняли ленту или исправляли задержку какую-нибудь), я подавал команду участить огонь, и бугры, где стояли пулеметы австрийцев, начинали буквально дымить от наших пуль, когда же пулемет начинал работать, я кричал "ложись", и все опять прилипало к земле. Подавал я команду "ложись" потому

[191]

что для удобства стрельбы, в то время, когда пулемет замолкал, и я сам да и многие солдаты, садились и стреляли сидя ("не уставно", но при такой местности "удобно").

Лежащий шагах в 4-5 вольноопределяющийся моей роты Затрапезный (сын владикавказского отставного генерала, кадет 6-го класса Владикавказского кадетского корпуса, принятый в полк накануне выступления полка в поход, вместе со своим одноклассником Вороновым добровольцем, распоряжением командира корпуса генерала Ирмана), вдруг вскрикнул, раненый в плечо, поднялся, бросил винтовку, торопливо сбросил верхнюю рубаху и бросился назад... "Затрапезный, куда, ложитесь"... крикнул я, но было уже поздно, он взмахнул руками и упал навзничь, сраженный несколькими шрапнельными пулями. До бугров оставалось еще шагов 300-400; картофельное поле перед нами еще было шагов на 200, но перебежать это пространство нечего было и думать, а потому я и крикнул, чтобы не перебегали вперед, а проползли бы, что было возможно сделать, благодаря высокой картошке.

Пополз я вперед и, когда выбивался из сил, опускался за грядой картофеля, прикрываясь ею, отдыхал и снова полз. Так цепь продвинулась последние шагов 200, ползя, на подобие гусеницы. Огонь противника заметно ослабевал, и пулемет один совсем замолчал, а у другого все чаще и чаще стали задержки.

В это время я увидел ротного барабанщика (единственного еврея в роте Кунсберга или Куниберга, точно его фамилию не помню, у которого в начале боя на моих глазах был прострелен барабан, и поэтому я приказал ему его бросить и быть при роте санитаром), на четвереньках на подобие лягушки, продвигающегося по цепи. "Ложись, что ты обалдел что ли", крикнул я на него взглянув на его лицо я чуть не разсмеялся, до такой степени на его лице был написан панический страх... "А патроны, Ваше Выс-ие, солдатам же нужны... Я собираю с убитых и раненых и разбрасываю живым...", ответил мне дрожащим голосом барабанщик и показал мне его фуражку, действительно, полную патронов. — "Молодчага Куниберг", — крикнул я ему. "Получишь медаль за храбрость!", — И пополз, или вернее, запрыгал дальше по цепи мой храбрец со страху. (После он, получил медаль за храбрость за этот бой по моему представлению).

Последняя стрелковая позиция наша была шагах в 150 от бугров и не доходя шагов 10 до края картофельного поля. Все время, я, прижавшись к земле, курил папиросу за папиросой и, когда пулемет замолкал, бросал папиросу, хватал винтовку и стрелял по противнику, пока не начинал опять работать австрийский пулемет; — начинал работать пулемет, я припадал к земле и снова брался за папиросу.

Лежали мы очень удачно, т. к. пулемет никак не мог захватить нас, то он брал черезчур низко, и пули ложились в первую грядку картошки, и нам в лицо бросались комья земли и даже стебля картошки; то он брал несколько выше, и тогда низко над головами несся сноп пуль, давая свист на подобие того, что слышен, когда близко летит стрепет. Взглянул я на лежащего рядом со мной командира 2-й полуроты прапорщика запаса Бориса Николаевича Голенищева-Кутузова и увидел бледное и серьезное его лицо, повернутое ко мне — "А что, князенька, где приятнее, при Дворе ножкой шаркать (до мобилизации он был при Дворе по гофмаршальской части) или вот так под огнем австрийского пулемета Шварцлозе на грядке картошки лежать", — спрашиваю его, улыбаясь, — "Нет, капитан, при Дворе ножкой шаркать куда легче и приятнее"... отвеча-

[192]

от мне, улыбаясь, Кутузов. "Спокойный, воспитанный, симпатичный и храбрый офицер и надежный помощник и заместитель... мелькнула у меня мысль".

На последней позиции мы лежали довольно-таки долго, и я начал чувствовать, что если мы еще дальше будем лежать так, то выдохнемся. Стала слышна трескотня винтовок (наших русских) и слева, со стороны станции Травники. — "Эге, так и там наши есть, эдак мы берем австрийцев, значит, с двух сторон, — берем в клещи... по крайней мере, тот, их участок, что против меня", и я тогда решил броситься в штыки, не ожидая того времени, пока (2-й батальон) наши, что влево и позади меня, выйдут на мою линию.

В это время, я увидел, что с бугров, где пулеметы, начали выскакивать отдельные австрийцы и отбегать назад и влево. Взглянул я влево и увидел, что между кустами и деревьями по опушке деревни видна масса серо-голубых австрийцев, сбившихся в кучу не то для разворачивания в новом направлении, не то просто отхлынувших ранее с бугров, почему и закричал, сколько сил было, чтобы 4-й взвод открыл самый частый огонь по ближней опушке деревни, по кустам, и крикнул, что как только австрийский пулемет перестанет стрелять, броситься на ура на бугры и на ближнюю окраину деревни — "Смотри, братцы, австрийцы уходят!". По цепи подхватили вправо и влево: "австрийцы уходят!". Я достал и закурил последнюю папиросу. "Умирать, так с музыкой...", мелькнула мысль, и я с нетерпением ждал того момента, когда замолчит пулемет. Вот он смолк, я быстро вскочил, зажав в руках папиросу и винтовку, отделился от цепи шага 4-5 и, закричав "Ура", бросился вперед на бугры.

Видел, что правее и левее поднялись солдаты и с криком "Ура-а-а!!", бросились вместе со мной. Огонь сразу стих, и я с солдатами взбежал на довольно крутой бугор и сразу приостановился: по гребню бугра шел глубокий, в рост человека окоп. Прямо передо мной, в окопе стоял австрийский солдат, держа в руках винтовку с примкнутым ножем-тесаком. Австрийцу было лет 30; это был блондин, с голубыми глазами, и с пушистыми, светлыми усами. Глаза были широко открыты и глядели на меня, а тесак был так близко от моего паха, что стоило австрийцу только двинуть винтовку вверх, и тесак был бы у меня в животе. Мысль эта блеснула молнией у меня, и одновременно я перехватив свою винтовку, ударил сверху вниз австрийца, и при ударе сам свалился на австрийца в окоп. От того места, где я срушился в окоп, в 3-4 шагах от меня, вправо окоп имел траверс, и в углу траверса стоял австрийский офицер, брюнет не славянского и не немецкого типа (вероятно мадьяр); в руках он держал новый, вороненой стали, большого калибра револьвер, направленный на меня. Между мною и офицером откуда то выкатились два солдата, русский и австриец, без ружей, крепко держание друг друга за уши или за волосы и нагнувшиеся, как вцепившиеся рогами быки или козлы. Сцепившиеся бойцы мешали мне броситься на австрийского офицера; я должен был бы ударить австрийского солдата штыком, и тогда я с моим апшеронским солдатом вдвоем бы, накинулись на австрийского офицера; с другой стороны, если бы австрийский офицер слегка бы опустил револьвер, он бы застрелил солдата апшеронца, и тогда бы два австрийца накинулись бы на меня; однако ни я, ни австрийский офицер этого не делали; я в полувыпаде, или вернее в позе "бою готовсь", стоял перед австрийским офицером, ожидая, когда освободится место для выпада, и все мое внимание было направлено на черную дыру ствола револьвера, прыгающего перед моими глазами; австриец же целил в меня, и револьвер прыгал у него в руках».

Вдруг австриец выстрелил, в меня пахнуло горячим воздухом и ды-

[193]

мом, но удара, толчка я не почувствовал, — "промах!" — мелькнуло в голове, как то без особой радости. Было чувство не то какой то обреченности, не то какой то страшной апатии, безразличия. Снова пахнул на меня пламенем и дымом выстрел, и снова нет толчка. — "Промах!" — опять мелькнула мысль, и я увидел, что голова офицера откинулась, и он начал медленно сползать ногами ко мне и вдруг упал во весь рост. Глаза у него закатились, из угла крепко сжатого рта показалась кровь, я все лицо его посерело и сделалось мертвенно бледным. "Умер! Отчего? Я его не колол!...", несколько мгновений я растерянно стоял над ним, потом пришел в себя. Куда делись дравшиеся два солдата, не видел, не знаю... Бросился по окопу вправо, увидел убитых и раненых австрийцев, два, три, наших апшеронцев, лежавших в окопе и суетившихся наших солдат, но драки, повидимому, уже не было.

Крикнул я им, чтобы вылезали из окопа — "нужно, братцы, бежать к деревне влево, там было много австрийцев! Нужно бить, пока они не опамятовались! "Ура! Ура! Ура!...", я мы с криками "ура" и с винтовками на перевес стали выпрыгивать из окопа и бежать по бугру к деревне, которая начиналась шагах в 100-150, и где была видна масса австрийцев, сбившихся в безпорядочную толпу. Вокруг лежали убитые и раненые австрийцы. Австрийская батарея стала очередями обстреливать только что нами взятый австрийский окоп.

Со мной бежало человек 15, не больше, моих солдат. Где же остальные? Остальные (я оглянулся) все еще были на последней стрелковой нашей позиции, но цепь уже поднималась, а некоторые солдаты уже бежали к нам. Вдруг земля как бы выдернулась из под моих ног, я увидел перед глазами у себя ясное, голубое небо. Я лежал на спине и видел, что мимо меня, к оставленному только что окопу пробежало назад несколько солдат, — моих апшеронцев. "Убит? Ранен? Солдаты бегут назад, но тогда я останусь у австрийцев", и не хотелось мне ни за что попасть в плен. Страшно стало, что все побежит назад. Я оперся руками о землю и сел, и тогда почувствовал, что ноги мои ниже колен, как чужие; взглянув на них я увидел, что голенище на правой ноге спереди совсем оторвано, штаны и кальсоны разорваны и в крови, но крови мало... "ноги перебиты", — мелькнула мысль. Я схватил рукою правую ногу и двинул ее в сторону. Хруста перебитых костей не слышно; тронул левую, на которой голенище спереди тоже надорвано, но и левая целиком двигается под руками; значить, ноги целы. Схватил я лежащую около меня винтовку, оперся на нее и с усилием приподнялся на ноги. Ноги от колен, как чужие, но я стою на них крепко. Сделал два, три шага, опираясь на винтовку, как на палку, и ноги стал ощущать.

— "Вперед. Ура! Ура!" — закричал я, обернувшись к своим, и увидел, что, только что, побежавшие солдаты, снова бегут ко мне, и быстро бежит к нам вся цепь моя...

Бросились мы с бешеным "ура" к сбитым в кучу австрийцам, оттуда раздалось несколько безпорядочных выстрелов, но, когда мы подбежали к ним, они побросали винтовки; некоторые стали на колени; почти все подняли руки вверх, а многие стали хватать и целовать наша руки, креститься и кричать: "православный есть! Католик есть!". Офицеры бросали револьверы и шашки, и какой то высокий и грузный "оберст", козыряя, подал мне свою, в жестяных ножнах шашку с длинным и тонким серебрянным темляком, которую я передал кому то из солдат своей связи.

Из моей связи в этот момент при мне был Голубев и Вартанов, которые были со мной в штыковой схватке в окопе, и которые и пояснили, что в ударе на окоп со мной участвовало всего человек 20 солдат, а я то думал,

[194]

что бежит со мной вся цепь... остальные же замялись (а, может быть, в угаре боя и не видели, что я бросился в атаку).

Я сейчас же переписал тех, что со мной первые бросились; их оказалось 11 человек; остальных же установить не удалось (и нужно было отнести за, счет потерь); все 11 получили за этой бой Георгиевские Кресты.

Потери у австрийцев были очень большие, вокруг лежало много убитых и раненых. Особенно много было убитых и раненых на южной окраине деревни между кустами...

Австрийская батарея продолжала посылать теперь очереди по южной окраине Выселок Файславице; на северной же окраине этой деревни (куда местность повышалась) слышен был ружейный огонь австрийский и наш, при чем было видно простым глазом, что из леса, что был севернее этой окраины, появляются русские цепи, снова там скрываются и снова переходят в атаку. Солдаты стали кричать, что это наши Шемахинцы (так оно и было: то были Шемахинцы 52-й дивизии нашего же III-го Кавказского корпуса), атаковавшие Выселки Файславице с севера; как мои солдаты это могли разобрать, когда до Шемахинцев было около 2 верст, положительно не понимаю.

Я взялся за свой бинокль, чтобы посмотреть лучше, что там у Шемахинцев делается, но в бинокль трудно было что либо разсмотреть, так как оказалось, что правый его окуляр отбит (не знаю, когда это произошло: тогда ли, когда стрелял по мне из револьвера австрийский офицер; тогда ли, когда меня опрокинула шрапнель, или раньше).

Нужно было скорее отправлять пленных, донести о взятии деревни и окопов и решать, что делать дальше, так как никаких приказаний я ни откуда не получал. Взглянул на часы, было 10 час. 12 мин. Я отдал приказание сбивать пленных в толпу; в этом мне помог пленный австрийский офицер (хорват или серб); он что то доложил грузному оберсту, тот подал зычным голосом, по немецки, какую то команду, солдаты австрийцы быстро построились, офицеры стали на свои места, наскоро я подсчитал их, приблизительно было около 600 солдат при 12 офицерах, приказал я подпрапорщику Никулину взять с собой 14 солдат (по 1 от каждого отделения своего взвода и 10 солдат из прибывших людей 4-й роты, своих больше отделять — было жалко) и приказал вести пленных к тому месту, где разворачивался полк, и дальше в д. Пяски; я дал ему полевую записку: донесение командующему полком генералу Веселовскому о взятии деревни и о том, что приказания ни откуда не имею, я что предполагаю двинуться вправо на присоединение к своему 1 батальону, от которого оторвался далеко влево...

Так как, после атаки и занятия окраины Выселок Файславице мои солдаты сбились в кучи, и мы могли бы понести большие потери от продолжавшегося артиллерийского огня противника, я крикнул, чтобы рота разобралась по взводам, а прибившиеся к роте люди других рот строились отдельным вэводом; я указал, где какому взводу строиться; сам же, узнав, что ротного фельдшера нет (убит или ранен, неизвестно), сел на землю и начал с помощью людей моей связи перевязывать себе ранения ноги, воспользовавшись двумя индивидуальными перевязочными пакетами, привязанныыми к ножнам моей кавказской шашки; тогда только заметил, что самую шашку я потерял, а ножны были пусты.

Раненые ноги начали очень болеть, а поэтому я, сломав стеклянные трубочки в индивидуальных пакетах, залил одну и другую раненую ноги иодом,

[195]

сверху ран наложил розовую пропитанную сулемой, марлю и туго забинтовал бинтами. От иода залитого в живое разорванное мясо у меня, как говорится глаза на лоб полезли и выступили на глаза слезы; но острая боль скоро утихла, и я со связью и Прапорщиком Голенищевым-Кутузовым пошел к южной окраине выселок Файславице, чтобы ориентироваться. Проходя мимо небольшого стога сена, я увидел у стога лежавшего раненого австрийского офицера, с интеллигентным и красивым лицом, который обратился ко мне на французском языке с вопросом, не я ли здесь старший русский начальник; когда я подтвердил это, он обратился ко мне с просьбой приказать отнести его, так как он опасается, что сено загорится, и он сгорит, так как двигаться нe может.

У офицера было раздроблено бедро, и он лежал, истекая кровью. Я ему тогда сказал, что, конечно, его сейчас отнесут отсюда; к сожалению, доктора или фельдшера вблизи нет, но что ему все таки перевяжут индивидуальным пакетом сейчас рану, так как нужно остановить кровь. Он меня по благодарил и, вынув бумажник, передалъ мне свою визитную карточку, на которой я прочитал, что это майор граф Годен (на карточке был указан его адрес; Вена, какая то улица и № дома). Я тогда козырнул ему, назвал свой чин и фамилию и пожал ему руку. Связи я приказал перевязать ему рану; когда рана была перевязана, приказал взять 4 австрийских винтовки, смастерить из них носилки, покрыть их плащем и отнести майора. Когда рана майора была перевязана и его осторожно подняли, чтобы положить на импровизированные носилки, раздалось несколько револьверных выстрелов; стоявший рядом со мною Прапорщик Голенищев-Кутузов вдруг опустился и вскрикнул: "Господин Капитан. Я ранен". "Куда?", спросил я "В ногу", — ответил Прапорщик. — "С чем, Вас, Борис Николаевич, и поздравляю", — сказал я и приказал скорее перевязать рану Прапорщику. — "Это стреляют из револьвера с потолка сарая мадьяры офицеры пулеметчики", сказал Майор Годен, указывая рукою на сарай, находившийся от нас шагах в 10-15. Сарай был покрыт соломой, и внутренность его была забита соломой и снопами пшеницы.

Итак, я потерял своего последнего офицера, можно было ожидать новых выстрелов мадьяр, засевших на потолке, поэтому я крикнул: "Скорей, поджигай сарай!". Какой то солдат, как кошка, забрался на дерево, росшее около сарая, и зажег крышу, а другой солдат поджег солому внутри сарая, и сарай моментально запылал.

Я приказал солдатам относить Майора Годена и прапорщика Голенищева-Кутузова и скорее отходить от сарая, так как внутри горевшего сарая стали сейчас же рваться ружейные патроны, спрятанные там в соломе; но как оказалось, были спрятаны не только патроны и пулеметные ленты, но пулеметы, ясно теперь видимые в пылающей соломе.

Отходя от пылающего сарая, в котором трещали рвавшиеся патроны, и который пылал, как свечка, я видел, как с потолка в пламя упало несколько людей, хватавшихся руками за голову... Картина тяжелая, но укора совести я не чувствовал... я не виноват, что так скверно вышло...

Крикнул роте, чтобы взводы выходили на южную околицу выселок Файславице; сам потащился туда же, но, оглянувшись, видел, что цепь какой то роты 2 батальона (то была 5-я рота) бежит к зап. окраине Выселок Файславице значительно левее того места, в которое ударил я, а севернее межи ружейный огонь утихает, и видны роты Шемахинцев, дебуширующих из леска на сев. околицу Фейславице...".

[196]