Перелом в замысле битвы, происходившей в последние дни августа (по новому стилю) на верхах главного командования обеих сторон окончательно оформился на самом боевом фронте в первые дни сентября. Потребовалось время, чтобы все командный инстанции освоились с произведенными изведенными сверху переменами. Войска же нуждались в соответствующем сроке, для того, чтобы выполнить то, что от них требовалось. Вот почему, первые дни сентября (по новому стилю), мы и называем днями перелома, так как в течение этих дней и совершилась та перегруппировка, которая придала Галицийской битве новую структуру. К вечеру 21-го авг. (3 сент.), фронт Галицийской Битвы разорвался, образовав по середине свободное для маневра пространство. В этом пространстве армии Плеве и Ауффенберга, расцепившись, обрели свободу действий по внутренним операционным линиям.

К этому же времени окончательно оформливаются маневры, задуманные высшими командованиями: Русским — на северном фасе, Австро-Венгерским — на восточном фасе.

20-го авг. (2 сент.), согласно приказу Ставки, в Лукав переехал из Ровно Штаб Ю.-З. фронта. Это распоряжение не только подчеркивало главенствующее значение, которое придавал Вел. Князь Николай Николаевич победе в Люблинском сражении; оно также обеспечивало более непосредственное и близкое руководство. Главкоюза на получившем решающее стратегическое значение северном фасе Битвы. Не лишено интереса от-метить что приказание Ставки Штаюзу переехать в Луков, сейчас же отразилось и на размещении армейских штабов. Штаб 5-ой армии, получив известие о взятии Австро-Венграми Красностова, переехал 19-го авг. (1 сент.) в Дорогуск. Узнав об этом, Главкоюз приказал ген. Плеве вернуться со своим штабом в Холм, подчеркнув этим, что отход

[36]

5-й армии не является отступлением, а лишь началом нового маневра. Вместе с этим, понуждая Штарм 5 вернуться в Холм, Штаюз обеспечивал более близкое управление генералом Плеве корпусами, столь необходимое в трудные дни предстоящего нового перехода в наступление. Штаб 4-ой армии продолжал оставаться в Люблин, куда 18-го (31) августа переехал из Варшавы также и штаб 9-ой армии. Однако, командующий этой армией ген. Лечицкий вступил в командование передаваемыми в состав 9-ой армии правофланговыми корпусами 4-ой армии (XVIII и XIV) лишь в ночь с 21-го августа (3 сент.) на 22-ое авг. (4 сент.). До этого времени ген. Лечицкому подчинялись лишь крепость Ивангород и войска, действовавшие на зап. берегу реки Вислы (72-ой Тульский п. полк с двумя батареями 18-ой арт. бригады, 75-ая пех. дивизия, 8-ая и 14-ая кавалерийские дивизии, сведенные в конный корпус ген. Новикова. Таким образом, в рассматриваемые нами в этой главе дни перелома, единоличным распорядителем на поле Люблинского сражения являлся командующий 4-ой армией, ген. Эверт. Как мы знаем из предыдущего тома труда "Галицийская Битва; пер-вый период до 1 сентября нового стиля", эта армия ввязалась в Люблинское сражение 10-го (23) августа, имея в своем составе: на правом фланге IV а. к. — 41 и 47 п. дивизии и 2-ая стр. бригада в центре XVI а. к. — 1 и 47 п. дивизии; на левом фланге Гренадерский корпус — 1-я и 2-ая гренад. дивизии, 17-го (30) августа, из предназначенных планом войны в состав 4-ой армии, трех второочередных дивизий, прибыло: три полка 80-ой пех. дивизии, два полка 83-й пех. дивизии и два полка 82-й пех. дивизии. Остальные части этих дивизий заканчивали свое прибытие 21-го августа (3-го сентября). Направленный Ставкой, на усиление правого фланга 4-ой армии XVIII а. к. (23 и 37 пех. дивизии), выгружаясь на станциях Новая Александрия и Вонвольница, заканчивал свою высадку 19 августа (1-го сент.). К 18(31) августа в Люблин прибыли два полка и три батареи 1-ой Гвардейской пех. дивизии и головные два полка III-го Кавказского корпуса. Эти корпуса заканчивали свое прибытие 1-ая и 2-ая гв. пех. дивизии в Люблин, а гв. стрелковая бригада в Новую Александрию — 24-го августа (6 сент.). Дивизии же третьего Кавказского корпуса (21-ая и 52-ая пех.) — 27-го августа (9 сент.). XXII арм. корпус. перевозившийся из Петрограда в Варшаву, был, как мы знаем, повернут Ставкой на Люблин, куда должен был при-быть между 18(31) августа и 23 авг. (5 сент.). Однако, мы также знаем, что под впечатлением катастрофы в армии ген. Самсонова, в Восточной Пруссии, Ставка отменила эту перевозку и XXII а... корпус из района Бело-стока был повернут на Осовец, в состав новой формирующейся на С.-З. фронте 10-ой армии. Исходя из этих данных прибытия войск, первоначальные предположения главного Командования Ю.-З. фронта и намечали переход в наступление 4-ой и формирующейся на ее правом фланге — 9-ой армии на 24

[37]

августа (6 сент.). Но, добиваясь скорейшего завершения Люблинского сражения, оно решило ускорить начало этого наступления. Это ускорение отвечало и нервному настроению, с которым штарм. 4 отнесся к развивающемуся неприятельскому охвату левого фланга 4-ой армии. Станция Травники, на железно-дорожной линии Люблин-Холм, была под непосредственной угрозой; на этой станции находились тыловые армейские учреждения, на которые базировался гренадерский корпус.

Желая сковать свободу действий армии ген. Данкля и не позволить ему усилить его обходящий (правый) фланг, ген. Эверт решил перейти в наступление своим правым флангом. С этой целью, он приказал XVIII корпусу и правому флангу XIV корпуса, и 13-ой кав. дивизии, атаковать врага в направлениях на Ополе-Юзефов и на м. Ходель. Остальным корпусам было приказано "поддерживать это наступление артиллерийским огнем на своих участках, открыв его на один час позже начала наступления и вести редкий огонь, беречь снаряды. Кроме того, вызвав охотников с целью тревожить врага в ночь с 19-го августа (1 сент.) на 20 августа (2-ое сент.)".

Воздушной разведкой было выяснено что части армейской группы генерала Куммера сильно укрепили высоты от Вислы у м. Камень до Скокува. Далее неприятельская позиция переходила на северный берег р. Ходель по линии деревень Сивалька-Вронов-Ксионж-Боров. Особенно сильно были развиты укрепления на высоте 218 между Ксионжем и Боровым, где был построен редут. Вторая линия обороны была обнаружена в 4-5 километрах южнее первой по южному берегу р. Ходель. Все разведыватель-

[38]

ные данные указывали на сильное занятие австрийцами предмостной позиции севернее м. Ходель. Группировка их осталась прежняя: 95-я ландштурменная дивизия — южнее Ополе, 106-я ландштурм. бригада в районе Скокува. 100-я и 101-я ландш. бригады севернее и восточнее м. Ходель.

Наступление нашей 23-й пех. дивизии, владевшей на южном берегу р. Ходель к северу от Ополе плацдармом в 2-3 километра, представляло собой большие трудности: дивизии предстояло после захвата Ополе вести атаку по гласису позиции 95-й ландш. дивизии без надлежащей поддержки своих батарей за неимением хороших наблюдательных пунктов.

Австрийская позиция на северном берегу р. Ходель, хотя и сильно укрепленная, представляла для нашей атаки гораздо большие удобства; она образовывала исходящий угол, охватываемый расположением наших войск; холмистая местность давала ряд хороших точек обзора. Эта позиция и была избрана командиром XVIII корпуса первым объектом атаки. Выбив противника из занимаемого им плацдарма на сев. берегу р. Ходель, XVIII корпус получал возможность, наступая далее 37-й дивизией в направлении на д. Пушно, облегчить положение вперед 23-й пех. дивизии.

С 6 час. утра 20-го авг. (2 сент.) 37-я пех. дивизия, развернутая на фронте Лесничувка-Щучки, перешла в наступление в общем направлении на м. Ходель. Эту атаку должен был поддержать с востока своим правым флангом XIV а.к., наступая 1-ой бригадой 46-й пех. дивизии и бригадой 18-й пех. дивизии от Окронгле также на м. Ходель. 23-я пех. дивизия должна была перейти в наступление в районе Ополе, как только части 37-й п.д. продвинутся на линию Дембина-Сивалька. 13-я кав. дивизия, находившаяся у д. Змиевиска, должна была содействовать наступлению 23-й дивизии, обеспечивая правый фланг XVIII а.к..

Наступление полков 37 п.д. велось так: 146 Царицынский — атаковал возвышенность у д. Сивальки, 145 Новочеркасский — гребень перед д. Ксионж, 148-й же Каспийский наступал уступом правее Царицынского и охватывал левый фланг противника. Имея хорошо устроенные окопы, противник встречал наше наступление сильным огнем. К вечеру, поддерживаемые огнем 37-й арт. бригады и 18-го мортирного дивизиона, полки 37-й п. д. выполнили поставленные им задачи. 23-я п.д. вела усиленную разведку впереди своего фронта и частично продвинулась на южную окраину Ополе. На правом фланге XIV а.к. продвижение частей шло также удачно; в районе д. Ксионж, противник, в составе 2-х батальонов 101-й ландштурменной бригады сдался в плен 1-й бригаде 46-й п. д. В общем, к вечеру район высоты 218 был охвачен; с северо-запада 37-й п. д. а с востока — 1-й бригадой 46-й пехотной дивизии.

[40]

21-го авг. (3 сент.) совместные действия этих частей против высоты 218 начались с утра. После интенсивной артиллерийской подготовки 4-мя гаубичными и 8-ю легкими батареями, пять полков 37-й и 46-й пех. дивизий перешли в наступление и к 9 часам дня высота 218 была взята атакой 146-го пех. Царицынского полка, причем около 500 человек 13-го и 15-го полков 100-й ландштурмной бригады были захвачены в плен, а вышепоименнованные австрийские полки густыми массами, неся большие потери, стали отходить за Ходель. Около 5 час. дня, последовавшая контр-атака австрийцев, видимо, с целью вернуть высоту 218, была отражена артиллерийским огнем. В общем, доблестные действия русских полков заставили австрийцев в течении ночи очистить укрепления севернее р. Ходеля и отойти на вторую линию обороны по южному берегу этой реки, поджигая по пути отхода деревни. Горело и м. Ходель, освещая заревом поспешное отступление полков 100 и 101 ландштурмных бригад.

Вышеизложенные блестящие действия XVIII и XIV а. к. имели большое стратегическое последствие. Успех русских на реке Ходеле понудил А.-В. командование отказаться от отправления 12-й австрийской пех. дивизии, снятой с левого фланга I А.-В. корпуса, на поддержку X А.-В. корпуса. Последний в это время производит охват левого фланга 4-ой русской армии — операцию, которую ген. Данкль считал в то время главной. 12-я австр. пех. дивизия должна была теперь сменить в районе Ходеля разбитые 100 и 101 ландштурменные бригады. Командование 1-й А.-В. армии опасалось дальнейшего развития наступления русских в районе Ходеля и склонялось даже к предположению сосредоточить в тылу 12-й пех. дивизии еще германский корпус ген. Войрша.

На западном берегу р. Вислы у Зволеня 19 августа (1-го сентября) был сбит самолет противника на котором было захвачено сообщение из штаба 1-й А.-В. армии (находящегося в Краснике), посланное генералу Войршу, командующему герм. ландверного корпуса, шедшего из Познани к Висле. В этом документе сообщалось, что армейская группа ген. Куммера переведена на восточный берег р. Вислы и что главные силы этой группы ведут бой у Ополя; в заключение высказывалось пожелание, чтобы корпус ген. Войрша направился бы на Солец и Юзефов для переправы через р. Вислу на ее восточный берег. После неудачных боев 20 авг. (2 сент.) и 21 авг. (3 сент.) 100 и 101 ландштурмных бригад к северу от Ходеля, ген. Войрш был уведомлен, что переправу на восточный берег р. Вислы нужно производить у Юзефова.

18(31) августа, получив донесение 5-й армии об отходе XXV а. к. от Красностава, и просьбу генерала Плеве оказать помощь левым флангом 4-й армии для обратного овладения этим узлом путей. Главкоюз приказал ген. Эверту оказать это содействие.

Мне неизвестен текст этого распоряжения. Весьма вероятно, что оно

[41]

требовало от 4-й армии произвести наступление на Красностав немедленно, Если это так, то приходится констатировать, что в Штаюзе окончательное "созревание" идеи нового совместного манера 4-й и 5-й армий еще не произошло; в самом деле, на полный успех этого армейского маневра можно было расчитывать лишь в том случае, если обе эти армии будут введены в действие без всегда вредной в армейских операциях суетливости. Обстановка же в 4-й армии была в этом отношении неблагоприятной. Поэшелонное прибытие подвозимых на подкрепление дивизий создавало соблазн бросать их по частям до того, как войсковые начальники будут иметь в своем распоряжении все положенные при существующей организации боевые средства. Как я имел случай говорить в предыдущем томе, генерал Эверт, сменивший ген. Барона Зальца сумел избежать в первые дни своего командования столь вредного "раздергивания" войск для затыкания дыр, при обороне на подступах к Люблину. Он дал возможность XVIII а. к. собраться за правым флангом 4-й армии и только тогда приказал ему перейти в наступление. Как мы видели на предыдущих страницах это упорядоченное оперативное руководство было награждено сразу же тактическими успехами. К сожалению, подобного руководства для начала наступления на левом фланге 4-й армии не было и первой пострадала от этого 82-я пех. дивизия. Эта дивизия, сформированная в Казанском воен. округе из кадров 47-й пехотной дивизии, как и все наши второочередные дивизии, не могла почитаться сейчас же по прибытии на театр военных действий боевой единицей, способной для самостоятельного наступательного маневра. Требовалось "выдержать" эти дивизии в течении некоторого срока в резерве и на более легких участках обороны, раньше, чем применять их как "полевые" войска.

При дальнейшем изложении боевых действий частей 82-й пех. дивизии 19 августа (1 сентября) я широко использую показания старшего адъютанта штаба этой дивизии.

"В штабе 4-й армии было предположено", пишет А. Шмидт, "дождаться сосредоточения всей дивизии и лишь затем ввести ее в боевую линию, о чем и был поставлен в известность командующий 82 пех. дивизиею ген. Волошинов, при представлении его в 8 ч. утра (18(31) августа) командующему армией. Это распоряжение давало возможность использовать потребное для сосредоточения время на ликвидацию недочетов мобилизационного характера, как то: полное отсутствие в полках пулеметов, походных кухонь, недостаточность средств связи и т. д.

"Поступившая утром 18(31) августа сведения... о занятии противником Красностава изменили первоначальное решение штаба 4-й армии относительно 82-й п. д-зии. После полудня ген. Волошинов был вызван командующим армией и получил боевую задачу: имеющимися на лицо силами 82-й п. див, и 3-ей Донской каз. див., "колонне (избегали слова отряд) ген. Волошинова", перейти 19 августа (1 сент.) в наступление на Красностав и овладеть последним".

[42]

"Обстановка была обрисована крайне неопределенно: указано; что Красностав занят передовым отрядом австрийцев, силою около полка пехоты с артиллерией; что правее "колонны" верстах в 10-12 — части Гренадерского корпуса, который окажет ей содействие; что слева непосредственно никого нет, но уступом впереди должен быть правый фланг 5-й армии — XXV корпус, местонахождение которого, однако, неизвестно...".

В распоряжение штаба 82-й пех. див. прибывшего поздно вечером 18/31 августа к месту сбора колонны, не было ни средств, ни времени для установления связи со штабом армии и соседним корпусом; из всего аппарата штаба на лицо были лишь начальник штаба и старший адъютант, остальные чины и все имущество штаба 82-й пех. див. были направлены на ст. Травники, куда прибыли утром 19 августа (1 сентября), когда разыгравшийся в этот день бой "колонны" уже закончился.

Местом сбора частей колонны была избрана д. Суходолы с непосредственно к ней прилегающими д. Седлиска Вельке, с юга, и д. Издиковская Воля с севера. В д. Суходолы уже находились: весь 325 пех. Царевский полк и 2 1/2 бтл. 326 пех. Белгорайского полка. Эти части 82-й п. див. высадились в Люблине 17(30) и в ночь на 18(31) августа, откуда были спешно направлены непосредственным распоряжением штаба армии в д. Суходолы. Ни одной батареи 82-й арт. бригады при них не имелось. Таким образом, "колонна ген. Волошинова" представляла собою типичный продукт канцелярского творчества штаба армии, симпровизировавшего отряд, и не побеспокоившегося о том, чтобы приезжающему начальнику, по крайней мере, не приходилось бы самому разыскивать назначенные к нему в отряд части. Сила "колонны ген. Волошинова", которая рисовалась в соображении штаба 4-й армии в две дивизии — одну пехотную и одну кавалерийскую, на самом деле не достигала даже одной пех. бригады, ибо, как правильно замечает цитируемый мною участник боя, "при пехоте не было артиллерии, т. к. имевшиеся при 3-й Донской каз. дивизии две конные батареи, из 10 орудий, были органически связаны с конными частями".

Здесь я считаю себя вынужденным прервать рассказ о событиях и коснуться разъяснения слов, взятых в вышеприведенной выдержке самим автором воспоминаний в кавычки. А. Шмидт указывает, что, поручая командование наскоро симпровизированным войсковым соединением генералу Волошинову, штаб армии назвал это соединение "колонной", избегая слова "отряд". Это замечание чрезвычайно характерно. Дело в том, что разбирая причины наших постоянных тактических неудач в войну 1904-5 г.г., Императорская Николаевская военная академия обратила особое внимание на постоянное нарушение со стороны высшего командного состава существующей войсковой организации. Привычка одерживать победу над Турками и другими отсталыми в культурном отношении народами, посредством наскоро импровизированных отрядов, имела своим последствием перенесение методов "отрядной войны" в "большую", каковой и была, несмотря на свой колониальный характер, война с Японией. Начальник штаба 4-й армии ген. Гутор, отличный строевой начальник не свыше дивизии, являлся на такой высшей должности Генерального Штаба, как наштарм, человеком научно совершенно отставшим. Эта неподготовленность и нашла свое отражение в той нервности и суетливости, которые проявил штарм 4 в первые дни Люблинского сражения (10/23-12/25 августа), за который был отрешен от командования 4-й армией достойнейший генерал барон Зальца.

[43]

Заменивший генерала Зальца генерал Эверт остался с прежним штабом.

Чувствуя дефекты своего начальника штаба и тождественного с ним по военно-научной неподготовленности генерал-квартирмейстера, генерал Эверт взял непосредственно в свои руки и ту часть оперативной работы, которую должны были бы выполнять его ближайшие сотрудники. Но такая работа в условиях современной войны не по силам одному человеку, даже выдающемуся. "Прорывы" в подобной работе являются неминуемыми, в особенности в дни особого боевого напряжения. Примером такого "прорыва" и является разсказанный выше случай создания "колонны ген. Волошинова".

Генералу Гутору и его генералу-квартирмейстеру приходилось в недрах своего же штаба выслушивать со стороны молодых офицеров Генерального Штаба, незадолго до войны окончивших Академию, доклады о новых более соответствующих ведению современной большой войны методах. Как часто бывает в подобных случаях они не восприяв этих идей по существу, пытались ограничиться изменениями чисто формального характера. В данном случае это и проявилось заметной слова; "отряд" словом "колонна". Существо же дела осталось тоже; суетливое бросание в бой войск в наскоро импровизированных объединениях и без нужных им для поставленной задачи средств.

Мне пришлось остановиться на этом вопросе, т. к. лишь уяснив его, станет понятным, каким образом два неполных пехотных полка могли быть брошены в наступление, без артиллерии, без пулеметов и даже без положенных по штату средств связи; при этом еще раз напомню, это были полки пехоты еще не сколоченные и потому не готовые к той наступательной операции которую они должны были произвести в сообществе такой же, как и они второочередной кавалерией.

"По имевшимся у казачьей дивизии сведениям", пишет А. Шмидт, "у ф. Карчев (в 7 километрах к Ю. З. от д. Седлиска Вельке) обнаружено около бригады пехоты противника. В виду указанного, наступление на Красностав, являлось фланговым по отношению к этой бригаде. Полагая, что эти части противника окажутся 19 авг. (1 сент.) связаны боем с левофланговыми частями Гренад. корпуса (содействие, которого наступлению на Красностав было обещано в штабе армии), было решено прикрыть наступление "колонны" боковым авангардом...".

В действительности, группировка А.-В. войск, к ночи с 18(31) августа на 19 августа (1 сент.) была такова: 2-я австр. пех. дивизия заняла Издебно, а 24-я австр. п. див. в сопровождении 10-й маршевой бригады, по-дошла к д. Лопенник. Все эти части входили в состав Х-го А.-В. корпуса направленного ген. Данкль для атаки левого фланга 4-й русской армии.

Таким образом, в ночь с 18-го (31) августа на 19 августа (1 сент.) путь, еще формирующейся колонны ген. Волошинова на Красностав был прегражден одной усиленной пех. дивизией противника. И эти неприятелькие силы ночевали всего в восьми километрах к востоку от места сбора "колонны". В шести же километрах к югу от этого места ночевала (у Издебно) другая неприятельская пехотная дивизия.

"... Ближней разведки направлений предстоящего движения в достаточной мере произведено не было", констатирует в своих воспоминаниях

[44]

А. Шмидт. "В Гренад. корпус, еще из Люблина был выслан для связи офицер 82-й п.д. с просьбой ориентировать "колонну" в расположении левого фланга корпуса, в предполагаемыех его действиях на 19 августа (1 сент.) и в общих данных обстановки. Никаких, однако, сведений из Гренад. корпуса не поступило и "колонна провела ночь в неведении о своих соседях и противнике".

Вот первый результат импрвизационного творчества штарма 4. Отсутствие надлежащей ближней разведки происходило, конечно, не из непонимания необходимости таковой, со стороны начальника колонны и его начальника штаба, но из того состояния полной немощи, в которое они были поставлены штармом 4. В самом деле, разсказывая о прибытии ген. Волошинова и его начальника штаба в район Суходолы, А. Шмидт пишет: "к месту сбора частей штаб 82-й п.д. прибыл поздно вечером и после долгих поисков, нашел штабы 3-й Донской каз. див. и

[45]

325 п.п. в г. дв. Седлиска-Вельке..." Не естественно ли ожидать, что начальник, вынужденный самолично разыскивать подчиненные ему части, не в состоянии наладить в короткие часы ночи перед наступлением правильно функционирование всех видов оперативной службы. Самое большое, что он мог успеть сделать — это отдать распоряжение о выполнении приказанного ему наступления рано утром на следующий день, полагаясь на то, что все остальное уже сделано его новым подчиненным в лице начальника 3-й Донской каз. дивизии. По этой же причине, он поручил командование на следующий день, главными силами колонны, этому же нач-ку дивизии, правильно думая, что это теснее свяжет действия конной артиллерии с пехотными частями 82-й п. д. не имеющей ни одной пушки и даже ни одного пулемета.

Посмотрим теперь, что происходило к этому времени в 3-ей Донской дивизии. Приводимые ниже данные почерпнуты мною из рукописи, любезно присланной мне ген. И. Акулининым. Последний состоял в эти дни старшим адъютантом генерального штаба этой казачьей дивизии и потому является непосредственным свидетелем всего происходившего.

3-я Донская казачья дивизия, в составе 18-го, 30-го и 32-го Донских казачьих полков и 13-го Оренбургского, с 8-й и 9-й казачьими батареями (24 сотни, 12 конных орудий, имела задачей прикрывать левый фланг Гренадерского корпуса и поддерживать связь с ХХV-м арм. корпусом (5-й армии), противодействуя наступлению Австро-Венгров в разрез между нашими — 4-й и 5-й армиями.

3-я Донская каз. дивизия была второочередной. Полки и сотни еще не ус-пели втянуться в боевую работу; офицеры прибыли — частью со льготы, частью из первоочередных полков; среди казаков было много, так называемых "кормяков" (от слова кормить), т.е. не служивших в первоочередных полках. Технические и огневые средства дивизии были весьма ограничены: пулеметов и телефонов совсем не было.

В период предшествовавший разбираемому здесь бою у Суходолов, части 3-й Донской каз. дивизии были сильно разбросаны. Отдельные сотни приходилось с трудом собирать и присоединять к своим полкам. Большой наряд казаков уходил на обслуживание пехоты, на поддержание связи и командировки в тыл для розыска штабов и обозов. В последние дни августа полки не имели отдыха, лошади не расседлывались, люди не получали в должном количестве горячей пищи. Сотни были измотаны, не столько боями, сколько беспрерывными передвижениями и днем и ночью из одного района в другой.

Утром, 18-го (31 августа) 3-я Донская каз. дивизия собралась у фольварка Марысина (в 5-ти километрах к югу от д. Суходолы)"... у командующего 3-й Донской каз. дивизией, свиты Его Величества ген-майора Евреинова", — вспоминает И. Акулинин, "не было ясного представления — ни о задачах дивизии, но об окружающей обстановке. Высланные разъезды и разведывательные сотни обнаружили присутствие противника в районе д. Издебно и юго-восточнее д. Лопенники. Но, в общем, разведывательные части действовали вяло и нерешительно и определить силы противника, хотя бы приблизительно, не могли. Продвинуться с главными силами в

[46]

сторону Издебно или к Лопенникам попыток не делалось... Вот почему, главные силы 2-й и 24-й дивизий (Х-й А.-В. корпус), в районе Издебно и у Лопенников обнаружены не были".

На ночь с 18-го (31) на 19 августа (1 сентября), 3-я Донская каз. дивизия перешла в район д. Седлиска-Вельке. В господском дворе, у этой деревни, и нашел ген. Волошинов штаб этой дивизии. Включение 3-й Донской каз. дивизии в состав "колонны ген. Волошинова", с задачей немедленно начать наступление на Красностав, являлось для ген. Евреинова полной неожиданностью. Никакого уведомления об этом от штарма 4 он не получил. Штаб дивизии должен был, в самом спешном порядке, разработать и разослать нужные для предстоящего наступления приказания... До разсвета оставалось всего несколько часов.

В 6 час. утра, 19-го августа (1 сент.), боковой авангард "колонны ген. Волошинова", в составе 325-го пех. Царевского полка, с 4-мя сотнями и 9-й Донской каз. батареей (4 орудия), стал вытягиваться по дороге из Седлиска-Вельке на фольварк Марысин. Не успели головные дозоры дойти до этого фольварка, как по колонне был открыт сильный ружейный и пулеметный огоны. Головной отряд бокового авангарда рассыпался в цепь, остальные роты Царевцев бегом удлинили в обе стороны цепь и повели наступление. Поражаемые огнем противника с фронта и флангов, густые цепи Царевцев сразу стали нести большие потери. В числе первых был смертельно ранен доблестный командир полка, полковник Кириллов. Второочередной 325-й пех. Царевский полк вступил в свой первый бой при самой неблагоприятной обстановке.

9-я Донская каз. батарея, наскоро заняв позицию у д. Седлиска Вельке, открыла частый огонь по австро-венграм атаковавшим фольв. Марысина. Приданные Царевскому полку сотни спешились и завязали перестрелку с пехотой противника, наступавшей от фольв. Карчева. Главные силы "колонны ген. Волошинова" (2,5 батальона 326-го nex. Белгорайского полка и остальные части 3-й Донск. каз. дивизии) в это время вытягивались в походную колонну по дороге от южной окраины д. Суходолы к шоссе Люблин-Красностав. Вперед, в виде головного отряда, были высланы две сотни, которые с выступлением запоздали и двину лись на рысях. На возвышенности, что к востоку от д. Суходолы, сотни были обстреляны со стороны д. Лопенник Ляцкий. Казаки быстро спешились и открыли огонь. На поддержку прискакало еще несколько сотен. 8-я Дон. каз. батарея снялась с передков и начала обстреливать д. Лопенники-Ляцкий. 326-й пех. Белгорайский полк развернулся в боевой порядок юго-восточнее д. Суходолы. "В виду неожиданного появления противника, рассыпание в цепь и открытие огня (как пехотой, так и казаками) происходило в суетливой, нервной обстановке. На винокуренном заводе, в Господском Дворе Седлиска-Вельке, произошел взрыв, после чего начался пожар. Среди штабных повозок и находившихся вблизи обозов 1-го разряда, началась паника, которая передалась и в войска.

Столбы густого дыма, горящие постройки, крики обозных, скачущие повозки — все это производило на солдат и казаков деморализующее впечатление".

[47]

Встречный бой в районе д. Суходолы, сразу стал складываться не в пользу отряда ген. Волошинова. При первом соприкосновении обнаружилось полное превосходство сил и огневых средств противника. Густые цепи австрийской пехоты повели решительное наступление со стороны фольв. Марысина, так и от д. д. Лопенники (Ляцкий и Русский), охватывая наши пехотные и казачьи части с обоих флангов. С целью прикрытия железной дороги, в районе станции Травники, спешенные казачьи сотни стали постепенно принимать влево, т.е. к северо-востоку от шоссе Люблин-Красностав, распространяясь по возвышенностям юго-восточнее д. д. Воля-Издиковская и Олесники.

В свою очередь, Белгорайцы попытались перейти в наступление. Но такое первое боевое испытание оказалось для незакончившей еще свою под-готовку второочередной пехоты, слишком трудным. "Поражаемая с фронта и с флангов, пулеметным и артиллерийским огнем, она не выдержала натиска противника. Началось поспешное отступление, которое за д. Суходолы приняло безпорядочный характер, несмотря на отчаянные усилия штаба отряда и офицеров полков. Отдельные роты и взводы проявили большое мужество и стойкость, но главная масса солдат покатилась неудержимым потоком в сторону д. д. Пяски и Бискупице. 4 сотни, бывшие с Царевским полком, в свою очередь отскочили назад и ушли в северо-западном направлении.

"8-я и 9-я Донск. каз. батареи отошли к ст. Травники, откуда 9-я Дон. каз. батарея, как приданная пехоте, к вечеру перешла в район д. Пяски (4 орудия).

"Прочие части 3-й Донск. каз. дивизии, сохранившие относительный порядок, сгруппировались у д. Олесники.

"К 10 часам утра д. д. Седлиска-Велька, Суходолы и Воля Издиковска, были заняты австрийской пехотой".

В воспоминаниях старшего адъютанта штаба 82-й пех. дивизии А. Шмидта, конец встречного боя 325-го пех. Царевского и 326-го пех. Белгорайского полков, описывается так: "Около 10 час. утра рубеж д. Седлиска Вельке-Суходолы-Воля Издиковская, был уже занят противни¬ком. Наши полки, потеряв около 60% своего состава, были в полном отступлении. Вся местность к северу от указанного рубежа и в особенности дороги на л. д. Пяски и Бискупице, были полны безостановочно отходящими остатками наших полков...".

Несмотря на это отступление пехоты, главные силы 3-й Донск. каз. дивизии пытались задержаться на возвышенностях восточнее Красноставского шоссе. Но, теснимые с фронта и с левого фланга А.-В. пехотой, спешенные казачьи сотни, стали постепенно отходить к д. Олесники, сохраняя относительный боевой порядок. Однако тяжелая обстановка, в которой разыгрался встречный бой, оказала свое психическое воздействие и на каза¬ков. "Некоторые сотни", Акулинин, "не выдержав огня про-

[48]

тивника, ушли за жел. дорогу или в северо-западном направлении. Ядро 3-й Донск. каз. дивизии пыталось удержать в своих руках д. Олесники. Однако, это не удалось. Эта деревня и вся местность вокруг насквозь простреливалась ружейным и артиллерийским огнем. Надо было выбирать другой рубеж. Таким рубежом оставалась жел. дорога".

"Штаб 3-й Донск. каз. дивизии", продолжает далее И. Акулинин, "считал, что главный удар противника будет направлен в, сторону жел. дороги, по которой двигались эшелоны с подкреплениями. (О размерах этих подкреплений в то время штабу дивизии не было известно). В штабе 3-й Донск. каз. дивизии придавали особенно важное значение удержанию в наших руках жел. дор. моста через р. Вепрж, разрушение которого грозило приостановкой жел. дорожного сообщения между Люблиным и Хол-мом. К этому времени штаб дивизии был осведомлен, что на ст. Травники с минуты на минуту ожидаются свежие части 82-й пех. дивизии и передовые эшелоны III-го Кавказского корпуса; при этом, у чинов штаба 3-й Донск. каз. дивизии, почему то составилось в то время представление, что III-й Кавказский к-с двигается с востока, т.е. со стороны Холма, а не из Люблина. При таком положении, жел. дорожный мост через р. Вепрж — находящийся восточнее ст. Травники — приобретал еще большее значение.

"Для непосредственной обороны жел. дор. моста, ген. Евреинов направил — от д. Олесники — командира бригады ген. Кунакова с 32-м Донск. каз. полком (3-4 сотни) и взводом 9-й Дон. каз. батареи (2 орудия). 13-й Оренбургский каз. полк был отправлен к ст. Травинки. После отдачи последних приказаний в непосредственном распоряжении командующего 3-й Донск. каз. див. не осталось ни одной сотни".

Относительно обороны 32-м Дон. казачьим полком железнодорожного моста через p. Вепрж, И. Акулинин рассказывает следующее:

"Для непосредственного прикрытия мостовых сооружений, на опушку леса к югу от железной дороги, было выдвинуто две сотни. Вперед, по долине р. Вепржа, были высланы разъезды. Артиллерийский взвод (2 орудия № 9-й донск. каз. батареи), под прикрытием оставшейся сотни, занял позицию на возвышенной поляне в лесу, севернее жел. дороги, откуда очень удачно обстреливал подступы к железнодорожному мосту. Попытки А. В. пехоты вести здесь наступление со стороны Олесники были остановлены артиллерийским и ружейным огнем казаков.

"В течении дня неприятельская артиллерия неоднократно обстреливала район железной дороги и ст. Травники и жел. дорожный мост; но огонь А.-В. батарей сосредоточивался, главным образом, по местности севернее жел. дороги и особенно по станции и дер. Травники, и по шоссейному мосту через Вепрж, где происходило большое скопление обозов и транспортов, уходивших на север. Поздно вечером, когда совершенно стемнело,

[49]

ген. Кунаков получил от ген. Евреинова приказание идти на присоединение к дивизии в дер. Дорогуча".

По настоянию подъесаула Быкадорова, уходящий 32-й Дон. каз. полк оставил для охраны моста одну сотню. С остальными сотнями и артиллерийским взводом ген. Кунаков двинулся на д. Дорогуш, куда прибыл около 2-х часов ночи. Сюда же был отозван и 13-й Оренбургский каз. полк до самого вечера находившийся у станции Травники.

"В течении ночи — с 19 — на 20 августа (с 1 на 2 сентября) небольшие партии неприятельской пехоты и конницы делали неоднократные попытки приблизиться к жел. дорожному мосту, но, всякий раз уходили назад, как только казаки открывали ружейный огонь. Таким образом, сотня 32-го Дон. каз. полка, оставленная на ночь для обороны моста свою задачу выполнила".

Посмотрим теперь, что происходило в течение дня 19 августа (1 сентября) у станции Травники, куда прибывали в поездах, штаб 82-ой п. дивизии, 1,5 батал. 326-го пех. полка и части головного (205-го полка III-го

[50]

Кавказского корпуса. В д. Травники, лежащей к северу от железно-дорожного полотна были расположены тыловые учреждения, обслуживающие Гренадерский корпус: расходный интендантский магазин, местный госпиталь, военно-санитарный транспорт и резервный гурт скота. Здесь же был расквартирован этапный батальон Гренадерского корпуса.

К восьми часам утра на станцию Травники уже прибыли: 2-я батарея 82-й арт. бригады, IV-й бтл. 205 пех. Шемахинского полка 52-й пех. дивизии III Кавказского корпуса, а вскоре прибыл и IV бтл. 326 Белгорайского полка 82-й пех. дивизии.

Начальник штаба 83-й пех. дивизии, приехавший на ст. Травники для того, чтобы распоряжаться прибывающими частями этой дивизии, именем "начальника колонны" подчинил себе батальон Шемахинцев и приказал имевшимся на лицо войскам оборонять станцию и деревню Травники. С этой целью была занята позиция непосредственно к югу от железно-дорожного полотна, примкнув к правому флангу спешенных частей 3-й Донской казачьей дивизии.

"За это время головные части противника продвинулась до д. Олесники, а на высотах, южнее деревни, появились густые цепи противника. Наша артиллерия открыла огонь, принудивший противника отойти на обратные скаты высот и их наступление в этом направлении не возобновлялось". Около 1 часу дня на станцию прибыл II-й батальон пех. Шемахинского полка. К этому времени выяснилось, что значительные силы неприятеля наступают от д. Воля-Идзиковская на д. Бискупице. С целью задержать это наступление только что прибывший II-й батальон Шемахинцев был направлен для занятия высот, что, примерно, в двух километрах к юго-западу от станции Травники, так как занятие их противником вело бы к потере нами станции. II-й батальон 205-го пех. полка, оставив все снаряжение в вагонах, высадился лишь с оружием и огнестрельными припасами, развернулся в боевой порядок и двинулся вперед. "Около 3-х часов дня II-й батальон 205 пех. полка занял указанный ему рубеж и открыл самый действительный огонь во фланг наступавшему за высотами противнику. Неожиданное появление Шемахинцев внесло большой переполох в ряды австрийцев, которые, будучи вынуждены под нашим огнем разворачивать свой боевой порядок, с переменой фронта приостановили свое наступление. В свою очередь Шемахинцы попали под сильный фланговый огонь австрийцев, сбитых нашим артиллерийским огнем с высот южнее д. Олесники и скрыто наступавших по лощине севернее д. Воля-Идзиковская. Завязался интенсивный огневой бой..."."... В тыловых частях Гренадерского корпуса, расположенных в д. Травники, поднялась паника; обозы, хлебопекарни и т. п. в полном безпорядке бросились из деревни по дороге на северо-запад. Заведующий интендантскими складами, ссылаясь на имевшиеся у него инструкции, поджог склады, что внесло настроение паники и в строевые части, расположенные между д. Травники и р. Вепж. 2-я батарея 82-й арт. бригады снялась с позиции и направилась к станции. "Оправившийся противник в подавляющем численном превосходстве обрушился с фронта и фланга на II-й батальон 205-го пех. полка. "Шемахинцы были вынуждены начать отход с высот, которые покрылись густыми цепями противника. Как раз в это время, мимо станции проходила 2-я батарея. Будучи остановлена требованием старшего адъютанта

[51]

штаба дивизии для немедленной поддержки Шемахинцев, она заняла открытую позицию у станции и открыла беглый огонь по противнику, начавшему переваливать через оставленные Шемахинцами высоты. Противник был сметен с высот и батарея перенесла свой огонь на высоту. Огонь батареи значительно облегчил положение II-го батальона 205-го пех. полка, отступавшего к северу под прикрытием лесных зарослей". Отход II-го батальона 205-го пех. полка, обстрел противником станции, зарево горящих в тылу интендантских складов, опасение за пути отхода, повлияли на психику чинов IV-го батальона 205-го и 326-го пех. полков, составлявших боевой участок к югу от станции. Они без всякого давления на них противника оставили свои позиции и отошли на северо-восток.

"Общими усилиями чинов штаба на станции был наведен порядок. Противник обстреливал станцию редким огнем... Наступали сумерки. Ожидавшиеся в поддержку III-й и I-й батальоны 205-го пех. полка не подошли... средств связи не было, железнодорожный телеграф и телефон не работали; в д. Травники зловещая тишина и зарево пылающих складов и строений. Ближайшая обстановка сложилась крайне угнетающая. Станция была беззащитна, так как 300 деморализованных, с утра голодных стрелков, нельзя было считать защитой станции; к тому же число стрелков постепенно таяло, так как пользуясь наступившей полутьмою, одиночные люди покидали цепь и скрывались. Было решено собрать людей и направиться в д. Бискупице. В полном порядке, с мерами охранения, жалкие остатки защитников станции, сформированных из чинов трех различных полков, перешли в д. Бискупице, где встретились с отошедшими туда от д. Суходолы частями 325-го и 326-го пех. полков... и с казачьей сотней. За д. Бискупице оказался высадившийся с пути III-й батальон 205-го пех. полка с двумя ротами II-го батальона того же полка, отступившими туда из боя; другие две роты II-го батальона 205-го пех. полка прошли в д. Пяски, куда отступили от д. Суходолы остальные части 82-й пех. дивизии".

Австрийская официальная История Войны так описывает боевые действия Х-го корпуса в этот день.

"Генерал от инфантерии Гуго Мейкснер продолжал свое наступление на Люблин. Его войска отбросили после полудня части 80-й русской дивизии (не 80-й, а 82-й — Прим. Н. Н. Г.) и другие русские войска, захватив 1400 пленных. После чего части Х-го А.-В. корпуса вышли на линию Файславице-Ченстоборовице. 37-я гонведная пех. дивизия, составлявшая правый фланг V-го корпуса, распространившись на восток, изменила направление своего наступления с северо-восточного на северное. После горячего боя, ей удалось продвинуться до глубокой низины, пролегающей южнее д. Хмель. Совершенно неожиданно появились на правом фланге Х-го корпуса неприятельские силы, только что высадившиеся на станции Травники. Против них была спешно направлена одна бригада 24-й пех. дивизии, которая отбросила их за железную дорогу".

Из этого описания мы можем заключить, что дезорганизованно ведшийся "колонной" ген. Волошинова бой у Суходолов произвел на австро-

[52]

венгерское командование меньшее впечатление, нежели боевые действия наскоро объединенных начальником штаба 82-й пех. дивизии эшелонов, высадившихся на ст. Травники. Это может быть объяснено двумя причинами: 1) большей боеспособностью частей первоочередной пехоты (действия II-го батальона Шемахинского полка) по сравнению с еще не сплоченными второочередными полками 82-й пех. дивизии; 2) наскоро сформированный начальником штаба 82-й пех. дивизии "отряд" имел чисто оборонительную задачу; подобная задача более посильна импровизированным войсковым соединениям (отрядам), нежели самостоятельные операции, подобные той, которая была возложена на "колонну" ген. Волошинова.

Обещанное штабом 4-й армии содействие наступлению колонны ген. Волошинова со стороны Гренадерского корпуса, не могло состояться из за неправильного расчета времени. Предназначенная для этой задачи 2-я Гренадерская пех. дивизия (без 5-го Гренадерского Невского полка и одной батареи Гренадерской артиллерийской бригады) собралась у д. Гардзенице, после ночного марша, только около полудня 19-го августа (1-го сентября). Там уже был 331-й пех. Златоустовский полк и туда же вскоре приехал генерал Мрозовский. "Боя слышно не было", пишет начальник 2-й Гренадерской дивизии генерал Ставрович, "несмотря на то, что станция Травники находилась верстах в 10-12 и что авангард дивизии (7-й гренад. Самогитский полк с двумя батареями и полуротой сапер), перешел р. Гелчев и вышел на восточную опушку леса. Пешая разведка дивизии выяснила, что австрийцы занимают возвышенности, лежащие непосредственно к западу от д. Суходолы". Бой колонны ген. Волошинова у Суходолов, как мы знаем, уже окончился около 10 час. утра. Ко времени выхода авангарда 2-й гренадерской дивизии на восточную опушку Гардзеницкого леса колонны ген. Волошинова уже отошли к д. Пяски и к д. Бискупице. Таким образом, части 2-й гренадерской дивизии никакой прямой помощи бою колонны ген. Волошинова у Суходолов не могли оказать. Но появление Самогитцев на восточной опушке Гардзеницкого леса, в двух километрах от д. Суходолов, не могло не повлиять на уменьшение размеров катастрофы "колонны ген. Волошинова". Это отвлекло силы 24-й А.-В. пех. дивизии из района Воли-Идзиковской и Файславице и притянуло их к югу — в район д. Суходолов. Появление Самогитцев на восточной опушке Гардзеницкого леса объясняет также и то, что на ночлег 24-я А.-В. пех. дивизия стала в Суходолах, а приданная ей 10-я маршевая бригада — в д. Седлиска-Вельке; повидимому, Австро-Венгерское командование считавшее, что русские войска, дравшиеся в районе Воли-Идзиковской, Файславице и Травинки, окончательно разгромлены, сосредотачивало свои силы для удара по русским войскам, собиравшимся защищаться на восточной опушке Гардзеницкого леса. Сама станция Травники неприятелем занята не была. В ночь с 19 на 20 августа (1 на 2 сентября) через нее прошел поезд, в котором из Ровно проехал в Люблин наштаюз ген. М. В. Алексеев. Таким образом прорыва у станции Травников фактически не было.

[53]

Тыловые учреждения всегда болезненнее реагируют на боевую неуда-чу, чем сами дерущиеся войска. Интендантский чиновник поджегший свои склады на станции Травники, действовал более под влиянием паники, нежели из намерения не отдать припасы неприятелю. Параграф имевшийся у него инструкции являлся скорее формальным претекстом, нежели действительным основанием его поведения. Поджигая склады в непосредственном тылу дерущихся войск, он сеял панику среди них. Как мы теперь знаем, станция Травники была очищена нами и склады сожжены напрасно. "Потеря веры в победу", вспоминает о Мировой войне на французском фронте генерал Сериньи, "начинается среди тех, кто не дерется.

Маршал Мармон в своем труде "Дух военной организации" рассказывает, что в древних фалангах всегда люди задних рядов начинали бегство. В боях минувшей войны это явление повторялось и теперь обыкновенно писаря и личный состав различных тыловых учреждена бы-ли первыми сеятелями паники. Противоположное было бы удивительно: менее привыкшие к боевым впечатлениям, влитые при мобилизации в ничтожные "кадры", в особенности же потому, что их внимание не может быть приковано действенным участием в бою, эти люди естественно должны являться морально менее устойчивыми. Утеря веры в победу по-разительно растет, по мере удаления от поля сражения. Под влиянием как бы оптического обмана, все преувеличивается — и успех, и неудача. Вместо того, чтобы видеть реальное положение вещей, тыл живет впечатлениями разсказов раненых и уклонившихся, которые излагают события в зависимости от состояния своего духа. Преувеличение становится таким образом, правилом. Можно утверждать, что происходящие в действительности события никогда не бывают столь хороши или плохи, как это кажется по первому впечатлению тем, кто находится в тылу".

Для того, чтобы составить себе истинное представление о том, как воздействовала неудача колонны генерала Волошинова на органы, управления 4-й армии, нужно понять ту психическую обстановку, которая создалась на левом фланге этой армии к вечеру 19-го августа (1 сентября). Вот два свидетельства, исходящие от младшего строевого офицерства частей войск, спешно направленных Штармом из Люблина на восток для противодействия охвату врагом левого фланга 4-ой армии.

Эти свидетельства интересны именно тем, что принадлежать представителям только что прибывших "свежих" войсковых частей, вследствие чего они могли более объективно судить о "местной психике". Последняя конечно, создалась не только, неудачей 19-го августа (1-го сентября) у Суходолов. Неудачное начало Люблинского сражения, после которого Гренадерский корпус, понесший большие потери, должен был отступить к Люблину, a затем только обороняться, вызвало понижение духа войск этого корпуса. Тут сказывалось и большое утомление десятидневных боевым напряжением. При таком психическом предрасположении, неудача "колонны Волошинова" должна была "быть воспринята особенно болезненно.

Первое из приводимых мною свидетельств принадлежит командиру

[54]

пулеметной команды лейб-гвардии Преображенского полка — поручику барону С. А. Торнау.

"Ранним утром эшелон", пишет бар. С. Н. Торнау, "подошел к Люблину. Вокзал был переполнен ранеными, шедшими с позиций, которые находились неподалеку. На поле, вблизи от вокзала, команда встала бивуаком, ожидая подхода остальных частей полка. Когда весь полк был в сборе, пришло распоряжение немедленно двигаться дальше в южном направлении. По пути следования встречались нам, шедшие одиночным порядком, легко раненые солдаты, преимущественно в руку или ногу. Солдаты эти принадлежали к частям гренадерского корпуса и на жадные разспросы наших солдат о положении на фронт, отвечали очень пессимистически. Часто приходилось слышать от них фразы: "что его валит видимо-невидимо и что они уже много дней отступают, так как нет возможности держаться". Впоследствии, на опыте, мы убедились, что к показаниям раненых нужно относиться критически, так как они отличаются большей частью пессимизмом".

Второе из приводимых мною свидетельств принаделжит капитану В. Иванову, командиру 2-й роты 81-го пех. Апшеронского полка (III Кавказского корпуса). Первая его запись относится к вечеру 19-го августа (1-го сентября), вторая же — к раннему утру 20-го августа (2-го сентября).

"Все мы оставались в вагонах впредь до распоряжений. Отлучаться от эшелонов — запрещено. Часов около 15 сигнал "сбор", и мы тронулись первым же эшелоном в направлении на Холм".

"Кто то из офицеров сказал, что за нами очень близко следует наш 2-й эшелон, и, действительно, в верстах двух за нами виднелся следующий за нами поезд. Очевидно, обстановка складывалась так, что было допущено редкое изъятие из обычного следования поездов. Из окна вагона было видно, что на юго-восток что то горело, горизонт был застлан какою то мглою и дымом. Горели, очевидно, деревни и села".

"Чем дальше мы продвигались к востоку, тем картина становилась все мрачнее и мрачнее... Правее полотна железной дороги виднелись спешно отходившие без дорог, полем обозы в направлении на Люблин. Впереди, на юго-восток ясно стало видно пламя и густой дым, и стали говорить, что это горит железно-дорожная станция Травники...".

"И без пояснений было видно, что у нас назревает катастрофа, во всяком случае, обстановка сложилась для нас очень неблагоприятно...".

Полк вытянулся в походную колонну около 4 1/2 час. утра (20-го августа-2-го сентября) по Красноставскому шоссе. Прошли мост через р. Гелчев и увидели у шоссе кучку солдат, варящих в котелках картошку, то были Белгорайцы и Царевцы, которые на вопросы, почему они здесь, отвечали:

— Усих до чиста немец побил..." — А вы что тут делаете? спрашивали наши солдаты. — "Картошку варим..." — Значит, немец не всех побил... — смеялись наши солдаты. На некоторое время сконфуженное молчание, а потом — "что же мы поделаем без ахфицеров, ахфицеров немец усех побил...".

"За мостом влево по буграм видны окопы, неважные, для стрельбы с колена. Окопы на взвод, отделение. В окопах солдаты, которые спрашивают (Царев

[55]

цы) — "куда, братцы, идете?" — "Бить намца" — отвечали наши. "Немца сила, так и прет... Иди, иди, он те покажет, говорили Царевцы. Наши смеялись и быстро проходили дальше".

To что происходило в самом Штабе 4-й армии, я мог воочию видеть так как мой полк (Лейб-гвардии Гродненский гусарский) 19-го августа (1-го сентября) был на дневке в Люблине, Во второй половине дня я зашел в отделение генкварма и был поражен той суетливой примитивностью, с которой происходила оперативная работа. Применяемые методы могли быть допустимы в штабе полка, самое большое в штабе дивизии, но не в штабе армии. Все что происходило, наглядно показывало, что наштарм ген. Гутор плохо представлял себе, как должно происходить оперативное управление Армии. Появившись в среде младших офицеров оперативного и разведывательного отделений Штарма 4, многие из которых слушали мои лекции в Академии по Службе Генерального Штаба, я оказался в щекотливом положении. Мои ученики, удивленные полным несоответствием того, что им преподавалось с кафедры, с тем, как протекала работа в Штабе армии в действительности, засыпали меня недоуменными вопросами, отвечать на которые мне было трудно, так как приходилось в корне подрывать авторитет их начальника. Я поторопился вернуться в свой полк с тяжелым сознанием, что мрачные предположения, которые мучили меня в первый период Галицийской Битвы, к несчастью подтверждались. Как правило без исключения, приказания из Штаба армии получались с таким запозданием, что выполнять их было нельзя; как правило, нас без толку "дергали", заставляя производить ненужные марши; в критические минуты мы оставались не только без указаний, но даже без ориентировки; это не мешало Штабу армии вмешиваться в подробности выполнения, которыя всецело входили в круг обязанностей нашего начальника дивизии генерала кн. Туманова. Все это происходило потому, что руководители Штарма 4 не имели никакого представлении о началах "научной организации", без которой работа органов высшего оперативного управления не может протекать с должным спокойствием и производительностью.

Дезорганизованностью управления и объясняется та излишняя нервность, с которой отнеслись верхи 4-й армии сначала к отходу от Красностава (XXV корпус армии генерала Плеве), а 19-го августа (1-го сентября), к неудаче генерала Волошинова. В из последующих щих очерков мы более подробно рассмотрим, имел ли Штарм 4 основания для того, чтобы так опасаться того, что его испуганное воображение окрестило словами: "прорыв у Травников". Если преувеличение опасности естественна со стороны интендантского чиновника, поджигавшего там склады, то со стороны Штаба Армии требовались прежде всего трезвый стратегический учет обстановки и спокойствие. Этого не было накануне, когда колонна ген. Волошинова, составленная из наскоро собранных батальо-

[56]

нов второочередной пехоты без артиллерии, была брошена в авантюру Еще меньше проявил Штарм 4 стратегического расчета и спокойствия 19-го августа (1-го сентября), когда начали поступать тревожные донесения о колонне ген. Волошинова и со станции Травники.

Для того, чтобы показать, как нервность распоряжений Штарма 4 отражалась на войсках, я опять приведу выдержки из воспоминаний очевидцев.

Первая из этих выдержек взята из воспоминаний офицера л.-гв. Егерского полка Скорино, бывшего в изучаемые нами дни в штабе 1-ой гв. пех. дивизии в качестве ординарца начальника дивизии.

Вот как в этих воспоминаниях рассказывается со слов начальника штаба 1-й гвардейской пехотной дивизии полковника Рыльского о первом отношении начальника дивизии ген. Олохова с командующим 4-й армией, имевшим место в Штарме 4 утром 19-го августа (1-го сентября).

"... Ген. Эверт и его начальник штаба ген Гутор ознакомили с положением на фронте, указав на безостановочное продвижение Австрийцев, угрожающее уже перерывом железно-дорожной линии Ивангород-Холм, на тяжелые потери армии, особенно, Гренадерского корпуса. Генерал Эверт предложил начальнику дивизии утром, 20-го числа (2-го сентября) атаковать и разбить противника, теснившего наши войска в районе д. д. Суходолы-Седлиска Вельке. Генерал Олохов доложил, что к этому времени дивизия не успеет сосредоточиться и что в его распоряжении будет только три полка — Преображенский, Семеновский, Егерский — и три батареи л. гв. 1-й арт. бригады, которых, по его мнению, недостаточно для успешного выполнения поставленной ему задачи. Командующий армией возразил, что создавшаяся на фронте обстановка не позволяет ему медлить, требует от него быстрых и решительных действий и категорическим тоном подтвердил свое приказание: на следующее же утро атаковать противника. Тут же он отдал распоряжение о подчинении 1-й гвардейской пехотной дивизии генералу Мрозовскому (командир Гренадерского корпуса) и о включении в его группу впредь до сосредоточения Гвардии и прибытия генерала Безобразова (командир Гвардейского корпуса)". "Выйдя от командующего армией", пишет далее полк. Скорино, "начальник дивизии приказал мне отравиться в Штаб дивизии, где принимать донесения от частей и распоряжения Армии и вечером быть готовым к выступлению, а сам он отправился с начальником Штаба, и ген. бароном Бринкеном (командиром 1-й бриг. Л. Гв. 1-й пех. дивизии) к командиру Гренадерского корпуса для представления и получения дальнейших указаний". Около пяти час. дня в Штаб дивизии прибыл офицер из Штаба Армии и передал мне кусок бумаги, на котором было написано всего несколько строк. Взяв в руки бумагу, я прочел с удивлением подписанное ген. Эвертом приказание дивизии немедленно выступить на фронт и утром 20-го атаковать и разбить противника. Меня очень удивило, что такой важный документ был прислан в виде простой записки и при этом даже не в конверте".

Это приказание было передано старшему из наличных командиров полков — ген. Буковскому. Последний, подтверждая факт получения "при-

[57]

каза в виде записки на клочке бумаги", цитирует его содержание в несколько иной редакции: "Противник в превосходных силах прорывается к станции Травники. Гренадерский Корпус, изнемогая в борьбе понес большие потери; предписываю дивизии немедленно выступить в направлении на... и разбить противника". В 7 час. вечера части двинулись на Майдан Козице, куда прибыли около 11 часов вечера; выступление было назначено на следующий день на рассвете.

Теперь приведу вторую выдержку из воспоминаний очевидцев, свидетельствующих о том, как "нервность" управления Штарма 4 приводила к излишним усилиям войск и вызывала "нервничание" даже в лучших частях.

"У полустанка Минковице", записывает свои впечатления о вечере 19-го августа (1-го сентября) уже цитированный мною выше командир роты 81-го Апшеронского полка капитан Иванов, "наш поезд остановился у товарного пакгауза и было приказано нам спешно высаживаться. Подошел вслед за нами наш 2-й эшелон (2-й батальон с пулеметной командой). При эшелоне был командующий полком ген.-м. Веселовский, который и приказал оставить на полустанке солдатские вещевые мешки, полотнища палаток и т.д., оставив на себе только шанцевый инструмент и захватив возможно больше патронов. Оставляемые вещи были сложены в пакгаузе, и для окарауливания их было оставлено от каждой роты по два солдата из числа наиболее слабых. Офицеры вооружались винтовками и набили патронами карманы брюк и шинелей".

"Нашему 1-му батальону было приказано построиться и двигаться, по проселочной дороге на ст. Хмель, при чем ген. Веселовский указал, что левее нас по другой дороге будет двигаться 2-й батальон с пулеметной командой, а остальные наши батальоны будут направлены, по мере подхода, еще левее в том же направлении на сел. Хмель...".

"Солнце, багряно-кровавое, было совсем низко, когда мы тронулись по проселочной дороге, выслав вперед, вправо и влево дозоры. Местность была ровная, слегка понижающая от полотна железной дороги. Кое-где виднелись небольшие рощицы. Горизонт был покрыт мглою и дымом".

"Шли быстро. По дороге никого не встречали, все было пусто, как будто бы перед грозой все попряталось..... Все офицеры шли пешком так как верховых лошадей не дожидались, пока их высадят из вагонов. Все были серьезны и состредоточены, не слышно было ни смеха, ни обычных шуток. Движение в порядке, без растягивания... В конце часа командир батальона подполковник Григорчук остановил батальон на пять минут. Закат и вечерняя заря держались очень долго, и при отблесках вечерней зари мы увидели впереди по дороге очень высокие столбы с перекладинами, обвитые хмелем — то было сел. Хмель, куда мы шли".

"Не доходя селения, подскакал конно-ординарец и передал приказание идти в местечко Пяски".

[58]

Апшеронцам приходилось поворачивать назад и в сторону чтобы сделать еще 10 километров. Если бы они были направлены сразу со станции Минковице в местечко Пяски, они бы прошли всего 15 километров. Дополнительные 10 километров, которые должны были теперь сделать Апшеронцы, представляли собой ночной марш, всегда тяжелый для войск.

Таким образом, только что высадившийся из поездов пехотный полк вынужден был ночью блуждать в условиях почти неизвестной ему обстановки. Как отразилась эта дезорганизация в управлении войсками на самом полку, будет видно из следующего рассказа того же капитана Иванова. Я считаю только нужным добавить, что на следующий же день 81-й пех. Апшеронский полк показал, какой высокой степени достигла его боевая доблесть и подготовка мирного времени.

"Подполковник Григорчук приказал мне", записывает капитан Иванов, "со второй ротой итти во главе батальона, роте же Его Высочества со знаменем итти последней. Свернули мы почти под прямым углом влево и пошли по ново-

[59]

му направлению. Впереди и вправо были видны отдельные рощи и лес, к которому мы и подошли, когда уже совсем стемнело. Ни карт, ни планов ни у кого не было, а потому трудно было ориентироваться. В начале движения мы видели 2-й батольон, двигавшийся левее нас около версты, но где он был теперь, и где были остальные батальоны? Очевидно, что где то левее нас, и возможно, что переменили направление раньше нас".

"Дозоры мы оттянули ближе к себе и шли теперь по дороге, идущей параллельно опушке леса. Влево попадались отдельные рощицы. На небе появились облака, и взошедшая луна иногда просвечивала сквозь разрывы облаков. Вдруг где то впереди послышался выстрел, через секунды 3-4 где то впереди и левее нас несколько винтовочных выстрелов, залп и затем беспорядочная трескотня все в том же месте. Несколько пуль шлепнулось, и рикошетировало около нас... Безпорядочная трескотня выстрелов усилилась, и пули начали жалобно петь где то у нас над головами".

"Все шарахнулось с дорога вправо, и на дороге — я один с подполковником Григорчуком. — "2-я рота, стой! ложись! фронтом к дороге", закричал я, что было силы, и при выглянувшей из облаков луны увидел, что люди слушаются и ложатся фронтом к дороге, т.е. к нам. Я почувствовал, что нужно быстро овладеть волей людей, а то будет паника, поэтому громко, раздельно и нарочно спокойно сказал: "Ребята, не сметь снаряжать винтовки, а то побьем сво¬их. Влево наши II-й и III-й батальоны, — это они и стреляют. В той стороне и наши дозоры".

"Послышались голоса офицеров, повторявших мою команду и вторящие им голоса унтер-офицеров. Почувствовалось, что волею людей удалось овладеть и что теперь паники уже не может быть".

"Впереди послышался стук копыт скачущих всадников, и я снова раздельно крикнул: "Не сметь стрелять...". По дороге к нам мчались 4-5 всадников.

Схватил я винтовку, готовясь всадить штык в первого, кто налетит на меня, и закричал диким голосом: "Стой, с. с. Куда скачете? Угорели что ли?" Закричал и подполковник Григорчук".

"2-3 всадника промчались мимо нас бешенным карьером, но все таки при слабом свете луны успел различить, что это наши, русские солдаты. Один всадник все таки задержал коня и, когда я заорал на него: — "Кто ты?... Куда скачешь? Здесь Апшеронцы...", — он видимо узнал меня и ответил: "Мы, Ваше Выс-ие, пулеметчики Апшеронцы. Перепугались. Там стреляют..." — "Вот дураки-то", рассмеялся я, "на войну пришли, стреляют, а потому, значит и нужно удирать. Вот так вояки...".

"Подскакало еще 2-3 всадника, остановились, вернулись, и те, что проскакали мимо меня и подполковника Григорчука, и начали сконфуженно объяснять, что есть убитые и раненые во 2-м батальоне. Подполковник Григорчук пристыдил пулеметчиков и приказал им возвращаться назад тем более, что перестрелка впереди и влево прекратилась, и слышны были там крики команды. Ясно было, что стреляли свои по своим. Приказал я своей роте подняться, вывел ее снова на дорогу, подошли и другие наши роты, пристыдил их подполковник Григорчук, и снова мы двинулись вперед по дороге, вышли на шоссе и к часам 23 дошли до м. Пяски, где и разместились на ночлег по домам, указанным квартирьерами, высланными нами вперед с последней остановки".

[60]

Из приведенных только что воспоминаний мы видим, что вместо того, чтобы ввести войска в бой "свежими", Штарм 4 изматывал их силы и что хуже всего, "нервировала" их.

Не подлежит спору, что войска должны быть способны на форсировку. Более того, чем лучше войска, тем большую форсировку можно от них потребовать. Но основное требование стратегия заключается в том, чтобы требовать ее от войск только тогда, когда она действительно необходима, а не пользоваться ею как нормальным методом, возмещающим отсутствие стратегического расчета. В рассматриваемом нами случае этот расчет заключался в решении вопроса: нужно ли возобновить наступление на Суходольском поле сражения 20-го августа (2-го сентября) или можно было подождать один-два дня? При втором решении сосредоточение войск производилось бы более спокойно, а главное, направляемые в атаку войска обладали бы нужными для атаки средствами, т.е., прежде всего, артиллерией. Теперь же при частях III-го кавказского корпуса не имелось ни одной батареи, а в 1-й гвардейской пех. дивизии — всего три батареи.

Спешка, с которой монтировалась атака 20-го августа (2-го сентября), выразилась и в том, что пришлось опять прибегнуть к импровизационным соединениям. На этот раз Штарм 4 не побоялся уже слова "отряд". Он объединил все собранные на левом фланге войсковые части в виде "отряда генерала Мрозовского". Состав этого "отряда" указан в нижеприводимой таблице (на следующей странице).

Эта таблица наглядно показывает результат суеты, с которой распоряжался Штарм 4 под впечатлением "Травниковского прорыва". "Отряда генерала Мрозовского оказался состоящим из частей семи пехотных и одной конной дивизии. При этом на пехоту силой в 40 батальонов (т. е. на пехоту, могущую составить силу полутора корпусов) было придано всего 8 пеших и 2 конных батареи.

В часто цитируемой мною книге Белова говорится, что в составе отряда генерала Мрозовского имелось 108 орудий. К сожалению этот автор, имевший возможность ознакомиться с архивами, не дает перечисления батарей. Между тем батареи, перечисленные мною выше по имеющимся в моем распоряжении документам составляли всего 76 орудий. Я думаю, что Белой был введен в заблуждение, считая, что 1-я гвардейская дивизия и части III кавказского корпуса имели с собою всю свою артиллерию, а именно: 1-я гвардейская дивизия шесть, а не три батареи, а Апшеронцы и Шемахинцы — три батареи (в действительности — ни одной). Я считаю, что предлагаемое мною исчисление более верно. Приняв его, сразу бросается в глаза та недостаточность в артиллерийских средствах, с которой бросалась в атаку наша пехота. Это являлось также одним из проявлений тех пережитков "ударной тактики", которые еще продолжали существовать среди верхов нашего командования, но главной причиной, конечно, была торопливость, с которой Штаб армии предпринимал контр-наступление на своем левом фланге.

Согласно приказу генерала Мрозовского, его отряд должен был, с утра 20-го августа (2-го сентября), атаковать неприятеля, занявшего накануне высоты западнее Седлиско-Вельке, Суходолы и Воля Идзиковская.

[61]

[62]

Этот оперативный приказ ген. Мрозовского приводил к встречному бою с Х-м А.-В. корпусм.

Командир последнего — ген. Гуго Мейкснер, выполняя приказ своего командующего армией, приказал своим дивизиям с утра 20-го августа (2-го сентября) продолжать наступление на Люблин.

В первой линии этого наступления с фронта д. Ченстоборовице — д. Олесники должны были двинуться 2-я и 24-я А.-В. пехотные дивизии, имея между собою 10-ю маршевую бригаду. На поддержку им подтягивалась к д. Лопенники 45-я пехотная дивизия, ночевавшая несколько севернее д. Тарногура, в расчете, что Красностав будет занят отрядом полковника Герцжанского (пех. полк с двумя батареями из состава 4-й nex. дивизии, входившей в состав II-го A.-B. а, корпуса.

Атаке Х-го австро-венгерского корпуса должен был содействовать соседний с ним V-й австро-венгерский корпус. С этой целью находившаяся у Кршнова на правом фланге этого корпуса 37-я гонведная пех. дивизия, усиленная частями 33-й пех. дивизии, должна была перейти в наступление в северном направлении, имея конечной целью атаку высот с. Хмель. Наступление 37-й гонведной дивизии должно было встретить с нашей стороны сопротивление 1-й грен. дивизии, занимавшей позиции на высотах к югу от с. Хмель.

Исключив из сравнения силы нашей 1-й грен. и неприятельских 37-й гонведной и 45-й пех. дивизий, мы получим следующие величины:

Отряд ген. Мрозовского, силой в 40 бтл., 10 бтр. и 18 сотен, должен был встретиться 20-го августа (2-го сентября) с 2,5 пех. дивизиями и маршевой бригадой Х-го А.-В. корпуса, силой в 37 бтл., 16 бтр. и 5 эск.

Таким образом преимущество в огневой силе было на стороне нашего врага. Но начиная со следующего дня, несмотря на подход к боевой линии Х-го А.-В. корпуса третьей его пех. дивизии (45-й), преимущество в силах переходило на нашу сторону, так как у нас заканчивалось сосредоточение частей Гвардейского и III-го Кавказского корпусов, а в тыл Х-го А. В. корпуса выходил наш XXV-й корпус. При такой стратегической обстановке нам совсем не нужно было торопиться с атакой. Напротив того, встретив атаку Х-го А.-В. корпуса на позициях Гренадерского корпуса, мы выиграли бы время для более глубокого выхода в тыл Х-му А.-В. корпусу, не только нашего XXV арм. корпуса, но и следовавшего уступом левее его другого корпуса армии ген. Плеве — XIX-го.

Упорствующему в своем наступлении ген. Гуго Мейкснеру грозило бы полное окружение всего его корпуса.

Отсюда видно, что спешно смонтированная атака отряда ген. Мрозовского являлась стратегически преждевременной. Таков был стратегический результат той нервности, с которой работал в эти дни штарм 4.

[63]