Вариант "А" нашего плана войны, приводившийся в исполнение осенью 1914 года, разбрасывал наши силы по двум расходящимся оперативным линиям. В Восточную Пруссию, с решительной, целью разгрома собранных там Германских сил, должны были вторгнуться две армии Северо-Западного Фронта (армии № 1 и 2). В Галицию же, тоже с решительной целью разгрома собранных там австро-венгерских сил, должны были вторгнуться четыре армии Юго-Западного фронта (армий № 4, № 5, № 3 и № 8).

В моем труде, посвященном изучению нашего Плана Войны, подробно разобран вопрос, как создалась эта стратегическая разброска.

Главнейшими ее причинами являлись, с одной стороны, настойчивое желание Французского Генерального Штаба принудить Россию возможно скорее атаковать Германию, a с другой - неумение наших начальников Генерального Штаба отстоять интересы России, пояснив французам всю опасность для нашей Армии просимой разброски. Страх французов остаться один на один с Германской Армией, пока Русская Армия производит свое сосредоточение, был столь велик, что в первый же день нашей, мобилизации, 18/31 июля, нами была получена телеграмма следующего содержания от полковника Игнатьева, нашего военного агента в Париже:

"Военный министр в очень дружественном тоне заявил мне, что Правительство твердо решило итти на войну. Он меня просил подтвердить надежды Французского генерального штаба на то, что все наши усилия будут направлены против Германии и что Австрия будет разсматриваться как ничего не стоящая величина".

На следующий день, 19-го июля (1 августа), то есть в день объявления

[9]

нам войны Германии, пришла вторая телеграмма нашего военного агента в Париже.

"Общая мобилизация" телеграфирует гр. Игнатьев, "объявлена в 3 ч. 40 м. Военный Министр выразил пожелания:

• 1) использовать все наше влияние на Сербию, дабы понудить её перейти в кратчайший срок в наступление.
• 2) быть осведомленным о дне, в который мы предполагаем перейти в наступление против Германии. Французы продолжают считать операционную линию Варшава - Познань за наиболее выгодное направление нашего наступления".

[10]

Эти заявления французского правительства, сделаные как раз в минуту выступления Франции на нашей стороне, не могли не оказать сильного влияния на стратегическую работу нашей Ставки. Таковое и нашло свое отражение в решении последней приступить к немедленной же подготовке наступательной операции на Познань, сформировав для этого на левом берегу Вислы две новые армии (№№ 9 и 10).

В состав первой из них с 26-го июля; (8-го августа), направляются на Варшаву. Гвардейский и 1-й Армейский корпуса, предназначенные планом войны в 1-ю армию генерала Ренненкампфа, взамен которых в последнюю включается XX арм. корпус, по плану войны предполагавшийся к развертыванию у Ивангорода, на правом фланге 4-й армии. 30-го июля (12 августа) было отдано распоряжение о направлении на Варшаву, в состав 9-й армии, XVIII и XXII арм. корпусов.

Французский военной историк и бывший Начальник Парижской Высшей Военной Школы - генерал Дюфур, так характеризует создавшееся стратегическое положение.

"Русское Верховное Командование, уже вынужденное планом войны разбросать свои силы по двум расходящимся операционным линиям, теперь для того, чтобы удовлетворить мало-продуманные пожелания, своего французского партнера, прибавляет к этим двум операционным линиям еще третью...".

Оценивая создаваемую Ставкой новую группировку по трем расходящимся операционным направлениям, русский военный историк А. Белой приходит к выводу, что "поражение австро-венгерских армий в Галиции как бы приобретает второстепенное значение, тем более, что исключение XX-го корпуса из состава 4-й армии ослабляло ее и уменьшало вероятность выполнения задачи Юго-Западного фронта по воспрепятствованию отхода австро-венгров в Галиции на запад к Кракову".

Хотя ни в одном документе Ставки и не говорится о том, что Галицийскому операционному направлению, после решения Ставки формировать новые армии для наступления по кратчайшему направлению на Берлин, придается второстепенное значение, тем не менее предположение Белого вполне подтверждается самими фактами. Одним из таких фактов являются слова Государя Императора, переданные французскому послу Г. Палеологу нашим министром Иностранных Дел С. Д. Сазоновым 14/27 августа: "Я приказал Великому Князю Николаю Николаевичу возможно скорее и

[11]

во что бы то ни стало, открыть путь на Берлин. Я придаю нашим операциям в Австрии лишь второстепенное значение".

Другим фактом, подтверждающим предположение Белого, является приказ о переходе в общее наступление Юго-Западного фронта с целью воспрепятствовать противнику "развить наступательные действия по левому берегу Вислы" до окончания сосредоточения. То, что Ставка решилась на такое преждевременное наступление на Юго-Западном фронте, может быть объяснено лишь тем, что она придавала этому фронту вспомогательное, а не главное значение

Наконец, третьим фактом, подтверждающим предположение Белого несомненно является изъятие из 4-й армии XX корпуса. В самом деле, самым слабым стратегическим местом Австро-Венгерских вооруженных сил, сосредоточенных в Галиции, был их левый фланг. Карпаты, отрезывающие Галицию от прочей территории Двуединой Монархии, делали неизбежным то, что главные коммуникационные пути Австро-Венгерских армии, развернутых в Галиции, шли на Краков. Ослабление правого фланга нашей 4-й армии по существу дела выражало фактический отказ Ставки от выполнения Юго-Западным фронтом наиболее решительной по своим стратегическим результатам операции.

В первом и втором томах моего труда "Из Истории Кампании 1914 года на Русском фронте", я обратил внимание читателя на то ненормальное положение, в котором оказался в первые, недели войны наш Верховный Главнокомандующий Великий Князь Николай Николаевич Устраненный в мирное время от участия в составлении плана войны и предназначенный к занятию при мобилизации, должности второстепенного стратегического значения (командующего 6-й армией, оставляемой в качестве обсервационной армии на побережье Балтийского моря). Великий Князь был назначен Верховным Главнокомандующим лишь на третий день общей мобилизации и на второй день после объявления нам войны Германией. Ставка (штаб Верховного Главнокомандующего) была уже сформирована и, по настоянию Государя Императора, дабы не вносить нарушения в ее работу, Великий Князь не должен был производить изменений в ее составе.

Подобное желание Государя Императора в нормальных условиях было вполне естественным, ибо Ставка была составлена из высших чинов Г. У. Г. Ш., что обезпечивало преемственность между Верховным оперативным руководством и подготовительной стратегической работой, мирного времени. К несчастью России, положение дел, создавшееся в предвоенные годы на верхах нашего Военного Министерства, было далеко не нормальным.

Генерал Сухомлинов и его ближайшие помощники легкомысленно разрушали те мудрые начала, на которых долгие годы зиждилась подготовка России к войне. Эти начала мы назвали в нашем первом томе "Милютинской стратегией", которая в общих чертах может быть выражена в двух положениях: 1) Выдвинутое положение Польши должно быть использовано как выгодный передовой плацдарм для нашего стратегического развертывания, сосредотачивая главные силы возможно ближе к Ви-

[12]

сле; 2) Используя занятое нами, благодаря этому, центральное положение, наносить первый удар или по Австро-Венгрии, или по Германии, направляя его по обоим берегам Вислы.

С точки зрения ген. Сухомлинова и его сотрудников, Польша представляла для нас опасный "польский мешок", вследствии чего наше стратегическое развертывание должно было быть отнесено на линию Ковно-Брест-Литовск-Ровно (Сухомлиновский план 1910 года). При переходе же наших армий в наступление, таковое должно было решительно вестись сразу на Германском и Австро-Венгерском фронтах.

"Сухомлиновская стратегия" встретила противодействие со стороны нашего высшего командного состава в лице командующих войсками в Округах и их начальников Штабов. Сухомлинову пришлось отказаться от своего плана 1910 года и принять план 1912 года, предавлявши собою испорченный проект, разработанный начальниками штабов округов. Этот проект являлся возвращением к началам Милютинской стратегии.

В дальнейших работах оперативного отдела Г. У. Г. Ш. над планом войны, нарушение начал "Милютинской стратегии" упорно продолжалось, но приняло характер "тихой сапы".

В разсмотренном нами случае это выразилось в том, что Г. У. Г. Ш. упорно калечило стратегическое развертывание Юго-Западного фронта ослабляя под различными, предлогами правый его фланг и усиливая левый. Трудно было ожидать, что назначение Верховным Главнокомандующим Великого Князя Николая Николаевича, сторонника идей "Милютинской стратегии", само по себе заставило бы составителей плана войны, переместившихся с высших должностей Г. У. Г. Ш. на высшие должности Ставки сразу радикально переменить свои взгляды. Следовательно Ставка не могла стать послушным орудием управления в руках Великого Князя в деле исправления ошибок плана войны. Последний уподоблялся музыканту, играющему на разстроенном инструменту. Затруднения для Великого Князя увеличивались еще тем обстоятельством, что "Положение о Полевом Управлении войск", спешно представленное ген. Сухомлиновым на утверждение Государя лишь 16/29 июля 1914 года, было составлено при исключительном предположении, что Верховным Главнокомандующим будет сам Государь Император. Отсылая интересующихся более подробным рассмотрением этого вопроса к первому тому моей работу, повторю здесь только мое заключение, что в создаваемых этим "Положением о Полевом Управлении войск" условиях, власть Верховного Главнокомандующего - не Монарха была стеснена. Верховный Главнокомандующий ставился, в существенных вопросах, в некоторую зависимость от Военного Министра и Главнокомандующих фронтами. Таким образом, генерал Сухомлинов со своими бывшими ближайшими сотрудниками - ген. Янушкевичем ставшим Начальником Штаба Великого Князя Николая Николаевича, и ген. Жилинским, ставшим Главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта - получали возможность тормозить всякую попытку Великого Князя к изменению плана войны в нежелательном для них направлении. К этому нужно добавить еще тормоз в лице генерал-квартирмейстера Ставки - ген. Ю. Данилова, бывшего главным автором плана войны и отнюдь не склонного признать какие-либо дефекты своего творения.

[13]

Трагическое положение Великого Князя значительна усиливалось еще тем, что как просвященный поенный, он прекрасно сознавал, что такое сложное дело, как План войны, нельзя изменять наспех, по мелочам, и как раз в период работы сложнейшего механизма перевозок по сосредоточению, только что пущенного в ход.

Отсюда мы видим, что создавались такие условия, при которых потребовался значительный промежуток времени прежде, чем воля Великого Князя смогла пробиться через наложенные на нее путы. Этот срок как раз совпал с продолжительностью главнейшего периода стратегических перевозок, а именно - с перевозкою на театр военных действий первого эшелона нашего сосредоточения (полевые войска, расквартированные в Европейской России).

17/30 августа из Ставки, за подписью генерала Янушкевича, была отправлена Главкоюзу телеграмма № 3466, в которой говорилось, что:

"Великий Князь своим вчерашним распоряжением о переброске Гвардии и XXII корпуса не остановился перед необходимостью принести в жертву для обезпечения успеха над австрийцами все свои первоначальные предположения".

Последние слова только что цитированной телеграммы обозначали ликвидацию проекта формирования группы армий для наступления через Познань на Берлин.

Десять лет тому назад я показал текст этой телеграммы Великому Князю Николаю Николаевичу. Этот текст до того его возмутил, что с ним сделался нервный припадок. Придя в себя, великий Князь объяснил мне, что идея наступления на Познань никогда не являлась его предположением. Напротив того, Ставка тщательно маскировала ее от него под видом сбора 9-й армии у Варшавы в качестве стратегического резерва Верховного Командования. Действительно, изучая документы, я не мог не обратить внимания, что все указания, которые давались Ставкой о предназначении 9-й армии, исходили исключительно или от ген. Янушкевича или от генерала Ю. Данилова.

17/30 августа, в развитие вышеуказанного решения Великого Князя, Ставкой был дан приказ генералу Лечицкому командовать Гвардией и XVIII арм. корпусами (со штабом 9-й армии), собираемыми на правом берегу Вислы, а также левобережными войсками, выдвинутыми от Ивангорода, и состоять в подчинении Юго-Западного фронта.

"Итак", пишет военный историк и ближайший очевидец работы Штаюза - ген. Борисов, "Ставка отбросила идею сосредоточения армий впереди Варшавы для эфемерной цели "вторжения вглубь Германии" и поставила более правильную задачу - разгрома армий наиболее сильного врага...". Это решение ген. Борисов считает столь важным стратегическим фактом, что, по его мнению, оно предопределяет новый период Галицийской Битвы, ибо "с этого дня Ставка сосредотачивает все свои силы на Юго-Западном фронте для достижения победы, при чем этот сбор сил

[14]

в одну массу делается по инициативе Верховного Главнокомандующего.

В нижеприводимой таблице произведено сравнение между той силой, с которой Юго-Западный фронт начал свое общее наступление 10/23 августа, и той силой, которая собралась на этом фронте после только что указанного решения Великого Князя Николая Николаевича

Даже учитывая, что прибытие в 4-ю армию трех пех. дивизий (второочередных) происходило по плану войны, усиление Юго-Западного фронта, произведенное Великим Князем, все-таки достигало 25%, причем оно производилось за счет перволинейных войск.

Не лишено интереса отметить здесь, что общая сила в 19-ть корпусов, которую приобретал Юго-Западный фронт согласно решению Великого Князя, как раз отвечала той силе, которую требовал генерал М. В. Алексеев в своей записке от 17-го февраля 1912 года . Это была записка, которая нанесла окончательный удар Сухомлиновскому плану войны 1910 года и после которой было созвано в Москве Совещание начальников штабов военных округов и их генерал-квартирмейстеров, выработавших новый проект стратегического развертывания, являвшийся, как я уже говорил выше, возвращением в лоно идей Милютинской стратегии.

[15]

Если мы продолжим изучение цифр только что приведенной таблицы, то мы увидим, что все усиление направлено на правый фланг Юго-Западного фронта. Если же мы вспомним что вся деятельность оперативных сотрудников Великого Князя была направлена как раз к обратному, то читатель согласится с тем, что решение Великого Князя 16/29 августа, являвшееся возвращением к идеям Милютинской стратегии, представляло собою резкий перелом в Верховном руководстве Галицийской Битвой.

Однако разнобой в стратегическом мышлении самого Верховного Главнокомандующего и его органа оперативного управления не смог не отразиться на отчетливости перемены курса.

17/30 августа в 11 час. 30 мин. вечера в Ставке был получен доклад, пробившегося через немецкое окружение полк. Новицкого (командир 21-го пех. Муромского полка), из которого Ставка впервые получила определенные данные о постигшей Самсоновскую армию, катастрофе. Утром же 18-го (31) августа пришло в Ставку донесение об этой катастрофе Штаба С.-З. фронта. Под впечатлением этого известия в Ставке возникли колебания, которые нашли свое, отражение в директиве от 18/31 августа за № 313. Согласно этой директиве, XXII корпус не направлялся более на Юго-Западный фронт, а передавался на Северо-Западный.

То, что источник этих колебаний нужно искать не в настроении самого Верховного Главнокомандующего, а в настроениях старших чинов Ставки, свидетельствует следующим, сохранившимся в Архивах, документом, являющимся пояснением директивы № 313. Этот документ представляет собою "Стратегические соображения предложенные на обсуждение штабу Северо-Западного фронта на основании положения дел на этом фронте к 19-му августа (1-го сентября.)". Записка эта подписана полк. Щелоковым, являвшимся, в качестве начальника оперативного отделения

Ставки, ближайшим помощником генерал-квартирмейстера ген. Ю. Н. Данилова. Обсуждение этой записки происходило в Белостоке 20-го августа (2-го сентября).

Из этого документа явствует, что Ставка, находясь под тяжелым впечатлением от Самсоновской катастрофы и опасаясь начавшейся переброски двух германских корпусов из Франции, излишне тревожно оценивала обстановку. Возвращаясь к унаследованной из работы мирного времени Сухомлиновской идее необходимости возможно скорее уйти из "Польского мешка", Ставка и калечит здравую мысль Великого Князя о сборе возможно больших сил на правом фланге Юго-Западного фронта, перенаправляя XXII корпус вместо Ивангорода на Гродно. Мало того Ставка калечит мысль Великого Князя еще тем, что указывает Юго-Западному фронту срок, в течении которого анстро-венграм должен быть нанесен "сильный удар в районе Люблина". Этот срок ограничивается 23-м августа (5-го сентября). В случае, если это не удалось бы, предвиделся отход правофланговых армий Юго-Западного фронта на линию Брест Литовск-Кобрин (т. е. на линию Сухомлиновского стратегического развертывания).

Подобные указания значительно уменьшали стратегические возможности открывавшиеся перед Ю.-Западным фронтом, после решения Великого

[16]

Князя от 16/29 августа. В самом деле, выиграть сражение на правом фланге этого фронта в течении, трех-четырех дней возможно было только сузив его рамки. А это неизбежно приводило к отказу от операций к за-паду от р. Вислы. При создавшейся же группировке сил нашего врага отрезать его пути отступления на Краков возможно было лишь путем распространения наших действий на западный берег р. Вислы. Ограничение, указанное Ставкой, предопределяло уменьшение стратегических результатов Галицийской Битвы "в том случае, если победа увенчает доблесть и пролитую кровь дерущихся в Галиции Русских войск.

"Все на войне очень просто, но эта простота представляет трудности. Последние, накопляясь, вызывают такое трение, о котором человек не видавший войны, не имеет правильного понятия... Под влиянием безчисленных мелких обстоятельств... на войне все снижается, и человек далеко отстает от намеченной цели".

Так учил сто лет тому назад Клаузевиц.

"Трение", продолжает он, "это единственное понятие, которое в общем отличает действительную войну от бумажной. Военная машина - армия и все, что к ней относится - в основе своей чрезвычайно проста, и потому кажется, что ею легко управлять, но вспомним, что ни одна из ее частей не сделана из целого куска; все решительно составлено из отдельных индивидов, из которых каждый испытывает трение по всем направ-лениям. Теоретически получается превосходно: командир батальона отвечает за выполнение данного приказа; так как батальон спаян дисциплиной воедино, а командир - человек испытанного рвения, то вал должен вращаться на железной оси с ничтожным трением. В действительности это не так, и во время войны вскрывается все ложное и преувеличенное, содержащееся в этом представлении. Батальон не перестает состоять из людей; при случае, каждый из них, даже самый ничтожный, может вызвать задержку или нарушение порядка...".

Я привел эту тяжеловесную, но глубокую по мысли выдержку из Клаузевица, дабы обратить внимание читателя на ошибочность весьма распространенного представления о том, как протекает на войне оперативное творчество. Более чем часто, это творчество рисуется, как отчетливое решение, принятое сразу Главнокомандующим и затем, без всякой заминки, точно проводившееся в жизнь исполнителями на всех ступенях иерархической лестницы.

Подробный анализ творчества даже великих полководцев показывает, насколько это неверно.

Основная мысль операции рождается у полководца путем длительного, иногда мучительного, процесса. Воплощение же этой мысли в жизнь неизбежно встречает "трения" в виде не полного понимания или несочувствия, а иногда даже скрытого противодействия ближайших и более отдаленных исполнителей.

[17]

Хотя эти "внутренние трения" представляют собою явления вполне естественные, обнаружение их историком дело трудное и требует от него объективного психологического анализа. Однако, историк не имеет права уклониться от такой ответственной работы, так как без выяснения существенных "внутренних трений" не может быть возобновлена истинная картина оперативного управления.

На предшествующих страницах мы видели, как много времени по-требовалось, чтобы воля Верховного Главнокомандующего. Великого Князя Николая Николаевича пробилась бы в жизнь через стену инакомыслящей Ставки и как, наконец, пробившись, эта мысль все таки была затем искалечена.

На нижележащих страницах мы постараемся возстановить истинную обстановку, в которой протекала работа следующей командной инстанции, а именно Главного Командования Юго-Западным фронтом, - той инстанции, решения которой непосредственно предопределяли внутреннее строение Галицийской Битвы и происходивший в этом строении изменения.

В предшествовавших моих трудах по Истории Кампании 1914 года на русском фронте, я подробно проанализировал те внутренние противоречия, которые существовали в оперативном замысле нашего вторжения в Галицию. В самом деле, стратегическое задание Юго-Западному фронту было формулировано так: "поражение Австро-Венгерских армий, имея в виду воспрепятствовать отходу значительных сил противника на юг за Днестр и на запад к Кракову"; одним словом - задумывались "Канны".

На поверхностный взгляд может показаться, что наше стратегическое развертывание отвечало такой мысли: четыре Русских армии составляли по-парно два крыла, которые, сходясь внутренними флангами к Львову, должны были, как клещи, сжать Австро-Венгерские армии, предполагавшиеся сосредотачивающимися к востоку от р. Сана.

Однако, если мы внимательно разсмотрим ту стратегическую группировку Юго-Западного фронта, в которой последний перешел в общее наступление, то мы сразу же обнаружим в ней полное противоречие с заданием.

Из прилагаемой схемы № 2 ясно видно, что стратегическая группировка Юго-Западного фронта отвечала производству нами прорыва Австро-Венгерского развертывания в центре, а не охвату его нашими флангами.

Задумывая ведение сражения в Галиции в форме "Канн", составители нашего плана войны исходили из правильной предпосылки: решение России наносить главный удар в первую операцию не на Северо-Западном фронте, а на Юго-Западном соответствовало заключенному нами военному Союзу с Францией лишь в том случае, если русская армия могла придать своему наступлению в Галиции стратегически сокрушающий характер. Несомненно, что ведение сражения в форме "Канн" сулило наиболее решительный результат в случае победы. Однако, не обладая для этого должным количественным превосходством, нам нужно было удовольствоваться нанесением решительного удара лишь нашим правым флангом, вдоль Вислы.

[18]

Это тоже приводило к сокрушающим стратегическим результатам, так как прерывало главные коммуникационные пути собравшейся в Галиции Австро-Венгерской Армии и прижимало ее к Карпатам.

Взглянем вновь с этой точки зрения на приведенную выше схему № 2. Мы увидим, что левое крыло Ю.-З. фронта было сильнее правого на 5 1/2 пех. дивизий и что самой слабой из всех армий являлась как раз правофланговая армии (№ 4), то есть та, которая имела наиглавнейшее активное стратегическое значение.

Таким образом, исходная стратегическая группировка Юго-Западного фронта противоречила заданию не только в отношении формы, но и по самому существу.

Дабы парировать дефекты нашего стратегического развертывания, главное командование Юго-Западного фронта уже в первый день начала общего наступления уклонило оперативные оси наступления армий левого крыла несколько на север; правый фланг 3-й армии нацеливался не на Куликов, а на Каминку Струмилову. Это подтягивание левого крыла к правому крылу подготовляло возможность привлечения возможно больших сил для участия в сражении к северу от полосы Таневских лесов.

Когда же наша 4-ая армия, наступавшая от Люблина, оказалась атакованной более многочисленной 1-й А.-В. армией, дебушировавшей из северных опушек Таневских лесов, главное командование еще более решительно изменило наш первоначальный план операций. Теперь Главное командование Ю.-З. фронтом уже совершенно отчетливо проводит мыль о сдвижении левого крыла к правому, ставя своей основной стратегической задачей выигрыш сражения, завязавшегося на под-ступах к Люблину. 12(25) августа оно приказало нашей 5-й армии генерала Плеве, наступавшей в общем направлении на Раву-Русскую, повернуть круто на запад, с целью атаковать в правый фланг австро-венгерские силы, дебушировавшие из полосы Таневских лесов и теснящие нашу 4-ю армию. Командующему же 3-й армией генералу Рузскому указывалось двигать свои главные силы к северу от Львова, на фронт Мосты Вельке-Куровице. Соответственно уклонялась к северу, еще больше, чем раньше, оперативная ось наступления 8-й армии. Притягивание правого фланга 3-й армии к Мосты-

[19]

Вельке подготовляло действия 3-й армии в тыл австро-венгерских сил, действовавших к северу от вышепоименованной полосы лесов. 13 (26) августа эта мысль была ясно формулирована в телеграмме наштаюза ген. М. В. Алексеева, адресованной наштарму 3 ген. B. М. Драгомирову. "Перемещение 3-й армии на фронт Мосты Вельке-Куровице имеет целью поставить ее в общий фронт с 4-й и 5-й армиями для последующих действий к р. Сану".

Но командование 3-й армии, загипнотизированное идеей захвата столицы Восточной Галиции - Львова, не подчинилось этим указаниям Главного Ко-мандования Юго-Западного фронта. Оно разыгрывает на путях к Львову сражения, сначала у Золочова, а затем на Гнилой Липе. В этих сражениях оно наносит Австро-Венгерской 3-й армии решительные поражения, но, в виду того, что оно совершенно не прияло новой оперативной идеи Главного Ко-мандования, эти сражения не сопровождаются перемещением главных сил 3-й армии к северу от Львова. Наоборот даже, правый ее фланг прижимается ко Львову.

В результате, несмотря на поражения, которые терпят Австро-Венгры на путях, ведущих к Львову с востока, им удается двинуть на север группу Эрцгерцога Иосифа-Фердинанда, силой в 3 пех. дивизии (XIV А.-В. корпус), которая и наносит удар в левый фланг 5-й русской армии генерала Плеве, совершавшей в это время указанный ей маневр в западном направлении.

Этот маневр, выведший нашу 5-ю армию во фланг Австро-Венгерской 4-й (ген. Ауффенберга) армии, наступавшей в северном направлении на уступ за правым флангом 1-й Австро-Венгерской арми, получал уже блестящее осуществление: правый фланг ген. Ауффенберга был разбит нашим V-м корпусом, причем одна из дивизий (15-я А.-В. пех.) была почти уничтожена. Но, как раз в этот же день (15/28 августа) наш XVII корпус, наступавший южнее нашего V-ro корпуса и шедший на край-нем левом фланге армии ген. Плеве, был неожиданно атакован группой Эрцгерцога Иосифа-Фердинанда, пропущенной правым флангом армии ген. Рузского. Вместо того, чтобы завершить победу над правым флангом армии ген. Ауффенберга движением на Томашев, что привело бы к стратегическому окружению этого фланга, наш XVII корпус, потерпев поражение осадил назад.

В итоге, вся, так красиво задуманная Главнокомандующим Юго-Западного фронта операция 5-й армии, была сорвана. Армия ген. Плеве оказалась скованной на Томашевском поле сражения, имея оба свои фланга глубоко загнутыми назад и охваченными более многочисленным противником.

Истекая кровью, войска нашей 5-й армии ген. Плеве отбивают попытки ген. Ауффенберга, замкнуть вокруг них клещи. 18/31 августа им удается даже нанести частичное поражение группе Эрцгерцога Петра-Фердинанда, обходившей правый фланг (наш XIX корпус) русских войск, дравшихся на Томашевском поле сражения. Доблестные части XIX корпуса, при содействии 1-й и 5-й Донских каз. дивизий, оттесняют войска эрцгерцога Петра-Фердинанда далеко назад и этим разжимают левую клешню врага потянувшуюся было в наш тыл.

[20]

Ho 18(31) августа главные силы 5-й армии, дравшиеся на Томашевском поле сражения, получили приказ прервать сражение и в ночь на 19-е августа (1-ое сентября) начать отход на три перехода к северу. Правда, от-тяжка эта назад армии ген. Плеве не являлась отступлением разбитых войск. Это был, в полном смысле слова, вывод войск из скованного "позиционного состояния" для обретения вновь возможности употребления их для маневра.

Такой маневр был наштаюзом, генералом М. В. Алексеевым, уже задуман. Армия ген. Плеве должна была произвести маневр, аналогичный тому, который она уже пыталась произвести раньше и который был сорван непослушанием ген. Рузского. Оторвавшись от врага, армия ген. Плеве должна была ударить в правый фланг и тыл 1-й Австро-Венгерской армии, охватившей левый фланг нашей 4-й армии.

Но эта оттяжка 5-й армии представляла собою радикальное изменение в общей концепции Битвы.

Отвод к северу 5-й армии представляет собою, хотя бы и временный отказ главного командования Юго-Западного фронта от розыгрыша единой Галицийской Битвы и примирение с розыгрышем Галицийской операции в виде двух одновременных раздельных сражений: Люблинском и Львовском. Поясню эту мысль более конкретно.

Допустим, что армия ген. Плеве, ликвидировавшая 18/31 августа трудное для нее стратегическое положение на Томашевском поле сражения, не была бы оттянута. В этом случае она могла бы послужить осью маневра обоих крыльев Юго-Западного фронта. Из района Люблина и Ивангорода могли наступать наши 4-я и 9-я армии, выполняя поставленную планом войны задачу "воспрепятствовать отходу значительных сил противника на запад к Кракову". С реки же Гнилой Липы, армии левого крыла, наступая - 3-я на Раву Русскую, а 8-я - уступом от нее слева, могли бы отрезать Австро-Венгерские силы, дравшиеся севернее Таневских лесов, от р. Сана. Мы видим, что судьба представляла нам случай осуществить, хотя и в другом месте, задуманные планом войны "Канны".

При этом, чем более углублялись бы Австро-Венгерские силы в раз-рыв между 4-й и 5-й армиями, тем более облегчалось для Юго-Западного фронта выполнение этих "Канн".

Такое проникновение вглубь Австро-Венгерских сил было "страшным" только с виду, а не в действительности. Хотя оно и приводило к перерыву прямого железнодорожного сообщения между Люблиным и Холмом (на участке ст. Травники и Рейовец), это не являлось угрозой тылах армий правого крыла Юго-Западного фронта. В самом деле, базирование - 9-й армии на железнодорожную линию Ивангород-Н. Минск, 4-й армии - на ж.д. линию Люблин-Луков, а 5-й армии - на ж. д. линию Владимир Волынск-Ковель оставалось вне угрозы противника. Подобное же базирование чрезвычайно облегчало зажимание в стратегические клещи австро-венгерских армий очутившихся между нашими 9-й и 4-й армиями с одной стороны, и 5-й у Томашева и подошедшей к Раве Русской 3-й армиями - с другой.

Однако, для розыгрыша подобного маневра требовалось наличие двух условий:

• 1) достаточность времени

[21]

• 2) увереность в том, что ген. Рузский будет подчиняться оперативным указаниям Штаюза.

Из изложенного выше мы знаем, что Ставка под тягостным впечатлением Самсоновской катастрофы, предупредила в своей директиве №313, что "в случае безусловной невозможности в течение ближайших дней достигнуть решительных над австрийцами успехов, будет указано армиям Ю.-З. фронта отходить на р. Западный Буг с общим направлением Дрогичин-Брест-Литовск-Кобрин". Это стеснение во времени сопровождалось также уменьшением сил, предназначенных великим Князем на Юго-Западный фронт. Как мы знаем XXII арм. корпус, намеченный к перевозке на Ивангород в состав 9-ой армии, направлялся теперь к Гродно, в состав Северо-Западного фронта.

В столь ограниченных рамках времени, конечно (было невозможно разыграть очерченный мною выше маневр. Окончательный результат этого маневра мог обозначиться лишь недели через две, причем неприбытие в Ивангород XXII арм. корпуса значительно уменьшало эффективность действий 9-й армии, а, следовательно, и быстроту ее воздействия на левый фланг и тыл 1-й Австро-Венгерской армии.

Вторым условием успешности осуществления "Канн" к северу от р. Сана являлось выполнение 3-й армией директив Штаюза. Мог ли вдохновитель идей операции на Ю.-Западном фронте ген. М. В. Алексеев разсчитывать на это? Здесь мы входим в туманную область психологии. Но без попытки по-сильно понять психическую обстановку, в которой приводилось действовать, военачальникам, нельзя уяснить себе мотивы их оперативных решений.

Зная теперь взаимоотношения, которые установились на верхах Русской Армии в августе 1914 года, можно с уверенностью сказать: на подчинение командования 3-й армии оперативному руководству Штаюза, ген. М. В. Алексеев рассчитывать не мог.

Ген. Н. Н. Рузский был persona grata у ген. Сухомлинова; наштаверх же, ген. Янушкевич, обязанный головокружительной карьерой мирного времени последнему, принимал все зависящие от него меры, чтобы охранить перед Великим Князем личные интересы генерала Рузского.

Положение осложнялось тем, что самым доверенным советником генерала Рузского был, вызванный им на должность генерал-квартирмейстера полковник Бонч-Бруевич; бездарный, но чрезвычайно упрямый, Бонч-Бруевич представлял собою тип раскольничьего начетчика. Случайно приближенный к себе постаревшим М. И. Драгомировым, он стал любимцем ген. Сухомлинова, который почитал его за крупный военный талант. А между тем, тот же полковник Бонч-Бруевич, назначенный по воле военного министра, лектором по Тактике в императорскую Николаевскую Военную Академию, и трижды представлявший в конференцию этой Академии разные диссертации, трижды же был единогласно забаллотирован.

Моральный облик, Бонч-Бруевича тоже был невысок. Разыгрывая из себя до революции человека крайне-правых убеждений, он первый из

[22]

русских генералов сделался большевиком. Он же несет на себе косвенную ответственность за убийство генерала Духонина.

В бытность свою в Академии Бонч-Бруевич занимался доносами генералу Сухомлинову на профессоров Академии, особенно неугодных ему. Несомненно, что присутствие в Штарме 3 Бонч-Бруевича, поддерживавшего непосредственные сношения и с ген. Сухомлиновым, и с ген. Янушкевичем, осложняло положение ген. Алексеева.

В Ставке хорошо было известно, что инициатором всех оперативных распоряжений Главного Командования Ю.-З. фронтом являлся не столько сам Главкоюз ген. Н. И. Иванов, сколько его начальник Штаба - ген. М. В. Алексеев. Согласно утверждению ген. Борисова, ближайшего сотрудника ген. М. В. Алексеева, отношение к нему военного министра Сухомлинова еще до войны было "крайне враждебным".

"Случайный эпизод на Бородинском юбилее 1812-1912 г. г. - выход из строя солдата для подачи Императору Николаю II прошения", вспомнает ген. В. Борисов, "и это как раз в XIII корпусе, имел для Алексеева в течение 1912-1914 г. г. очень большие последствия, особенно при враждебности Сухомлинова". Этот факт был преподнесен Государю Императору, "как признак упадка дисциплины в корпус", причем не было упомянуто, что ген. М. В. Алексеев принял корпус всего за 10 дней до этого эпизода. Враги Алексеева указывали на происшедшее, как на последствие того, что Алексеев не прошел практики командира полка и начальника дивизии, а ротою командовал лишь год. Все это влияло на душевное состояние Алексеева и отразилось в его распоряжениях в дни 4/17-8/21 августа 1914 года, когда Австро-Венгры начали свой решающий удар. На мое предложение потребовать категорически от Ставки прекращения наступления в Восточную Пруссию и сосредоточения всех усилий против Австро-Венгерской Армии, Алексеев мне ответил: Вы забываете Бородинский эпизод. И, действительно, даже в сентябре 1914 года, уже после Галицийской победы Алексеева, интриги в Ставке направлялись на понижение его роли в военных действиях.

Ген. М. В. Алексеев не мог также разсчитывать на энергичную поддержку своего Главнокомандующего. Ген. Н. И. Иванов, бывший до объявления войны Командующим войсками Киевского военного округа, имел своим начальником штаба ген. В. М. Драгомирова. С объявлением войны, последний стал наштармом 3, т.е. начальником штаба ген. Рузского. Генерал Н. И. Иванов очень ценил ген. В. М. Драгомирова и у него не было готовности поддержать ген. М. В. Алексеева в предъявляемых последним требованиях к Штарму 3. Как можно убедиться из статьи, опубликованной ген. В. М. Драгомировым после войны, он держался со-

[23]

вершенно иных стратегических взглядов на операции в Галиции, нежели ген. М. В. Алексеев. Ген. В. М. Драгомиров считал, что главная роль в этой операции принадлежит не правому крылу Юго-Западного фронта, а левому, и что главной целью последнего является захват столицы Во-

[24]

сточной Галиции - Львова. На протяжении многих страниц моего III-го тома я подробно указывал на ошибочность этих взглядов. Здесь же вопрос заключается не в этом, а в том, что при таких условиях, ген. Алексеев не мог разсчитывать на то, что командование 3-й армии будет по-настоящему, выполнять поставленные ему задачи.

17/30 августа командующей 5-й армией, ген. Плеве, прислал в Штаюз телеграмму, в которой просил, на тот случай, если левый фланг ген. Рузского не окажет немедленно ему содействия, разрешения отступить. B тот день, как мы уже знаем, главные силы его армии, дравшиеся на Томашевском поле сражения, были полу-окружены; кровавые потери их "достигали 30 тысяч, т.е. 26% боевого состава". Генерал Плеве с первых же дней войны зарекомендовал себя, как чрезвычайно волевой, упорный и в то же время дисциплинированный военачальник. Поэтому, его просьба об отступлении не могла не оказать воздействия на решение главнокомандования Юго-Западного фронта.

Оценивая теперь всю совокупность данных психической атмосферы окружавшей ген. М. В. Алексеева в интересующие нас дни, мы можем заключить, что в создавшихся условиях естественно было ожидать, что операция широкого стратегического размаха, о которой мы говорили выше, требовала для своего осуществления гораздо большего времени, чем в том случае, если бы вышеизложенных внутренних трений не существовало.

При ограничении во времени (срок до 23 августа/5 сентября), выполнение этой операции, обещавшей сокрушающий, стратегический результат, являлось невозможным.

Для того, чтобы одержать более скорый успех, оставался лишь один способ - ограничить рамки ставившейся Юго-Западному фронту стратегической цели. Решение этого вопроса уже было предрешено Ставкой, ожидавшей в разсматриваемые нами дни, от Юго-Западного фронта лишь "нанесения сильного удара в районе Люблина".

Таким образом, теперь уже шел вопрос не о выигрыше Галицийской Битвы в ее целом, с вытекающим из нее разгромом всей Австро-Венгерской Армии, а только об успешной ликвидации Люблинского сражения. Не подлежит оспариваию, что на полях Люблинского сражения лежал ключ к общей победе в Галицийской битве, но для того, чтобы в полном объеме использовать нашу победу в Люблинском сражении, требовалось заблаговременно создать нужную для сего группировку; таковой же могла быть только выше нами разсмотренная, так как раствор в ней стратегических клешей был настолько велик, что мог дотянуться на обоих флангах до р. Сана раньше, чем главные силы Австро-Венгерских армий, дравшихся к северу от Таневских лесов, могло бы его достичь. С другой стороны, и силы, собранные для подобного маневра, оказались бы достаточными. Считая XXII арм. корпус, силы 9-й и 4-й армий достигали 18 пех. дивизий, а силы 5-й и 3-й армий - 22 пех. дивизий, всего 40 пех. дивизий. Против них действовали бы 28 1/2 пех. дивизий. Для скорейшей же успешной ликвидации (до 23 августа/5 сентября) Люблинского сражения Штаюз мог разсчитывать лишь на 9-ю (без XXII

[25]

арм. кор.), 4-ю и 5-ю армии, что составляло силы в 28 пех. дивизий, т.е. равные силам Австро-Венгров.

При таких условиях нельзя было произвести маневр с вышеуказанным широким охватом. Оставалось только задаться очень ограниченной целью; немедленно же ликвидировать прорыв Австро-Венгров между нашими 4-й и 5-й армиями. Для этого требовалось усилить для контр-атаки левый фланг 4-й армии и оттянуть 5-ю армию с Томашевского поля сражения к северу, с целью перейти ею затем в наступление через Красностав.

Такое решение и было принято Главнокомандованием Ю.-З. фронтом. Из этого решения вытекали следующие неизбежные последствия:

• 1) Отказ от действий по западному (левому) берегу Вислы.
• 2) Направление Гвардейского и III Кавказского корпусов на левый фланг 4-й армии.
• 3) Увеличение разрыва между правым и левым крыльями Юго-Западного фронта.

Ген. М. В. Алексеев был слишком мудрым стратегом, чтобы, подчиняясь указаниям Ставки, все таки, не готовиться и к дальнейшим действиям, после ликвидации австро-венгерского прорыва между 4-й и 5-й русскими армиями. Телеграмма от 19-го августа (1-го сентября), посланная 3-й армии и приказывающая ей иметь к вечеру 21-го августа (3-го сентября) три корпуса в район Жуланец-Жолкиев-Мосты Вельке, является прямым доказательством этого. Отсюда мы видим, что ген. М. В. Алексеев делал от себя все зависящее, дабы стратегический разрыв между правым и левым крыльями Ю.-З. фронта явился бы лишь временным фактом.

Но пока, на ближайшие дни, такой разрыв был санкционирован: решающие операция на решающем крыле разыгрывалась лишь при условном участии 3-й и 8-й армий.

В этом можно убедиться прочтя директиву Главкоюза от 17(30) августа согласно которой 3-я и 8-я амии объединялись в руках ген. Рузского, причем этим армиям ставилась следующие задачи: "развить энергичное наступление и нанести удар войскам противника, действующим в районе Львов-Миколаев-Городокская позиция, сковав их свободу действия, и исключить всякую возможность выделения из них подкреплений на Северный фронт".

Проводившиеся до сей минуты планы операции были основаны на другом: согласно им, решительный акт Галицийской Битвы должен был разыграться к северу от р. Сана при совместном участии 4-й (и 9-й), 5-й и 3-й армий.

Теперь же, торопясь закончить начавшуюся Галицийскую Битву хотя бы маленьким успехом у Люблина, Штаюз как бы рвал свой фронт на два самостоятельных фронта.

[26]

Поэтому, мы с полным правом можем считать, что разрешение, данное Главным Командованием генералу Плеве отвести его главные силы, дравшиеся на Томашевском поле сражения, на три перехода назад, создавали своего рода перелом во внутреннем строении Галицийской Битвы.

Правда, как мы увидим далее, доблесть русских войск быстро излечит пессимизм Ставки, и Галицийская Битва будет продолжать разыгрываться и после 23-го августа (5-го сентября). Но торопливость в ликвидации прорыва между нашими 4-й и 5-й армиями, обусловившая осаживание 5-й армии и отказ от действий на западном берегу Вислы, окажет большое влияние на общий стратегический результат Битвы.

Галицийская Битва началась совершенно неожиданным ударом Австро-Венгров в правый фланг только что начавшей свое наступление Русской 4-й армии; неожиданность этого удара явилась результатом нашей уверенности в незыблемости сведений добытых тайной разведкой. Согласно этим, верным до лета 1914 года, данным, сосредоточение А.-В. Армий должно было производиться в Вост. Галиции (к востоку от р. Сана), имея своим географическим центром Львов. Но начальник австро-венгерского ген. штаба, генерал Конрад фон Гетцендорф, зная, что эти данные известны русскому ген. штабу, в последнюю минуту переделал весь план перевозок, с таким расчетом, чтобы главные А.-В. силы развертывались в зап. Галиции, на р. Сан, между р. Вислой и крепостью Перемышлем.

Задачей первой операции ген. Конрад поставил разбить русские армии, собиравшиеся в районе Люблина и Холма, направив для выполнения этой задачи 1-ю А.-В. армию ген. Данкля и 4-ю армию ген. Ауффенберга. Армия ген. Данкля, шедшая уступом впереди, и нанесла поражение правому флангу Русской 4-й армии в районе Красника, распространив затем свою атаку и на весь фронт почти в два раза более слабой нашей 4-й армии; 4-я же А.-В. армия ген. Ауффенберга, разбив у Замостья правофланговый корпус нашей 5-й армии, наступавшей вдоль р. Вепржа, главными силами сковала на Томашевском поле сражения главные силы нашей 5-й армии.

Превосходство сил, находившихся на стороне Австро-Венгров (общая сила 1-й и 4-й А.-В. армий достигала 19 1/2 пех. дивизий против 16 1/2 пех. дивизий в наших 4-й и 5-й армиях), увеличивалось находящимися на уступах: слева - армейской группой ген. Куммера (2 1/2 пех. дивизии) и под-ходивших из Познани герм. ландверным корпусом ген. Войрша (2 пех. дивизии), справа - XIV корпусом эрцгерцога Иосифа-Фердинанда (3 пех. дивизии). Это позволяло ген. Конраду сосредоточить для задуманного им удара между р. Вислой и р. Бугом 27 пех. дивизий. С таким полуторным превосходством в силах, ген. Конрад. имел полную возможность превратить поражение, понесенное у Красника, подставившей свой правый фланг русской 4-й армии в общее поражение этой армии.

Однако, это не произошло и русская 4-ая армия, осадив и сжавшись к

[27]

Люблину не только смогла продолжать оказывать сопротивление, но даже после некоторой передышки, перешла в успешные контр-атаки на своем важнейшем, в стратегическом отношении, правом фланге. Эту пердышку дал ген. Конрад, ошибочно оценивший первоначальную победу А.-В. войск у Красника, как окончательное поражение 4-й русской армии.

В своих воспоминаниях ген. Конрад продолжает именовать бой у Красника "Красникским сражением". Он продолжает не замечать, что, благодаря сохранившейся боеспособности русской 4-й армии, бои у Красника вместо того, чтобы представить собою законченное сражение, превратились фактически лишь в прелюдию более грандиозного сражения - сражения Люблинского. Может быть, если бы ген. Конрад, не переоценил значения и размеров первой победы и не дав передышки русским войскам, про-должал бы энергично наступать на Ивангород и Люблин, бои у Красника действительно вошли бы в Историю, как отдельное, завершенное окончательной победой А.-В. войск, сражение.

Не случилось же это по многим причинам, одной из которых явилось то, что ген. Конрад недооценивал боевые качества Русской Армии.

Наша неудачная война с Японией в 1904-05 г. г., могла, конечно, создать в Ген. штабе предрасположение к такой недооценке. Но для того чтобы этого не случилось, А.-В. ген. штаб должен был более внимательно следить за той громадной работой по исправлению недочетов, вскрывшихся на манджурских полях сражения, которая кипела в толще Русской Армии последние годы перед Мировой войной.

Недооценка своего противника доходила в А.-В. армии до крайних пределов. Для иллюстрации, напомню случай, уже приведенный мною в предыдущем томе, а именно телефонный разговор начальника Штаба 3-й А.-В. армии, полк. Пфеффера, с ген. Конрадом, во время которого пер-вый старался вырвать у второго разрешение для 3-й армии перейти в реши-тельное наступление против Русских 3-й и 8-й армий, приближавшихся с востока к р. Золотой Липе. Напомним, что на эту А.-В. армию выпадала стратегическая оборонительная задача прикрывать от вышеуказанных русских армий правый фланг развивавшейся в северном направлении, между р.р. Вислой и Бугом главной А.-В. наступательной операции.

"Пфеффер", вспоминает об этом телефонном разговоре ген. Конрад, "продолжал отстаивать свою точку зрения о наступлении с далеко поставленными целями, ссылаясь на то, что на этом очень настаивает командующий армией ген. от кав. Брудерман. На мое замечание, что при таком наступлении с широко поставленными задачами, требуется осторожность, полк. Пфеффер презрительно отозвался о противнике, сказав: - Эта сволочь уже бежит. - Я предостерег его от недооценки Русских войск, но в заключение сказал: - Если Вы уверены в успехе наступления, то 3-я армия получает свободу действий".

Прошел только день, и на Золотой Липе 3-я А.-В. армия была жестоко разбита во встречном сражении (Золочевское сражение) теми самыми русскими войсками, которые, в представлении полк. Пфеффера, уже бежали.

Из приведенной выше выдержки воспоминаний ген. Конрада может показаться, что он, предостерегая своего подчиненного от недооценки противника сам этим не грешил. Но нужно обратить внимание, что это воспомина-

[28]

ния были написаны после войны, когда карты были уже раскрыты. Не сомневаясь в точности передачи разговора ген. Конрадом, я позволю себе все-таки утверждать, что ген. Конрад тоже недооценивал своего противника. Ведь только этой недооценкой можно объяснить то, что в конце концов дал разрешение 3-й А.-В. армии перейти в решительное наступление, которое по существу нарушало цельность проводимой им в то время операции.

То, что мое утверждение верно, подтверждается и тем, что вышеприведенный разговор с полк. Пфеффером, имел место 12(25) августа. В этот день ген. Конрадом уже была сделана стратегическая

[29]

ошибка, о которой я говорил в начале этого очерка. Считая, что в боях 10/23 и 11/24 августа в районе Красника армия ген. Данкля окончательно разгромила 4-го русскую армию, ген. Конрад не потребовал от армии ген. Данкля беэостановочного энергичного продолжения движения вперед, а санкционировал перегруппировку, которая и дала столь нужную для Русских передышку в операции. Ген. Конрад совершенно не отдавал себе отчета в высоких боевых качествах Русских войск. Для этих последних Красникское сражение являлось лишь неудачной завязкой Люблинского сражения, выиграть которое в конечном результате еще не отказались ни рядовые бойцы, ни их командный состав.

Правильно оценивать качественно армию врага составляет по выражению Наполеона, "la partie divine de l'art": переоценка врага, ведущая к излишней осторожности, столь же вредна, как и недооценка его, ведущая часто к жестоко наказуемому безрассудству. Вот почему оперативное творчество хотя и не могущее в современную эпоху существовать без прочной и обширной научной базы, в конечном итоге всегда останется искусством. В лице ген. Конрада мы видим в этом отношении интересный пример. Являясь генералом высокой научной квалификации, он был лишен в тоже время дара интуиции. Он был ученым, но не был художником. Полководцы же во все времена должны быть одновременно и тем, и другим. Несмотря на то, что будущая война становится все более и более научной, только что высказанное требование все таки остается в силе. Различие с прежними эпохами будет заключаться лишь в том, что ранее полководец мог быть только художником, будучи лишь самоучкой в области военной науки. Теперь же, оставаясь по-прежнему художником, он должен быть одновременно и военным ученым.

Только отсутствием "художественного чутья", может быть объяснено поведение всесильного Нач. Штаба A.-В. Главного Командования в разсматриваемые нами дни.

"Введенный в заблуждение хвастливыми донесениями и докладами ген. Ауффенберга и чинов его Штаба, ген. Конрад предполагал Русскую 5-ю армию ген. Плеве настолько разбитой, что считал возможным оттянуть с Томашевского поля сражения большую часть сил Ауффенберга с тем, дабы ударить ими в правый фланг наступающей на Львов русской 3-й армии.

Подобный маневр 4-й А.-В. армии предусматривался планом войны. Ho для его совершения непременно требовалось нанесение русским 4-й и 5-й армиям решительного поражения, лишившего бы их маневренной способности на все время новой операции 4-й А.-В. армии против левого крыла рус. Ю-З. фронта. Ген. Конрад, повидимому, считал, что победы над рус. 4-й армией в "Сражении у Красника" и над русской 5-й армией в "Сражении у Комарова", выполнили эту задачу. Насколько переоценивалась А.-В. Главнокомандованием "победа у Комарова", свидетельствует следующий факт. Генералу Ауффенбергу было пожаловано Императором Франц Иосифом наименоваться впредь Ауффенберг фон Комаров. Правда, весьма скоро ген. Ауффенберг-Комаров был обвинен в тенденциозном преувеличении в донесениях и отрешен от командования, но в разсматриваемые дни А.-В. Главнокомандование верило в полной мере его сообщениям.

[30]

Здесь мы касаемся одного общего психологического вопроса. Уклонение от истины в боевых донесениях распространено во всех армиях. Даже в случаях, когда мы не имеем дело с сознательным искажением истины, таковое, все таки, имеет место; доносивший всегда имеет тенденцию уменьшить неудачу своих войск и в то же время преувеличивать их успех. Поэтому, старший начальник должен всегда иметь это в виду и принимать все доступные ему меры для постоянной личной или через офицеров своего штаба проверки происходящего на фронте. Но и этого мало, и мы возвращаемся здесь опять к необходимости того, чтобы военачальник обладал даром интуиции. Несомненно, что боевой опыт и глубокое знание вверенных ему войск и в особенности их начальников облегчают проявление этого своего рода психологического чутья. Возможно частое личное общение с подчиненными начальниками является также необходимым условием для этого. Между тем, одно из примечаний в воспоминаниях ген. Конрада показывает, что последний не любил непосредственного общения и предпочитал руководить операциями, если можно так выразиться, чисто "бюрократически"... Это примечание сопровождает изложение вышеупомянутого телефонного разговора ген. Конрада с начальником штаба 3-й А.-В. армии полк. Пфеффером, в котором последний вырвал у первого разрешение перехода этой армии в решительное наступление. "Впоследствии", пишет в этом примечании ген. Конрад, "по возможности избегал подобных непосредственных переговоров и строго придерживался установленного пути сношений через начальника оперативного отделения или одного из чинов этого отделения".

Часто "канцелярский" метод оперативного управления, которого придерживался ген. Конрад, отрывал его от ощущения реальной обстановки; в таких условиях он легко мог подпасть под влияние тенденциозных донесений, отвечающих его собственным пожеланиям. Общеизвестное свойство - видеть то, что хочешь, а не то, что происходит в действительности - имело здесь все данные проявиться во всей силе.

Так и случилось. В 2 часа дня 18 (31) августа, вслед за донесением штаба армии ген. Ауффенберга о продвижении вперед наступавшего в центре на г. Комаров, VI-го А.-В. корпуса, последовал телефонный доклад начальника оперативного отделения этого штаба полк. Зоос.

"По моему мнению", формулировал полк. Зоос свое заключение о состоянии русской 5-й армии, "нужно ожидать полного развала находящихся против нас русских сил"...

А между тем, в то время, когда происходил этот телефонный разговор, XIX русский корпус совместно с 4-й и 5-й Донской каз. дивизиями разбивает группу Эрцгерцога Петра (две пех. и одна кав. дивизии), пытавшуюся закончить глубокий охват правого фланга главных сил ген. Плеве, дравшихся на Томашевском поле сражения. Эта победа ген. Горбатовского (командира XIX арм. корпуса), совершенно ликвидировавшая глубокий охват правого фланга главных сил армии ген. Плеве, являлась результатом искусного маневра, состоявшего именно в том, что ген. Горбатовский сняв свои войска с позиций перед г. Комаровым, собрал сильный кулак на своем правом фланге, которым жестоко ударил по А.-Венграм.

[31]

Перед г. Комаровым и в самом Комарове оставались лишь ариергарды и часть санитарных учреждений, которые не могли быть эвакуированы вследствии того, что глубокий вражеский охват правого фланга XIX корпуса за-ставил этот корпус откинуть свой коммуникационный путь в тыловой район соседнего V-ro корпуса. Арьергарды XIX а, корпуса, задерживая на-сколько возможно, наступавший на г. Комаров VI А.-В. корпус, осаживая на новую позицию, избранную к востоку за г. Комаровым. Это продвижение вперед VI-го А.-В. корпуса, захватившего г. Комаров и внушило ген. Ауффенбергу и его Штабу мысль о полной победе над русской 5-й армией.

Доклад полковника Зооса заканчивался предложением, которое жаждал услышать ген. Конрад. Нач. опер. отд. штаба 4-й армии докладывал о возможности с завтрашнего же дня оставить для преследования "разбитой" русской армии четыре пех. дивизии, все же остальные повернуть на юг и двинуть в район Жолкева.

В ночь на 19-ое августа (1-ое сент.) армия генерала Плеве действительно начала свой общий отход на север. Как мы знаем, это было со-всем не отступление разбитой армии, а выход победоносной армии из сковывающего ее боя для производства нового стратегического маневра. Но в предвзятом мышлении Штаба 4-й А.-В. армии, полученные от своих войсковых начальников донесения об этом отходе русских преломилось в "бегство Плеве". Австрийская оффициальная история и до сей поры остается в этом уверенной, в чем можно убедиться, прочтя эти слова (die Flucht Plehwes) на стр. 256 ее 1-го тома... Если поражение, которое нанесли через несколько дней частям той же А.-В. Армии "убежавшие" с поля сражения войска ген. Плеве, до сих пор не внушило австрийским историкам сомнения в действительности так ими называемой "Комаровской победы" то тем менее этого можно было ожидать от непосредственных участников самого сражения. Они хотели верить в свою полную победу и создали себе "картины", против чего предостерегал полководцев Наполеон.

Таким недостатком грешил и ген. Конрад; его склонность к чисто "канцелярскому" способу управления, отрывая его от ощущения реальностей обстановки, могла только усилить этот недостаток. Поэтому, является совершенно естественным, что, когда в 9 час 30 мин. вечера 19 августа (1 сент.) он получил донесение Штаба 4-й армии, что неприятель находится в полном отступлении, ген. Конрад решил, что момент для задуманного еще его планом войны маневра наконец наступил. Он сейчас же посылает ген. Ауффенбергу телеграмму, приказывающую, оставив для преследования ген. Плеве лишь строго нужные для сего силы, со всей остальною армией повернул на юг с тем, чтобы головы колонн были бы к 21-му августа (3 сент). на линии Унув-Белжец. Направление дальнейшего наступления должно было ориентироваться на фронт Немиров-Магиров, эшелонируя обозы и тыловые учреждения на запад к линии Ярославль-Лежайск.

Австрийская оффициальная военная история очень высоко квалифицирует

[32]

предпринятый ген. Конрадом маневр. Если оценивать только с точки зрения "механики сил", он действительно может показаться поучительным. Но теперь, когда все карты обеих сторон вскрыты, нельзя не увидеть, что он был порочен в самом основании - "психологически".

Предпринимаемый ген. Конрадом маневр 4-й армии представлял собой

типичный случай действия по внутренним операционным линиям. Успешность же подобного действия требует, чтобы удар, нанесенный врагу на первоизбранном направлении, имел бы настолько эффективное действие, что бы он мог освободить руки для действий против врага на новоизбранном направлении. Без подобной предпосылки "центральный" маневр в случае

[33]

недостатка "внутреннего пространства", грозит превратиться в окружение на поле сражения.

Одновременная оттяжка с Томашевского поля сражения армии Плеве и армии Ауффенберга, в связи с отказом Русского Верховного Командования от операции на Познань, радикально изменяют стратегическую группировку на театре Галицийской Битвы. Это лучше всего видно из сопоставления таблиц №2 и №3.

Сравнительное изучение этих таблиц показывает, что Галицийская битва началась при большом превосходстве сил Австро-Венгров к северу от полосы Таневских лесов. Направленные сюда 26 А.-В. и 2 герм. пех.

[34]

дивизии могли быть встречены всего 16,5 рус. пех. дивизиями. Зато к востоку от Львова, наступавшие русские 22 пех. дивизии могли быть встречены всего 13,5 дивизиями.

После отданных с 16(29) августа по 19(1 сентября) распоряжений главными командованиями сторон, стратегическая группировка создавалась радикально противоположная. К северу от полосы Таневских лесов, благодаря мудрому решению Великого Князя Николая Николаевича, сила Русских доводилась до 28 nex. дивизий, в то время, как сила А.-В. понизилась до 19 пех. дивизий. Зато на Львовском "фасе" австро-венгры собирали 30 пех. дивизий против 22 пех. дивизий русских.

Таким образом, на верхах руководства обеих сторон, дравшихся в Галицийской Битве, по той или иной причине, произошла перемена в оценке стратегического значения сражения, разыгравшегося к северу от полосы Таневских лесов. Русское Верховное Главнокомандование, как мы знаем, переносит сюда свою главную ставку. Австро-Венгерское же Главное Командование снимает отсюда свою главную ставку и переносит ее на Львовский "фас".

Кто окажется правым - Великий Князь Николай Николаевич или генерал Конрад фон Гетцендорф? Исход Галицийской Битвы совершенно определенно ответил на этот вопрос. Сейчас же мы имеем право сделать один несомненный вывод: разсмотренный нами перелом в руководстве Битвою на обеих сторонах не мог не вызвать перелома в самом ходе битвы.

[35]