Выборы кончены. Делопроизводство комиссии опечатано и отослано в следующую проверочную инстанцию. Уже вторая половина ноября.

[122]

Леванид видит, что армия умерла. Неразбериха кругом невообразимая. Солдаты стремятся узнать правду о большевиках, об их намерениях. Командование и комитеты по мере сил и возможности этому мешают, но управлять солдатами они уже не могут.

Леванид спешит использовать свои отпускные документы и вместе с несколькими другими офицерами уезжает из полка.

"Так крысы бегут с тонущего корабля, думает Леванид.-Но ведь и команда покидает судно, если ясно, что оно неизбежно погибнет". Оставаться в армии для сохранения армии - бессмыслица явная, армия уже умерла; а для чего же еще сидеть в этой толпе оголтелых и враждебно настроенных по отношению к офицерам людей?

Леванид едет и всю дорогу изо всех сил бьется за места в поезде. Энергии у него хоть отбавляй и он невероятно быстро приезжает в Москву. Расстояние Сатанув - Москва Леванид покрывает в четверо суток, из них двое с половиной суток -скорый поезд Киев - Москва. Для конца 1917 года это рекордная скорость. Перегон Киев - Москва Леванид едет в четырехместном купе первого класса, на красном бархате. Но в купе едут с вещами одиннадцать офицеров, и один, Леванидов, денщик. Проход между лавками заложили вещами, устроили нары. Спать приходилось поперек нижних лавок, на верхних по два человека. Вход и выход через окно. Для облегчения в окно выбрасывали веревочное стремя, за которое подтягивали. Дверь в коридор закрыта, он занят солдатами, они не дают ее открывать.

Но вот наконец Москва.

Леванид приехал в Москву в трех парах погон и при оружии. Он сохранил эти высокоценные украшения: как бы то ни было, а он приехал домой живым и здоровым.

Дома.

Да полно, дома ли? Леванид почти не узнает родных. Те, да не те. Нервно он издерган до крайности. Последнее столкновение с вооруженной толпой солдат во время выборов в учредительное собрание потрясли его до основания. Ему хочется замолчать, отдохнуть, разобраться в сумбуре, творящемся вокруг и в нем самом.

За или против большевиков?

Всем своим существом Леванид им сочувствует, их ненависть к попам и религии удовлетворяет его в высшей

[123]

степени. Но их травля всех его близких, их классовая противоположность останавливает его. Сиди и жди.

А кругом отношение к большевикам определилось. "Ущемленные" саботируют, отказываются от советской службы. Ненависть и ненависть не за страх, а за совесть.

Окружающие требуют от Леванида присоединения к их точке зрения, а Леванид этого сделать не может.

Дома это вызывает бурю возмущения. Леванид предлагает не говорить на политические темы, но разве в конце 1917 года это возможно. Леванид пробует принять на себя роль оракула и, дав ответ, уклониться от его обсуждения.

Но и это не удается.

С ним спорят, а на самом деле попросту требуют немедленного присоединения к установившейся в семье чисто обывательский точке зрения. Главное, Леваниду не дают отдохнуть.

Дело кончается крупным скандалом:

- Зачем возражаете? - кричит Леванид, стуча кулаками по столу. - Вам интересно мое мнение - вот оно, сколько раз просил не возражать и не спорить. Я с вами все равно не согласен и сам никогда не спорю. Не видите разве, что и сам я ничего не понимаю, что я устал, что я хочу отдохнуть.

Он убегает в свою комнату и почти две недели сидит в ней. Отдыхает от людей.

Но кругом живут живые люди. То-и-дело в комнату Леванида, как офицера, являются, врываются вооруженные отряды и обыскивают. Леванид пробует с ними беседовать, но ничего из этого не выходит. Обыски лишь увеличивают нервозность.

Но несмотря на обыски, в доме существует Калединская станция. На нее ежедневно пестрым карнавалом являются ряженые офицеры. Из-под солдатских папах глядят чисто выбритые и надушенные гвардейские лица. Из-под солдатских простых полушубков торчат шикарные галифе тонкого сукна и отлично вычищенные хромовые сапоги со шпорами. Боевые товарищи Леванида, те что в Москве один за другим едут на юг. Зовут и его.

Но после всего пережитого Леванид не может и не хочет воевать против восставшей за свои человеческие права "серой скотинки". Успех белых ему несимпатичен, да и не верит он в их успех.

[124]

Леванид делает отчаянную попытку - пробует самоопределиться направо. Начинает писать статью: "Так было, так будет".

"Ничто не изменилось, - пишет он, - тюрьма осталась тюрьмой, произвол - произволом, насилие - насилием. Только виселица заменена расстрелом..." а сам чувствует что все написанное - ложь, фальшиво до основания.

Из этого самоопределения направо и на этот раз у Леванида ничего не вышло, как не выходило много раз и впоследствии.

Не знал Леванид тогда, что с ним случилось то, что случилось одновременно с десятками, сотнями молодых интеллигентов и что описано пока, главным образом, во французской послевоенной литературе. Заглянув в лицо войны, непосредственно приняв в ней живое участие в качестве рядовых бойцов, молодые интеллигенты Запада, так же как и Леванид, навсегда потеряли вкус к либеральной болтовне, к пустому треску слов о правах человека, о свободе, равенстве и братстве. У Леванида, как у всех у них, появился интерес к конкретным способам прекращения наличных социальных и экономических безобразий.

А кругом Леванида живут люди, не пережившие и даже не представлявшие размера нравственного потрясения, пережитого Леванидом. Для них громкие либеральные фразы и были всегда и остались, тоже, повидимому, навсегда, самым милым, самым дорогим.

Непонимание воцарилось полнейшее. В то время Леванид не был знаком с французской послевоенной литературой. Он переживал все это как свою личную катастрофу, и катастрофа эта заставила его бежать из дома. Куда - не все ли равно.

Раз как-то увидел Леванид на стене в магазине Экономического общества офицеров объявление:

"Московская биржевая артель ответственных служащих, по договору с Моссоветом, приглашает бывших офицеров на службу в Архангельск в качестве ночных сторожей для охраны складов военного имущества". Леванид зашел, поговорил и, не говоря никому ни слова, подписал конктракт.

И 2 января 1918 года уехал.

[125]