Скоро полку снова собираться на позицию. Леваниду не хочется до чорта. Бессмысленность лишений ясна. Армия не просуществует и двух месяцев, разбегутся солдаты. Леванид начинает мечтать о бегстве с фронта. Уезжают буквально все. Из трех старых докторов остается один старший, он тоже уезжает на-днях.

- Не упускайте последнего случая, - говорит он, - я вам мигом двухмесячный отпуск по болезни устрою, а к тому времени, сами видите, все уже с фронта разбегутся.

Леванид дает согласие, оформляет отпуск, однако уехать пока что он не может: его и избрали и назначили, несмотря на его протесты и отказы, председателем комиссии по выборам в учредительное собрание.

Уже известно, что Временное правительство пало, что власть в руках большевиков. Но корпусный комитет из меньшевиков и эсеров, с которыми у Леванида ладу нет никакого, задерживает все подробности, не передает и распоряжений нового правительства. Комитетчики действуют не хуже, чем генералы, задерживавшие сообщение о февральском перевороте.

Но тут помогли немцы. Они довольно регулярно снабжали Леванидов полк ежедневной газетой "Новость". В номере от 11 ноября были помещены относительно подробные сведения о перевороте.

Когда впоследствии солдаты узнали о заградительной работе корпусного и других комитетов, они были возмущены до крайности. Попытки организации "всех демократических элементов" потерпели крах. 41-й корпус выказал чрезвычайно сочувственное большевикам настроение. Пока что Ленин для Леванида и для солдат загадка. Никто ничего о нем не знает, кроме анекдота о запеча танном вагоне, да сообщений редких большевистских газет. Ленин чарует солдат обещаниями немедленного мира. Леванид читает большевистские газеты и многое в них кажется ему наивным до нелепости.

[119]

Он молчит, он чувствует, что в стране наступила полоса хаоса, из которой возникает какая-то новая власть. Как, когда и какая - неизвестно. Но что это будет, он уверен. Процесс же создания новой власти - процесс длительный и трудный. Размышляя на эти темы, Леванид подготовляет организацию выборов в учредительное собрание. Леванид живет вместе со всем президиумом комиссии по выборам, всего три человека, в отдельной халупе. Роту он уже сдал.

При выселении из найденной халупы группы вновь прибывших прапорщиков, Леванид встречает среди них одного товарища по юнкерскому. Вот бы только когда Леванид попал на фронт, не возись он там с разными идеями.

Группа этих прапорщиков сплошь боевые унтер-офицеры, подпрапорщики, фельдфебеля постоянной службы. Шкуры, - как их зовут солдаты. Их наспех произвели в офицеры. Они наглы, необычайно горды погонами. Все они, вне всякого сомнения, будущие кадры белогвардейщины. Для них потеря погон - катастрофа. Наконец помещение для комиссии найдено и налажено. Избирательная урна сделана из ящика и вся покрыта печатями. Окна и двери опечатаны наглухо, кроме одной двери: она будет распечатываться каждый раз при входе комиссии перед заседанием и запечатываться при уходе комиссии после закрытия заседания.

Халупа каменная - кулацкая.

Наступают выборы. Они идут в целом однообразно. Придя после комиссии домой, Леванид иногда садится помечтать. Как дико все. Еще в феврале этого года был на свете "благочестивейший и самодержавнейший" государь-император, а теперь ноябрь - протекло всего девять месяцев, верховная власть в руках большевиков. Стоит Леваниду закрыть глаза, и действительность исчезает, все возвращается на место. Нутром политические события последнего времени не пережиты.

Так воспринимал события молодой и очень "левый" Леванид. Каково же было людям старших поколений и правых взглядов. Понятно, что они и негодовали и ненавидели. Во время выборов Леванида два раза чуть-чуть было на штыки не посадили. Оба раза проходившие маршевые роты, и оба раза за отказ допустить к участию в выборах.

Оба раза было одно и то же, и оба раза Леванида

[120]

спасали пришпандоривающие его идеи, с одной стороны, и известное знакомство с самым механизмом пришпандоривания идеями - с другой.

Первый, и потому самый опасный, случай произошел с ротой татар. Получив решительный отказ Леванида допустить роту к участию в выборах, так как списки роты с формальной стороны были составлены совершенно неправильно, представители роты пришли в страшное волнение:

- Мусульманин на фронт, - кричали они, - мусульманин идет! Мусульманин голосовать, мусульманин не дает?!

В страшном волнении они выскочили на крыльцо халупы, и сейчас же произошел летучий митинг. Что они говорили на своем языке - неизвестно; но Леванид еще не успел осуществить своего намерения, выйти к ним и поговорить, как уже толпа разъяренных солдат решила, что единственным препятствием к выполнению их "гражданского долга" является председатель комиссии. Отсюда грозные, яростные крики:

- На штыки его!...

Солдаты с винтовками и с примкнутыми штыками ворвались в комнату комиссии. И тут произошла сцена, отчасти сходная с так хорошо описанной у Толстого сценой избиения Верещагина в присутствии Ростопчина.

Ворвавшись в комнату, передние ряды солдат, которые естественно должны были стать исполнителями революционного решения, стали расползаться по стене комнаты. Вид неподвижно сидевших членов комиссии на них подействовал. Но задние в коридоре яростно напирали и орали: - На штыки его, нечего разговаривать! По счастью, дверь была маленькая и коридорчик вел к ней узкий, - комната поэтому заполнялась солдатами крайне медленно. Зато и была эта комната не слишком большая - длиной аршин семь, из которых три занимал стол и сидевшие за ним члены комиссии. По мере наполнения комнаты, грозные крики начали раздаваться уже не в коридоре, а в задних рядах солдат, набившихся в самую комнату. Передних подбадривали задние и не только криками, но и нашептыванием и подталкиванием. Движения солдат становились все импульсивнее, они начали подбадривать себя громкой руганью.

- Мать, мать, мать, мать!... - посыпалось вдруг, как из решета.

[121]

И вот, молодой толстый татарин с удивительно белой кожей и нежнорозовым румянцем на щеках, начал выкликивать полным голосом, почти вопить:

- Мусульманин на фронт, мусульманин идет! Мусульманин голосовать, мусульманин не дает!?

- Молчать! - заорал вдруг Леванид, пришпандоренный, обожженный мыслью, что через секунду гибель - конец... - Вы что пришли, убить меня? Да? Так нате, убивайте!

Леванид широким жестом протянул солдатам заряженный наган, держа его за дуло, к солдатам ручкой. Солдаты попятились и замолчали.

- Ну, что же? В чем дело, чего вы стесняетесь? И опять в ответ гробовое молчание.

- А знаете ли вы, товарищи солдаты, где вы сейчас находитесь? Здесь создается впервые в России истинно народная власть, здесь происходят выборы в учредительное собрание. Как же смели вы ворваться сюда с оружием в руках и грозить мне, председателю комиссии по выборам в учредительное собрание!

- Да мы ничаго, мы так. Нам только бы объясниться, - забормотали смущенно солдаты.

- Что-о-о-о? - заревел Леванид, поняв, что победил. - Объясняться всей ротой, с винтовками в руках, с площадной бранью...

- Вон отсюда, мать, мать, мать, мать! - снова заревел Леванид вдруг, стуча ручкой нагана по столу, потеряв от бешенства всякое самообладание.

Солдаты растерялись, молча стали пятиться и уходить, и когда они ушли, Леванид сел и увидел бледные лица своих товарищей по президиуму. Товарищи смотрели на Леванида с восхищением.

- Придется закрыть на сегодня комиссию, эти фокусы даются недаром, надо отдохнуть.

[122]