Дисциплина исчезла, исчезла не только среди солдат, но и среди офицеров.

Как-то на земляных работах Леванид командовал отрядом в две роты.

Работы производились в лесу, в той нейтральной зоне, шириной от шести до двадцати километров, которая простиралась между немецкими линиями и нашими. В сторону немцев были выдвинуты два взвода в редкую цепь.

Леванид с одним младшим офицером сидел в какой-то маленькой случайной землянке между цепью и работающими взводами. Работами командовал непосредственно другой ротный. Ночь была темная, мокрая, холодная. Что почудилось правому флангу заградительной цепи - неизвестно, только вдруг там, на правом фланге, затрещали винтовки. Цепь открыла беглый огонь. Прибежал фельдфебель:

- Господин прапорщик, говорят - немцы наступают.

- Прапорщик Демин, - говорит Леванид, - пойдите с фельдфебелем, проверьте.

- Теперь свобода, - отвечает прапорщик Демин, - идите сами, если хотите, я не пойду. Пусть фельдфебель сходит.

- Если господин прапорщик отказывается, я тоже не пойду, - говорит фельдфебель.

Леванид вынул наган и, положив локоть на стол, прицелился в лицо Демина:

- Я считаю до трех, по счету три - я вас застрелю.

- Вы не имеете права, сейчас свобода.

- Молчать, раз... два...

- Я иду, - залепетал Демин, вставая.

- Фельдфебель, при возвращении доложите мне, как вел себя при осмотре цепи прапорщик Демин.

Так воевать нельзя.

Если офицер, боясь темного леса, заставляет своего непосредственного начальника прибегать к угрозе наганом, да еще в присутствии солдата - амба.

Армия умерла.

Однажды Леванидову роту назначили на земляные ра-

[114]

боты по узкоколейке. Когда Леваниду сообщили, что рота собралась, он вышел из своей халупы и пошел на сборное место, на вершину холма перед сельской церковью.

Площадка была не очень большая, обнесена, как везде в той местности, плетнями. Середина торчала пупом, и верхушка пупа была голая, вытоптанная, сухая. Это было место сельского схода.

Когда Леванид подошел к церковной площадке, рота толпилась на середине, на этом самом пупе, тесно друг к другу прижавшись, так что со стороны она представляла небольшую пирамиду голов.

- Отчего не построены? - спросил Леванид фельдфебеля, и, не дожидаясь ответа, скомандовал:

- Станови-и-и-ись!...

Но никто в ответ на команду даже не пошевелился.

- Что же вы, оглохли? - Леванид спрашивает. - Становись живо!

И опять в ответ тяжелое молчание роты, и опять никто не пошевелился.

"Вот наконец, - мыслит он, - вот и они додумались взбунтоваться"... И тут же другой поток мыслей: "Теперь и мое дело сторона. Не надо будет и мне, Леваниду, тащиться по осенней глубокой грязи и сырости за пятнадцать-двадцать верст и потом цельй день сидеть в сыром лесу, глядя как солдаты медленно-медленно, нехотя отрывают канаву или насыпают вал".

Но удовольствия этого Леванид показывать не хочет. Он только твердо решил про себя, что разрываться он больше не будет. Надлежащей речи, которая заставила бы солдат пойти, он тоже произносить не будет. Какой смысл ему разрываться? Уже четыре роты в полку отказались итти на эту работу. Посылают его роту. Хотят использовать его личный, Леванидов, авторитет, для того чтобы отрыть сто пятьдесят саженей насыпи или канавы. Но уговорить солдат удастся даже ему, Леваниду, еще максимум один раз - сегодня. В лучшем случае и еще следующий раз. Солдаты во-время догадались взбунтоваться. Можно будет сейчас в халупу вернуться и снова засесть за чай, за разговоры и на радостях открыть банку компота эйнемского, что в полковой лавке достать удалось. Славный компот.

Но пока что надо действовать и действовать с достоинством.

[115]

- Вы не хотите строиться? - спрашивает Леванид.

- Никак нет, - отвечают солдаты. А один славный рыжебородый мужик продолжает:

- А ты, ваше благородие, на нас не серчай, - и голос его звучит мягко, дружелюбно, - мы к тебе это полное уважение имеем, а только, что нам с того, что ты у нас ротный, за всех отдуваться приходится. Другие роты откажутся, а нам нельзя: у нас господин прапорщик Леванид командир. Только мы на то больше не согласны. Бунтуемся. Вот и окоп мы вычистили, восстановили, а что толку? Во всем полку у одной роты в окопах порядок.

Два дня в....... пачкались, да одежду в грязи валяли, а что толку? Как дожди начались, так отливных канав никто чистить не стал, этот наш окоп все равно водой-то и залило. И удовольствия-то тебе от наших трудов дня на два хватило. Так ты на нас не серчай.

Леванид и не сердится. Солдаты сразу это замечают, они видят, что начальство вполне разделяет их точку зрения, однако виду не кажет и показывать не хочет.

- Я сам вас построю, - говорит Леванид, и начинает вытаскивать солдат за руки по одному из кучи и строить таким образом две шеренги.

Вытащенные и поставленные Леванидом в строй солдаты стоят как вкопанные. Недоумение полное. Такого оборота дела никто не ожидал. Остальные с изумлением смотрят, не знают что делать.

Уже Леванид выстроил таким образом человек семь-восемь, как вдруг солдаты, что-то сообразив, хватаются подруки, руки за спину, задний ряд обхватывает передних, и рота на вершине холмика превращается в живой круглый комок переплетенных тел.

Больше ни одного человека из этого клубка в строй не вытащишь.

- Что же это ты, господин прапорщик, делаешь? - резонно, с легким негодованием на Леванидову хитрость говорит тот же рыжебородый мужик. - Ты нас этак сперва построишь, а там в строю мы как бараны. Что скажешь, то и будет.

Построенные семь человек стоят.

- Господа офицеры, - обращается Леванид к двум своим постоянным собеседникам на философские темы, - вы видите, что мною приняты все меры для того, чтобы побу-

[116]

дить вверенную мне роту выполнить ее долг перед родиной, свободой и революцией...

"Не хуже любого социал-демократа говорю", думает про себя Леванид, и тут же командует своим семи жертвам:

- На пле-е-е-е-чо!

- На пре-е-е-е-во!

- Прямо-о-о-о по улице, шаго-о-о-ом... марш!

- Попрошу господ офицеров следовать за мной.

И фантастическая процессия отправляется вниз по улице, а рота остается стоять, обнявшись на холме.

До штаба полка Леваниду дойти не пришлось. Туда уже дошли слухи, что и Леванидова рота бунтует. Не прошел Леванид со своими солдатами и двухсот шагов вниз по улице, как увидел командира полка с двумя спутниками.

- Что это такое? - улыбаясь глазами, но делая сердитое лицо, спрашивает командир полка.

- Господин капитан, - рапортует бесстрастно Леванид, - это все люди из моей роты, осознавшие свой революционный долг в отношении отрытия ста пятидесяти саженей насыпи и канавы для узкоколейки.

Командир полка смотрит в глаза Леваниду. Он стоит несколько выше на сухой тропинке, он понял, что дело погибло, погибло безнадежно.

- Я пойду лично уговорю роту, - говорит командир полка.

- Слушаюсь, господин капитан.

И оба понимают, что итти с уговорами в роту Леванида, которую сам Леванид уговорить не смог, или не захотел, командиру полка, да еще именно этому самому штабс-капитану, совершенно бесполезно.

Но все же Леванид подает команду. Семь человек солдат "заходят правым плечом вперед" и идут назад.

Холодное заходящее осеннее солнце одинаково ласково освещает и церковь, и халупы, и шествующих солдат с офицерами, и огромные черные пятна только что запаханной крестьянами под пар помещичьей земли. На холмах кругом блестят яркие зеленые полосы озимых.

На площадке перед церковью уже успели устроиться по-домашнему. Со своего холмика солдаты видели встречу Леванида с командиром полка. Солдаты видят, что командир полка и Леванид идут к ним. Понимают, что будут

[117]

новые уговоры. Но они твердо решили не итти и потому для храбрости начинают садиться на землю, а те, кто сидел - растягиваются.

- Встать! - командует Леванид.

Улыбаются солдаты, но сохраняют позы кейфа. У них на вершине сухо, кто сидит - продолжает сидеть, кто лежит - остается лежать.

Этого офицерское начало Леванида стерпеть не может:

- Встать! мать, мать, мать, мать!... - ревет Леванид. Испуганные и еще более изумленные и смущенные ставшим уже непривычным окриком, солдаты быстро встают.

Эти окрики позволяет себе в полку один Леванид, других разорвут. Своеобразная привилегия.

Построить роту нет возможности, командир полка это видит и на вопрос Леванида: "Прикажете построить роту, господин капитан?" отвечает:

- Нет, не надо, ведь у нас маленький митинг. Он обращается с речью к солдатам.

Леванид слушает и изумляется: здорово подучился говорить капитан за эти месяцы. Но в общем речь бледная, слова ненужные и ясно, что ничего не выйдет. Несоответствие аргументов и вывода разительны-комичны: родина, революция, свобода, долг свободного гражданина - это аргументы, ройте сто пятьдесят саженей канавы - это вывод. Какие же слова, какие аргументы придется приводить в тот день, когда от этих людей потребуется смертная боевая работа?

Изредка из этих рядов раздается:

- Да ты не стара-а-ась, нипочем не пойдем...

- Вот-те крест, не пойдем, - поддерживает другой голос.

Капитан видит - дальнейшее словоизлияние является унижением. Злость на тех, кто стоит у власти и не умеет ни кончить войну, ни продолжать, охватывает его душу:

- Распустите роту, прапорщик, - говорит он, - я донесу, что в моем полку от этой работы отказались пять рот. Дальнейшие попытки, - добавляет он уже лично Леваниду, - ни к чему не приведут. Пускай ударники отдуваются...

И офицеры небольшой кучкой отрываются от "взбунтовавшихся рабов", по крылатому слову "социалиста" Керенского.

[118]

Они грустно идут по улице. У входа в Леванидову хату, молча пожав руки, расстаются.

[119]