Леванид не участвовал в отходе русской армии, вошедшем в политическую и военную историю под названием Тарнопольского прорыва, но он знал, что отход начался именно в районе 74-й дивизии. После начала отхода на головы солдат были пролиты ушаты ругани, брани и оскорблений. Совершенно забыто было сообщение Ставки от 19 июня, в котором говорилось:

"Юго-западнее Брзежан после артиллерийской подготовки наши войска атаковали сильно укрепленную позицию противника, и после упорного боя, местами овладели ею. За день 18 июня захватили в плен девять офицеров и тысячу семьсот германцев, австрийцев и турок. Некоторые из наших частей потерпели большие потери, особенно в офицерском составе".

И вот эти же самые "герои" вдруг оказались "трусами", "подлецами" и "прохвостами".

Леванид в свое время в госпитале сильно горевал над рядом сообщений, посвященных Тарнопольскому прорыву. Его всегда интересовала подлинная картина этого отхода. Вот почему он использовал длинные и скучные дни пребывания в резерве для выяснения этого вопроса путем опроса офицеров и солдат как своего, так и соседних полков. Вот что ему удалось выяснить:

Отход начал полк Леванида, тот самый 293-й пехотный

[108]

Ижорский полк, который 18 июня, при личном участии Леванида так дружно пошел в бой и прорвал фронт немецкой укрепленной полосы. Настроение в полку переломилось в ночь на второй день боя.

Солдаты не выдержали ужаса ночного пребывания в чужих окопах и стали отбегать назад, а удержать их наганом на месте офицеры не могли. Таким образом, к утру второго дня, т.е. к утру 19 июня, русские оказались опять в исходной позиции.

А между тем, как стало потом известно, немцы уже эвакуировали Брзежаны и хотели отойти до реки Сан.

На утро по полку был объявлен приказ начальника дивизии. В нем хвалили все полки, ругали один 293-й Ижорский за то, что он слишком далеко вырвался вперед, нарушив "общее планомерное выступление".

Нечего и говорить о нелепости этого приказа: когда ломают фронт, кто-нибудь да ломает его первым.

Справа от боевого участка Ижорского полка был Лысонский лес и в нем редут. Его штурмовали заамурцы, но взяли лишь три-четыре линии из семи. Налево чехи брали другой редут.

Ижорский полк шел в просвет между редутами под перекрестный пулеметный огонь с обеих сторон, не считая сопротивления семи линий "простых" окопов и штыкового сопротивления немецкой пехоты.

Приказ начальника дивизии заканчивался назначением новой атаки в одиннадцать часов утра 19 июня. Собрали митинг.

Приказ вызвал бурю возмущения. Один поручик, слегка контуженный накануне, не пожелавший оставить строя для того, чтобы участвовать в дальнейшем бою, в истерической речи призывал возмутиться против начальства, не умеющего ценить боевую работу. Говорили и другие. Почва для отказа от продолжения боя была слишком благодарной. Потери в бою накануне были слишком велики. Уже был известен отказ 1-го гвардейского корпуса, который должен был итти в прорыв, сделанный 41-м корпусом.

Ночная канонада, грохот которой не давал спать раненому Леваниду в Телятино, произвела свое дополнительное действие. Полк отказался итти в наступление.

Ведь и 1-й гвардейский корпус взбунтовался на митинге в ответ на вопрос, поставленный командованием:

[109]

- Угодно ли вам, товарищи солдаты, совершенно добровольно итти сейчас туда на запад, где земля дрожит от грохота орудий, треска разрывов и тактакания пулеметов, и откуда вот уже два часа тоненькой цепочкой бредут и едут на носилках и повозках десятки свежеискалеченных людей?

Конечно, митинг 1-го гвардейского корпуса отказался от участия в бою.

Дальше в Леванидовом полку дело пошло именно так, как когда-то в своей речи к офицерам предсказывал командир полка: по полку поползли панические слухи, что немцы подвозят газовые снаряды и вот-вот начнется обстрел, от которого никому не уйти, так как немцы, мол, изобрели, какой-то новый газ. Отсюда паническое стремление уйти в тыл куда-нибудь с Утюга, к линиям окопов которого так хорошо пристрелялся немец. Остановить распространение этих слухов угрозой расстрела не было никакой возможности.

Командование полка растерялось. Командир полка "вдруг" "заболел" и уехал в тыл, передав командование. Это деморализовало офицеров. И вот, недели через две после боя солдаты сговорились, собрались и ушли в соседние две деревушки Комарувку и еще какую-то, кажется, Дубче. Офицеры остались в окопах одни.

Немец не наступал, боя не было. За солдатами 293-го полка проделали то же солдаты соседних полков. Фронт обнажился, немец не наступал, наоборот, он заканчивал плановую эвакуацию Брзежан.

Посидев по своим землянкам, офицеры к концу дня ушли за солдатами в то же самое Телятино. Фронт оказался открытым.

Тогда командование додумалось издать приказ об отступлении по тому плану, который был, как всегда, разработан накануне боя 18 июня на случай неудачного исхода наступления и перехода немцев к активному образу действия.

Нескладными толпами стала отступать никем не теснимая армия. Начдива кажется опять сменили. Новый начдив, человек суровый и властный, как рассказывали, врывался верхом в колонны отступающих, ругая их самыми последними словами, иногда пускал в ход нагайку. Переконфуженные бессмысленным паническим бегством, солдаты не

[110]

оказывали никакого сопротивления. Кое-какой порядок в отступающих полках был восстановлен. Комитеты бездействовали. Немцы издали следили за отходом, высылая кавалерийские разъезды.

Тяжелые сцены происходили на вокзале в Козове, где артиллеристам приходилось бросать свои орудия. Артиллеристы пытались нанимать пехоту за деньги для погрузки тяжелой артиллерии на платформу. И все же, не то две, не то три из четырех двенадцатидюймовых гаубиц остались немцам из-за полной дезорганизации пехоты.

Может быть, отход начал и не Леванидов полк, а соседний, а Леванидов 293-й полк присоединился, это обстоятельство очень трудно выяснить.

А Ставка писала в сообщении, опубликованном во всех газетах 8(21) июля 1917 года:

"В десять часов 607-й Млыновский полк, находившийся на участке Боскув-Монаюв в том же районе, самовольно оставил окопы и отошел назад. Следствием чего явился отход и соседей, что дало возможность противнику развить свой успех. Наша неудача объясняется в значительной степени тем, что под влиянием агитации большевиков многие части, получившие боевой приказ о поддержании атакованных частей, собирались на митинги и обсуждали - подлежит ли выполнению приказ, причем некоторые полки отказывались от выполнения боевого поручения и уходили с позиции, без всякого давления со стороны противника.

Усилия начальников и комитетов побудить части к исполнению приказа были бесплодны".

И еще одно сообщение интересовало Леванида. Сообщение ставки, появившееся в газетах от 13 (26) июля 1917 года:

"Действовавшие в районе к северо-западу от Романувки части 113, 153 и 74-й пехотных дивизий бросили позиции и самовольно ушли в тыл".

Что произошло с частями 74-й дивизии под Романувкой?

Вот что рассказывал Леваниду его приятель, старший врач, а также подтвердили своими рассказами другие товарищи, офицеры и солдаты.

[111]

В Леванидовом полку после "болезни" полковника началось междуцарствие. Командовать полком назначен был тот самый штабс-капитан, который командовал им и теперь. Но солдаты это назначение опротестовали. В результате, кроме назначенного командира полка появился еще фактический командир.

Это был боевой офицер, одинаково любимый и солдатами и офицерами. Так и жили эти два командира полка вместе в штабе; между ними розни не было.

Но на беду скоро приехал третий кандидат на пост командующего полком, полковник, кавалер Георгия и оружия, уже бывший помощником командира полка. Командование должно было перейти к нему. У солдат он был относительно популярен за добродушно-фамильярное отношение, за храбрость и за подлинную доброту.

Но у него был один серьезный порок - он был тяжело болен - у него был, повидимому, прогрессивный паралич.

В свое время он был эвакуирован по болезни и не слишком стремился вернуться. После прорыва под Тарнополем он прибыл в полк добровольцем. Установилась анархия. Солдаты из трех командиров предпочитали именно его.

Начальство ничего не могло поделать с добровольцем полковником, кавалером креста и оружия, да еще пользующимся поддержкой полкового комитета.

В результате офицерство сговорилось и изолировало его в полку, но так, что он это сам не слишком замечал. Он числился командиром полка, два предыдущих командира числились его помощниками, причем штабс-капитан фактически командовал полком, а поручик, т.е. командир полка номер второй, был его помощником. Офицеры условились между собою никаких распоряжений больного полковника не исполнять, поскольку они затрагивали хоть сколько-нибудь серьезные вопросы.

Вот сколь сложно было построено командование 293-м пехотным полком в тот момент, когда он встал на позиции под Романувкой.

- Мы стояли на позиции уже несколько дней, - рассказывал Леваниду старший врач. - В эту последнюю ночь, мочь отхода, этот больной человек сидел у нас в палатке. Он чувствовал себя плохо, был крайне возбужден. Говорил, что следовало бы полечиться. Я поддерживал в нем

[112]

это желание. Мы и раньше были с ним очень дружны. Парень он был славный. Вдруг он схватил трубку полевого телефона и заорал:

- Говорит командир полка, слышите.

И немедленно все ротные телефонисты ответили: "слышим".

- Передайте командирам рот мой приказ. Нас обошли, мы отходим на позиции, что намечены на пятнадцать верст назад. Торопитесь!

И бросил трубку.

- Мы попытались связаться с ротами, - продолжал рассказывать старший врач, - чтобы отменить распоряжение командира. Но в полку уже началась сумятица. Телефоны сняли.

Была ночь в лесу. Лес шумел, шел дождь, люди, объятые страхом обхода, срочно свертывали свои вещи и бежали в темноте на пятнадцать верст назад.

- Мы сидели в штабе полка, - рассказывал Леваниду другой свидетель, прапорщик Ястребов, тот самый, которого в столь нелюбезной форме отказался было назначить в один батальон с Леванидом полковник, - я исполнял обязанности адъютанта. Было совершенно спокойно, о немцах ни слуху, ни духу. На позиции этой мы уже стояли несколько дней.

Устав от томительного отхода, вымотавшего и душу и тело, мы отъедались и отсыпались. Вдруг слышим со всех сторон в лесу шаги. Выскакиваю из землянки: "Кто идет? куда? в чем дело?"

- А-а, это прапорщик Ястребов? - кричит командир 1-го батальона. - Доложите командиру полка, что роты моего батальона, согласно приказа свернулись и отходят. Только немцев мы не видели и не слышали.

- Да вы что, очумели! - кричу я. - Кто вам приказывал? Но командир батальона даже и говорить не стал.

Остановить ночью в лесу поспешное отступление, почти бегство полка, которому сообщили, что он "обойден", можно только при наличии железной дисциплины.

Ястребов вернулся в штаб, попробовал связаться по телефону, телефон не работал. Никто ничего не понимал, сидели, как оголтелые. Наконец прибежал старший доктор, все стало ясно. Остальные - соседние полки и дивизии - тоже немедленно подались назад.

[113]